Часть 13

«Пошла ты! Ты называешь это попыткой?! Убирайся отсюда!» — закричала Миа. Таби застыла в дверном проеме, прижимая руку к пульсирующей щеке. Сигналы тревоги все еще эхом отдавались в ее ушах, монотонный гул, похожий на гул стационарной кардиограммы, продолжался даже после того, как медсестры выключили аппарат. Тело мистера Хино неподвижно лежало на кровати, его лицо было безмятежным, отчего у нее сжалось все внутри. Настенные часы насмехались над ней — прошло 15 минут с начала экзаменов. «Ли», — голос Чишии прорезал пелену дымки, когда он шагнул перед ней, заслонив кровать. Его взгляд остановился на ней. «Иди. Сейчас же». Она моргнула, у нее перехватило дыхание. «Но… я не могу. Он… он умер. Я должна была…» «Забудьте об этом», — резко сказал он, не потерпев возражений, хотя в его выражении лица мелькнуло что-то нечитаемое — возможно, глубоко запрятанное беспокойство. «Бегите в экзаменационный зал. Скажите наблюдателю: если вас не пустят, доктор Чишия лично позаботится об их отстранении. Скажите это именно так. Идите». Мысли Таби метались, тревога сжимала горло. Бежать? Оставить их вот так? Она чувствовала, как обвиняющий взгляд Мии прожигает ей спину, как горечь от пощёчины. Но взгляд Чишии каким-то образом прорезал всё это. Со рыданием она кивнула, резко развернулась и помчалась по коридору. Её кроссовки шлёпали по кафельному полу. Медсёстры и врачи смотрели на неё, когда она проходила мимо, но ей было всё равно — до экзаменационного зала было пять минут бежать через весь кампус, а она уже опаздывала на 30 минут. Дождь усилился, скользя по дорожкам, когда она выбежала из дверей больницы. Сердце бешено колотилось, смесь горя, паники и отчаяния подстегивала ее ноги. Впереди виднелся смотровой центр, двери которого были закрыты. «Пожалуйста!» — выдохнула Таби, с грохотом врезавшись в двери и стуча по ним. Женщина внутри обернулась, нахмурившись. «Я опаздываю — я знаю, — но, пожалуйста, впустите меня. Доктор Чишия сказал… он сказал, что если вы не впустите меня, он лично позаботится о вашем отстранении. Пожалуйста, умоляю вас. Что-то случилось — неотложная медицинская помощь, мне нужно было помочь…» Наблюдательница замедлилась, прищурив глаза, но имя «доктор Чишия» имело вес — его репутация в этой больнице не была секретом, а его влияние — тем более. Со вздохом она приоткрыла дверь. «Хорошо. Но это крайне нетипично. Заходите, садитесь и начинайте. Никаких отсрочек». Таби чуть не упала в облегчение, спотыкаясь, вошла внутрь и нашла свое место среди рядов сосредоточенных кандидатов. Ее руки дрожали, когда она достала карандаши, бумага расплывалась от свежих слез. Вопросы роились перед ней — аритмии, этика, фармакология… И она не могла сосредоточиться. В ее памяти постоянно всплывали неподвижная фигура мистера Хино, жжение на ее щеке, звуки криков миссис Хино. Она заставляла себя писать, просто писать что угодно, ее обычная точность и внимание к деталям утратились в этом смятении. Вернувшись в палату, Чишия повернулся к семье, сохраняя при этом свою обычную профессиональную отстраненность. Миа была в истерике, мать удерживала ее, а сын расхаживал взад-вперед со сжатыми кулаками. «Что случилось?» — спросила Миа сквозь рыдания, ее глаза были покрасневшие. «С ним все было в порядке! Таби была здесь — она что-то сделала не так?!» Голос Чишии был спокойным, бесстрастным. «У господина Хино произошла внезапная остановка сердца, вероятно, осложнение его основного заболевания. Реанимационные действия были проведены незамедлительно и в соответствии со стандартными процедурами — сердечно-легочная реанимация, дефибрилляция, искусственная вентиляция легких. Вы, конечно, знаете, как это работает, Миа, поэтому я не буду вас поучать подробностями. Несмотря на все наши усилия, нам не удалось его реанимировать. Соболезную вашей утрате». Мать Мии безучастно кивнула, слезы текли ручьем, но Миа покачала головой, гнев смешивался с горем. «Таби… она…» «Она следовала протоколу», — ровно перебил Чишия, хотя внутри него мелькнуло раздражение от обвинительного тона, использованного в адрес его Таби. «Как ее лечащий врач, я беру на себя полную ответственность. Если у вас возникнут вопросы, пожалуйста, запишитесь ко мне на прием через моего секретаря. А пока пусть персонал займется организационными вопросами». Чишия задержался лишь на время подписания необходимых документов, его мысли уже устремились в экзаменационный центр. Боже, пожалуйста, скажи, что она выжила. Когда он прибыл, наблюдатель подтвердил, что ее впустили – с трудом, – но 30-минутная задержка не давала ему покоя. Это значительная часть экзамена, и ей придётся торопиться. Он расхаживал по коридору, поглядывая через маленькое окошко в зал, где ряды голов склонялись над бумагами. Таби стояла там, в самом конце, с растрепанным лицом — заплаканная, с растрепанными волосами, дрожащей рукой, когда писала. Блин. Она выглядела такой сломленной — и ему стало плохо. Он смотрел, его грудь сжимало от беспокойства, которое он больше не пытался скрыть за беспокойством по поводу её выступления. Она сильная. Она преодолеет все трудности. Но вид ее растерянности — то, как она вытирала глаза между вопросами — вновь пробудил в нем тепло, те чувства, которые он теперь неохотно принял. Экзамен тянулся бесконечно, часы тянулись, а Чишия оставалась на месте, расхаживая взад-вперед, словно часовой. Наконец двери открылись, и кандидаты начали выходить, то облегченно вздыхая, то уныло опуская руки. Таби вышла последней, отставая на несколько шагов от остальных, с опущенными глазами и бледным, опухшим от слез лицом. Она изо всех сил старалась остаться незамеченной, стремясь поскорее сбежать из здания, из больницы, от всего этого. «Ли», — небрежно произнес Чишия, переходя ей дорогу. Его голос был ровным, но он скрывал гнетущее беспокойство. «Как все прошло?» Она не остановилась, прошла мимо него к выходу, ускорив шаг. «Хорошо», — пробормотала она, голос ее дрожал от непролитых слез. «Я… я должна идти». Он последовал за ней, шагая в такт ее походке. «Подожди. Поговори со мной. Экзамен, ты...» «Просто оставьте меня в покое!» — резко выпалила она, резко повернувшись к нему лицом, но на ее лице не было гнева, только боль. И от этого у него было ощущение, будто его ударили под дых. «Ты не поймешь, ладно? Ты никогда не поймешь! Ты… ты слишком холоден, слишком отстранен, тебе наплевать на все, что не делает тебя привлекательным! Ты просто… просто придурок! Так что… так… просто отвали!» Чишия сглотнул. Он изо всех сил старался не реагировать внешне — выражение его лица оставалось нейтральным, а сглотнутый им вздох и небольшое изменение позы были едва заметны. Но в глубине души он никогда особо не верил в метафоры, хотя клялся, что чувствует, как по его сердцу пробегают занозы. Просто придурок, да? Это причиняло ему боль, гораздо большую, чем он когда-либо признался бы, подтверждая его опасения: что его отстраненность от всего и вся делает его недостойным любви. Недостойным любви для того единственного человека, которого он больше всего желал. Больно было от того, что единственный человек, о котором он позволял себе заботиться, видел его именно таким, каким он видел себя сам.