Глава 6: Фантомные боли

Калеб ушел, и тишина в камере стала давить на перепонки. Селена сидела неподвижно, прислушиваясь к затихающему гулу его шагов. Желудок скрутило спазмом — резким, подлым, напоминающим о месяцах голода в соляных копях. Она посмотрела на поднос. Серая слизь нутрипака выглядела отвратительно, но запах... в нем было что-то сладковато-химическое, обещавшее энергию. Селена медленно, превозмогая дрожь в коленях, подползла к подносу. Она не стала искать ложку — её обрубок валялся в углу как бесполезный мусор. Она запустила пальцы прямо в вязкую массу. Первый глоток отозвался острой резью в деснах — бакта и химия медотсека сделали слизистую гиперчувствительной. Она поморщилась, сглатывая ком, который стоял в горле. Вкус был синтетическим, плоским, как жеваный пластик, но она заставляла себя глотать. Пальцы раз за разом ныряли в миску, она ела жадно, почти яростно, пачкая подбородок и ладони. Когда тарелка опустела, Селена с трудом добралась до кровати. Её тело, получив порцию калорий, начало стремительно тяжелеть. Она легла на бок, подтянув колени к груди. Дыхание, еще недавно рваное и свистящее, начало выравниваться. Ресницы стали свинцовыми. Взгляд зацепился за тусклую лампу на потолке, но свет начал расплываться, превращаясь в... Тьма в камере Гнезда не исчезла — она просто сменила текстуру. Теперь это была не сталь и озон, а колючий, обжигающий холод зимней ночи в Оринфе. Селена (тогда еще Аэлина) не видела лиц — только тени, длинные и изломанные на фоне горящего камня. Запах... он был повсюду. Сладковатый, тяжелый запах свежей крови, смешанный с едким дымом дорогих гобеленов и морозной хвоей. Под её ладонями не было решетчатого пола. Была талая, грязная жижа — смесь снега и того, что еще недавно пульсировало в жилах её близких. Пальцы сводило от ледяной воды, но она не чувствовала этого. Она чувствовала только пустоту, которая разверзалась внутри быстрее, чем рушился замок. — Беги! — этот крик не был героическим. Это был сорванный, захлебывающийся хрип, оборванный резким ударом, стали о кость. Звук разрубаемой плоти — влажный, тяжелый «всхлип» — отозвался в её зубах. Аэлина рванулась вперед, её ноги скользили по мрамору, ставшему склизким от красных луж. Магия в её крови, которая всегда была теплым золотом, внезапно превратилась в ледяное пламя, выжигающее изнутри, но она не могла его выпустить. Она была слишком мала, слишком напугана. Она бежала мимо тел, которые еще вчера были её миром. Взгляд зацепился за знакомое кольцо на неподвижной руке, торчащей из-под обломков, но она не остановилась. Ледяной воздух обжигал легкие, превращая каждый вдох в пытку — точно так же, как сейчас в камере Мандалора. Потом была река. Ледяная вода Адары сомкнулась над её головой, вымывая запах гари и заменяя его оглушительной, безмолвной смертью. Течение тащило её тело, как тряпичную куклу, ударяя о камни, ломая ребра, стирая память о тепле. Она вынырнула на другом берегу — одинокий, скулящий зверек, потерявший всё. Снег падал на её лицо, смешиваясь с замерзающими слезами. Ледяная корка на берегу Адары впивалась в её щеку, но Аэлина не чувствовала боли. Чувства онемели вместе с телом. Она лежала в грязи и подтаявшем снегу, маленькое пятно золота и красной грязи на фоне безразличной ночи. Магия в её жилах едва мерцала, как гаснущий уголь в залитом водой костре. Над ней выросла тень. Она не была похожа на тех монстров, что вырезали её семью. От этой тени пахло дорогим табаком, кожей и едва уловимым, металлическим запахом хорошо смазанной стали. Тяжелый сапог из превосходной кожи остановился в сантиметре от её лица. Аэлина с трудом подняла веки. Ресницы слиплись от инея. Перед ней стоял человек. Его плащ, подбитый мехом, казался непроглядной пропастью, а взгляд — холодным и расчетливым, как у ювелира, оценивающего битый алмаз. — Смотри-ка, — голос Аробинна Хамела был мягким, как бархат, скрывающий лезвие. — Маленький выживший зверек. Он присел на корточки, не заботясь о том, что его дорогой плащ коснется кровавой каши под ногами. Его пальцы, длинные и изящные, обхватили её подбородок, заставляя смотреть на него. Холод его перчаток был страшнее льда реки — это был холод абсолютной власти. — Ты можешь сдохнуть здесь прямо сейчас, Аэлина Галатиния, — прошептал он, и в этом шепоте не было жалости. — Или ты можешь подняться, забыть это имя и стать чем-то, что заставит этот мир захлебнуться собственной кровью. Выбирай. Смерть или долг. Он не протянул ей руку помощи. Он просто ждал. Девочка, чье имя было сожжено вместе с её домом, вцепилась онемевшими пальцами в его рукав. Она выбрала ненависть, потому что на любовь у неё больше не осталось сил. Резкий, лязгающий звук раздвигаемой гермодвери ударил по барабанным перепонкам, вырывая Селену из липкого оцепенения. Она не подпрыгнула — на это не было сил. Она лишь с трудом разомкнула веки, которые казались склеенными сухой солью. Зрение подводило. В мутном мареве, прорезаемом холодным светом ламп, у порога возникли две громоздкие тени. Один — охранник, застывший в дверном проеме со вскинутым карабином, другой — медик в безличном сером халате. Они двигались быстро, беззвучно, стараясь не задерживаться в камере дольше необходимого. Короткий стук металла о металл — и на столе появился новый поднос. Ужин. Тени исчезли так же быстро, как и появились. Дверь захлопнулась, оставив после себя лишь затихающее шипение пневматики. Селена скользнула безразличным, мутным взглядом по подносу. Запах синтетической каши больше не вызывал тошноты или аппетита — он просто был частью этой стерильной реальности. Она не пошевелилась. Мысли путались, превращаясь в серый шум. Ей казалось, она лишь на мгновение прикрыла глаза, чтобы дать им отдых от едкого света... Но сознание предало её. Организм, выжатый досуха гравитацией и недавним броском, просто отключился. Она провалилась в глубокий, бездонный сон — на этот раз без сновидений, без прошлого и будущего. Просто черная, тяжелая пустота, пахнущая озоном. Калеб шел по центральной галерее, и каждый шаг отдавался тупой, пульсирующей вспышкой в паху. Он одержал верх, он восстановил доминирование в камере, но вкус этой победы был сухим и пыльным, как воздух на нижних ярусах. Его не радовало то, что пришлось применять силу против существа, которое едва держится на ногах. В мире мандалорцев это не было подвигом — это было грязной необходимостью. Наруч отозвался резкой вибрацией. Калеб активировал канал, и в шлеме раздался голос Си’вил — сухой, но с едва уловимой ноткой фатализма: «Ремонт окончен. И это... Ванда тебя ждет, в общем». Калеб выругался про себя. Короткая фраза Си’вил значила только одно: в доке сорок четыре сейчас будет жарче, чем в Кузницах. С технического мостика «Кешир» открывался во всей своей индустриальной красе. Массивный транспорт класса «Ком’рк» казался раненым зверем, опутанным змеями кабелей и силовых шин. Сверху и сбоку было видно, как ремонтные дроиды отползают от свежих заплат на обшивке, а вокруг судна разливается маслянистое марево от работающих охладителей. Калеб спустился по технической лестнице и зашагал к кораблю, чувствуя, как взгляд сотен рабочих Гнезда упирается ему в спину. Он поднялся по аппарели, и запах озона сменился тяжелым духом застарелого табака и машинной смазки. В кают-компании, прямо в кресле пилота, развернутом к выходу, сидела Ванда. Женщине было за пятьдесят, и годы, проведенные в доках, вытравили из её облика всё лишнее, оставив только сухую, жилистую силу. Её седые кучерявые волосы, стянутые грязной банданой, торчали в разные стороны, а лицо, испещренное глубокими морщинами-шрамами, было сосредоточено на планшете. Увидев Калеба, она медленно подняла взгляд. Её глаза, желтоватые от вечного недосыпа, сверкнули из-под кустистых бровей. Ванда резко встала, отбрасывая планшет на консоль, и Калеб невольно отметил, как уверенно она держится на палубе, несмотря на возраст. Она подошла к нему почти вплотную, и её голос — хриплый, прокуренный, похожий на скрежет изношенной турбины — ударил прямо в визор шлема. — Этo у кого это разговоров больше чем дела? — выплюнула она, и её палец, испачканный в невымываемом мазуте, едва не ткнул его в нагрудник. Калеб бросил быстрый взгляд на Си’вил, стоявшую в тени переборки. Та лишь едва заметно покачала головой, мол, «это не я, командир, ты сам подставился». — Не смотри на неё так! — отрезала Ванда. — Прежде чем отправлять дата-логи, потрудись почистить аудиозаписи. Весь цех слышал, как ты обсуждал мою бригаду. Ты, наверное, забыл, что мы, которые «только говорить можем», сначала проверяем все логи на возможные причины поломки и вслушиваемся в каждый звук, записанный бортовым самописцем? Скажи спасибо своей сестре, Калеб. Только из уважения к Дженне я не дала ход тех-аудиту, который твой «Кешир» явно бы провалил. И хочу тебе напомнить: лучше меня твоё корыто никто не знает. Калеб замер, глядя в разъяренное лицо Ванды через узкую прорезь визора. Тяжелое молчание в кают-компании прерывалось только гулом работающей вентиляции. — Ванда... — выдохнул он, и в его искаженном вокодером голосе впервые прозвучала не властная команда, а глухая, виноватая нотка. — Не хочу ничего слушать! — отрезала она. — Да, вот еще что. Мой рабочий день закончен. Лимит смены исчерпан, а переработки ты не оплатишь. Она полезла в глубокий карман своего комбинезона и с металлическим лязгом выудила тяжелый, потертый мультитул. Прежде чем Калеб успел что-то возразить, она с силой впихнула холодный инструмент ему в руки. — Обшивку левого вектора поставишь сам. Там осталось три панели и юстировка болтов. Инструкция в датападе. Ванда резко развернулась, едва не задев плечом Си’вил, и раздраженной, тяжелой походкой направилась к выходу. Скрежет её ботинок по аппарели стих так же внезапно, как и её крик. Калеб остался стоять посреди своего корабля, тупо глядя на мультитул в ладонях. Инструмент был липким от масла и еще хранил тепло её руки. Он медленно повернул шлем к Си’вил. Та стояла, прислонившись к переборке, и в её неподвижной позе читалось немое, ехидное торжество. Си’вил просто пожала плечами, и этот жест в тишине каюты прозвучал громче любого издевательства: «Сам виноват». Си’вил медленно оттолкнулась от переборки. Лязг её наплечника о металл прозвучал в тишине каюты вызывающе четко. Она подошла к Калебу почти вплотную, и багровый блик от мониторов скользнул по её шлему. — Ты, наверное, еще не в курсе, — её голос, лишенный через вокодер эмоций, всё же сохранял ту самую интонацию, от которой Калебу захотелось поморщиться. — Дженна прилетела с Конкордии. Калеб замер с мультитулом в руке. — Она уже забронировала стол в Кантине, — продолжала Си’вил, не обращая внимания на его тяжелое молчание. — И да, она вовремя узнала, что Ванда готовит официальный запрос на тех-аудит. Дженна уговорила её не давать ход бумагам, а просто… проучить тебя. Чтобы в следующий раз ты думал, прежде чем открывать канал связи. Калеб закрыл глаза под шлемом и сделал глубокий, долгий вздох. Фильтры свистнули, втягивая сухой воздух. Ситуация становилась всё более нелепой: его, командира «Кешира», спасает младшая сестра от ярости портового техника. Си’вил подошла еще ближе, почти коснувшись его локтя. — Я бы тебе помогла с обшивкой, Калеб, — она сделала паузу, и в её голосе прорезалось едва уловимое сочувствие, смешанное с иронией. — Но ты сам знаешь Ванду. Если она узнает, что кто-то коснулся этого редуктора, кроме тебя, она… — Да знаю я, — огрызнулся Калеб. — Знаю. Он перехватил мультитул поудобнее, чувствуя, как затекает спина. Ноющая боль в паху никуда не делась, напоминая о «подарке» от Селены. — Ладно, — Си’вил похлопала его по плечу, сухой звук удара перчатки о металл поставил точку в разговоре. — Когда закончишь, мы ждем тебя в Кантине. Дженна не любит остывшую еду и долгие ожидания. Она развернулась и направилась к выходу, оставляя Калеба одного в полумраке технического отсека. Калеб остался один в ангаре. Гул стартовых двигателей на соседних платформах вибрировал в подошвах его сапог. Он подошел к левому вектору тяги, где зияла открытая панель обшивки — месть Ванды в чистом виде. Он присел, и резкая боль в паху тут же напомнила о Селене. Калеб выругался сквозь зубы, чувствуя, как под шлемом по виску катится едкий пот. Броня мешала, ограничивала движения, пластины терлись друг о друга с противным скрежетом. Он взял мультитул. Пальцы, испачканные в масле, скользили по металлу. Нужно было совместить пазы и затянуть три стопорных болта. Работа на пять минут для техника, но для него, с ноющей травмой и дрожащими от злости руками, это превратилось в пытку. Пластина не вставала. Калеб надавил плечом, вжимая металл в каркас. Раздался сухой щелчок, инструмент сорвался, и он с силой ударился костяшками о необработанный край шпангоута. — Твою мать... — прошипел он, глядя на содранную кожу перчатки. В голове крутились слова Си’вил. Дженна. Сестра снова разгребает его дерьмо. Ему было тошно от собственной оплошности и от того, что он снова в долгу. Он затянул последний болт с такой силой, что инструмент жалобно пискнул. Работа была закончена. Грязная, нудная и унизительная. Калеб поднялся, вытирая руки о ветошь. Он посмотрел на «Кешир», затем в сторону выхода к транспортным лифтам. Впереди была Кантина. Впереди была Дженна. И он знал, что её аналитический ум препарирует его историю с «аруэти» гораздо быстрее и жестче, чем это сделала Оружейница. Калеб замер у лифтовой шахты. Неоновые отблески далекой вывески Кантины мазнули по его плечу, но звук низких басов казался ему сейчас грохотом артиллерии, бьющей прямо в виски. Он посмотрел на свои руки — мазут Ванды намертво забился в микротрещины перчаток, костяшки ныли от удара о шпангоут, а травма в паху при каждом вдохе напоминала: ты сегодня проиграл. Всем. Девчонке, технику, собственной внимательности. Идти к Дженне сейчас означало признать поражение под её сканирующим, аналитическим взглядом. Она бы считала его состояние за секунду, разложив его слабость на составляющие, как схему неисправного редуктора. Ему не нужно было сочувствие. Ему нужна была тишина. Он поднял наруч. Пальцы, испачканные в смазке, быстро набрали текст на сенсорной панели. Никаких оправданий, только сухие факты, которыми обмениваются сослуживцы: «Си, передай Дженнифер, что я сегодня не приду. Не то настроение. Скажи как есть, она поймет. Завтра увидимся». Калеб нажал «отправить», не дожидаясь подтверждения доставки. Он не хотел видеть ни ироничного «ок» от Си’вил, ни тем более встречных вопросов от сестры. Он развернулся и направился в противоположную сторону — к жилым блокам офицерского состава «Гнезда». Хромота стала отчетливее, когда адреналин схватки и ярость на Ванду окончательно выветрились, оставив после себя лишь свинцовую тяжесть в ногах. Калеб шел мимо одинаковых серых дверей, чувствуя, как стены коридора смыкаются вокруг него. Ему нужно было смыть с себя этот день. Смыть мазут, чужой пот и липкое ощущение того, что «аруэти» в медотсеке — это не просто пленница, а трещина в фундаменте его понятной, железной жизни. Завтра будет свет. Завтра будет Дженна. А сегодня — только холодный душ и темнота каюты. В Кантине Келдаби стоял низкочастотный гул — смесь тяжелых басов из динамиков и сотен голосов, пытающихся их перекричать. В воздухе висел сизый туман от испарителей табака, прорезанный ядовито-синим неоном вывесок. Брен стоял у барной стойки, активно жестикулируя в кругу других воинов, обсуждая достоинства новых охладителей для пушек. Си’вил и Дженна сидели в глубине зала, за небольшим круглым столом, заваленным пустыми стаканами. Си’вил бросила взгляд на завибрировавший наруч, быстро пролистала текст и подняла глаза на сестру Калеба. — Калеб не придет, — бросила она, перекрывая шум музыки. — Сказал, не то настроение. Завтра увидимся. Дженна, чьи длинные шоколадные волосы мягко отливали в неоновом свете, лишь едва заметно улыбнулась одной стороной губ. Она медленно поднесла к губам бокал с ярко-зеленым коктейлем. — Калеб всегда «любил» шумные вечеринки, — в её голосе прорезалась сухая ирония. — Видимо, ремонт «Кешира» выжал из него последние капли социальности. Си’вил покачала главой, её серые глаза под светом ламп казались почти черными. — Всё было в норме, пока мы не задержали этого шпиона на границе. Из-за него Калеб сам не свой. Сказал, что выясняет, чья она, но деталями особо не делился. Закрылся в медотсеке и не вылезает оттуда. Дженна на мгновение замерла. Стакан застыл у самых губ, скрывая нижнюю часть её лица, но взгляд мгновенно стал острым, сканирующим. — Шпион? — переспросила она, и в её голосе, несмотря на шум кантины, отчетливо прозвучала скрытая тревога. — В Гнезде? — Да, — Си’вил придвинулась ближе, её голос почти потонул в низких басах музыки. — И её покровители очень хитрые. Ни один прибор не может определить её реестр или био-анализ. Да и ты сама знаешь, какое у нас железо — хлам, оставшийся еще со времен первых реформ. Правительство Сатин специально не снабжает Гнездо новой техникой, боятся, что мы станем слишком зубастыми и нарушим их хрупкий нейтралитет. Вот и летаем на старых корытах, и смотрим в мониторы, которые помнят только пыль и помехи. Дженна медленно опустила стакан. Её лицо превратилось в неподвижную маску аналитика. — Ну да... ну да... — проговорила она почти про себя. Она больше не слушала Си’вил. Её тактический ум уже начал выстраивать цепочку: Калеб, Гнездо, неопознанный шпион и «дырявые» базы данных. Вспышка интереса за её темными глазами была коротким, холодным пламенем. Она знала, где будет завтра с самого утра. Дженна мягко коснулась плеча Си’вил, прощаясь. На её губах заиграла едва заметная, располагающая улыбка, в которой не было и намека на ту сталь, что проснулась в ней минуту назад. — Ладно, Си, пойду и я. Завтра будет длинный день, а Калеб в одиночестве — это всегда к головной боли у всего отряда. Увидимся утром. Она поставила пустой стакан на липкую поверхность стола и спокойным, уверенным шагом вышла из Кантины. Стоило тяжелым дверям сомкнуться за её спиной, как гул музыки мгновенно стих, сменившись монотонным, безжизненным шелестом систем рециркуляции. Лицо Дженны тут же изменилось, превратившись в неподвижную маску. Она шла быстро, её шаги по металлическому настилу были четкими и сухими. Ни тени хмеля, ни капли лишних эмоций — только холодный ритм профессионала, возвращающегося к своим истинным обязанностям. В своем блоке она первым делом активировала защиту от шпионажа. Прибор на стене отозвался едва слышным писком, создавая «пузырь» тишины. Только после этого она вызвала по секретному каналу диспетчера службы на Конкордии. — Офицер Д’Гойя на связи. Срочное сообщение. В Гнезде неопознанный контакт. Предположение — «разведчик». Приступаю к накоплению оперативных данных. Операцию «Стальной панцирь» прекратить до выяснения обстоятельств. Конец связи. Экран погас. Дженна еще минуту стояла в темноте, глядя на свое отражение в черном пластике монитора. Она только что остановила поставку оружия, которая готовилась месяцами. Если этот «контакт» в камере была тем, о чем она думала, правила игры на Мандалоре могут изменится. Луна Конкордия, тайное убежище. Тяжелые ботинки быстро чеканили шаг по темному коридору. Звук отражался от низких сводов, смешиваясь с гулом серверов. Дверь разошлась с коротким шипением. В полумраке оперативного зала, залитого синим светом карт, сидела женщина. Она не обернулась. Сине-белый доспех тускло поблескивал в тени. Короткое рыжее каре, синий обруч на лбу. — Сообщение от офицера Д’Гойя, — вошедший вставил инфо-чип в консоль. — Прямой канал из Гнезда. Женщина выпрямилась. Короткий щелчок — и в тишине зала раздался ровный голос Дженны: «Локация: Гнездо. В секторе неопознанный контакт. Предположение — "разведчик". Личность не установлена. Приступаю к сбору данных. Операцию "Стальной панцирь" — прекратить до выяснения обстоятельств. Конец записи». Она прослушала сообщение, не шевелясь. Затем медленно повернула голову вполоборота. В профиле лица — холодная решимость. — Предупреди Урсу и остальных Сов, — голос прозвучал как удар стали. — Мы замораживаем «Панцирь». Ввести режим радиомолчания. Она снова повернулась к монитору, и её пальцы начали быстро вводить команды. — Ждем полных данных от агента. Пусть копает глубже. Жилой блок встретил Калеба стерильной тишиной и запахом застоявшегося воздуха. Это не был дом — это была ячейка: три на четыре метра, обставленные с функциональной жестокостью. Узкая койка, встроенный стол, стойка для снаряжения и тусклая полоса света над небольшим умывальником. Калеб замер в центре комнаты. Он тяжело выдохнул, и звук его дыхания, наконец-то не искаженный вокодером, показался ему чужим — хриплым и надтреснутым. Он начал с наручей. Металлические защелки отозвались сухим щелчком. Вес металла ушел, оставив после себя ощущение неестественной легкости и зуда на вспотевшей коже. Следом на стойку легли наплечники и нагрудник. С каждым снятым элементом Калеб словно становился меньше, теряя свою монументальность. Самым сложным был паховый узел. Когда он расстегнул магнитные зацепы и отвел поврежденную пластину, Калеб непроизвольно зашипел сквозь зубы. Гематома уже налилась багрово-черным цветом, расползаясь по бедру. — Дрянь... — пробормотал он, осторожно прощупывая края ушиба. Он стащил поддоспешник и остался в одних армейских брюках. Калеб подошел к умывальнику и плеснул в лицо ледяной водой. Мазут Ванды не смывался, он лишь размазался по скулам черными тенями. В отражении поцарапанного зеркала на него смотрел человек с глубокими тенями под глазами и застывшей маской усталости. На столе лежал его старый нож — простой, надежный, с обмотанной кожей рукоятью. Он посмотрел на него, потом вспомнил клинок «аруэти». Вспомнил ту ярость, с которой она кинулась на него. В Гнезде всё было логично: враги снаружи, друзья внутри. Но эта девчонка... она была не врагом. Она была сбоем в матрице его реальности. Калеб выключил свет и сел на край койки, чувствуя, как тьма каюты смыкается над ним. Завтра будет Дженна. Завтра будет Оружейница. Но сегодня была только боль в паху и тишина, в которой всё еще слышалось её: «Я не из вашего дырявого мира».

***