Фурия или фурор? (Власова/Гранин)

Три месяца. Три гребаных месяца они работали бок о бок, и каждый день был как хождение по минному полю. Павел Гранин, привыкший к четкой армейской субординации и предсказуемости, с ума сходил от этой женщины. От её въедливости, от её манеры щурить свои медные глаза, от аромата ее пряных табачных духов. А Власова, в свою очередь, платила ему той же монетой, язвя по поводу его солдафонских замашек и неспособности мыслить нестандартно. Искры летели постоянно, но пожара пока удавалось избежать. До сего момента. Новое дело вспыхнуло внезапно. Если Горячев был идейным вдохновителем, то его химик Сомова оказалась лишь пешкой. Настоящий кукловод, некто по кличке «Фармацевт», решил выйти из тени. Информация, добытая Тихоновым, вела на юг. Именно там, по оперативным данным, Фармацевт планировал встречу с потенциальными покупателями из-за рубежа. Выезжать нужно было срочно, и министерство решило отдать это дело тем, кто вел его с самого начала — Власовой и Гранину. — Ну, хоть море увижу, — прокомментировала Рита, после совещания с Кругловым. — А то в обнимку с твоей кислой миной в Москве уже тошно. — Мечтай. Увидишь только задницу Фармацевта в прицел, если повезет. — огрызнулся он, но внутри кольнуло предвкушение. Море, гостиница… Стоп Паша. Служба то никуда не девается. Дорога в Сочи выдалась той ещё пыткой. В самолёте они сидели рядом, и Павел чувствовал каждое её движение — как она поправляет волосы, как закидывает ногу на ногу. Он старательно поглядывал в иллюминатор, делая вид, что облака невероятно увлекательны. — Никогда не понимала этой армейской привычки — делать вид, что тебя ничего не касается, — негромко проговорила Рита, не открывая глаз. — Расслабься, Паш. Я тебя не съем. — А я никогда не понимал этой следственной привычки — лезть в чужую голову, — парировал он, поворачиваясь к ней. — Расслабься, Власова. Я не кусаюсь. Она насмешливо приподняла бровь. — Жаль. Могло бы быть весело. Павел поперхнулся воздухом и отвернулся обратно к иллюминатору, чувствуя, как предательски начинают гореть щеки. Краем глаза он видел её довольную улыбку — эта женщина точно знала, что делает. Гостиница на окраине Адлера встретила их «приятным» сюрпризом. Из-за наплыва туристов и какого-то форума, свободных номеров не было. Совсем. Кроме одного. — Двухместный люкс, — развел руками молодой лейтенант из местных, отдавая ключ. — Извините, товарищи капитаны, сами понимаете, обстановка. Все остальное занято нашими. Павел молча взял ключ, стараясь не смотреть на Риту. Он чувствовал её взгляд затылком — тяжелый, испытывающий. Власова молчала, и эта тишина была хуже любой колкости. Номер оказался просторным, с гостиной и спальней, но кровать в спальне была одна. Широкая, двуспальная. Рита, войдя первой, сбросила сумку на пол и демонстративно плюхнулась на край кровати, задрав ноги в форменных брюках. — Шикарный номер. Даже раскладушку не забыли поставить для тебя? Ах, нет, не поставили. — Рита картинно огляделась. — Спать будешь на диване в гостиной, как истинный джентельмен. — Не учи ученого. — процедил Павел, проходя в ванную, чтобы умыться и спрятать от неё предательское напряжение. Весь вечер они провели за изучением материалов, сидя за маленьким столиком в гостиной. Слишком близко. Павел ловил себя на том, что отвлекается на то, как Власова хмурит брови, как выбившаяся прядь волос падает на щеку. Рита, словно чувствуя его взгляд, подняла голову и встретила его с вызовом: — Может хватит сверлить меня взглядом? К делу то вернемся? — Я только и делаю, что думаю о деле. Фармацевт завтра будет в апарт-отеле в семь вечера. Нам нужно попасть туда. Светская тусовка, все дела. - огрызнулся Паша. — И что ты предлагаешь? Взять штурмом ресторан? — фыркнула Рита. — Нам нужна легенда. Чтобы слиться со светским бомондом. Станем парочкой на один вечер. Павел усмехнулся. Идея была настолько очевидной и одновременно невыносимой, что он не удержался. — Предлагаешь сыграть влюбленных? Ты, Рит, в зеркало давно смотрелась? У тебя на лбу написано: «Я ненавижу Гранина». С таким выражением лица, которым ты меня одариваешь ежедневно только киллеры на дело ходят, а не любовницы. — А ты, значит, эксперт по любовницам? — Маргарита встала из-за стола и подошла к нему почти вплотную. — Думаешь, со своей вечно недовольной рожей ты лучше смотришься? Тебе бы автомат в руки и в окоп, а не в ресторан с дамой. — С дамой? — Павел медленно поднялся, нависая над ней. Она не отступила. Между ними было не больше десяти сантиметров. Воздух наэлектризовался. — Я вижу перед собой не даму, а злую фурию, которая только и ждет, чтобы меня укусить. — А ты, значит, ждешь, чтобы тебя укусили? — её голос стал тише, но не потерял яда. Взгляд скользнул к его губам и вернулся к глазам. Это был спусковой крючок. Павел не понял, как это произошло. Секунду назад они сверлили друг друга взглядами, а в следующую — он уже прижал её к стене, вдавив в шероховатые обои. Он ощущал как её тело, вопреки логике, не отстранилось, а подалось навстречу. — Ты охренел, Гранин?! — сказала Рита, но вырваться не пыталась. Скорее продумывала тактику. — Какие-то проблемы, товарищ капитан? — прохрипел он, чувствуя, как сносит крышу от её запаха. — У меня точно нет, но у тебя могут возникнуть. — Нет проблем? — он усмехнулся, но усмешка вышла злой. — А когда ты так смотрела на меня в больнице, это был хвалёный самоконтроль или отсутствие проблем? У тебя глаза были такие, будто я — единственное, что у тебя есть. — сдался Гранин. Эта мысль его гложет в последнее время. — Замолчи, — выдохнула она, но голос дрогнул. — А то что, Рит? — он сделал еще полшага, теперь их разделяли сантиметры. — Ударишь меня? Давай. Разряди эту грёбаную атмосферу. — закончил Паша. Он понимал, что ходит по тонкому льду и как же он желал его растопить. Это было слишком. Слишком честно. Слишком близко к правде. — Ты злилась на меня с первой секунды. За что? За то, что я усомнился в тебе? Или за то, что тебе вдруг стало не все равно? — Не смей, — выдохнула она, но не отстранилась. — Не смей лезть ко мне в голову. — Я не в голову хочу лезть, — его голос сел до хрипоты, стал ниже. Рита с силой толкнула его в грудь, но Павел, предугадав движение, перехватил ее запястья и посмотрел ей в глаза. — Пусти меня, — прошипела она. — Не пущу, — прорычал он ей в висок. — Надоело. Надоело играть в эти игры. Ты бесишь меня каждый день. Твоя язвительность, твой запах, как ты срываешься. Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня? — Ненавижу тебя, чёрт. — выкрикнула Власова на эмоциях. Трудно было уже скрыть все вышеперечисленные. — Знаю, — ответил Павел, вжимаясь в неё бедрами, давая почувствовать всю степень своего желания. — Я тоже себя ненавижу за то, что хочу тебя так, что крышу сносит. Рита замерла, прерывисто дыша. — Какая же ты… невыносимая. Заносчивая, вечно лезущая в душу своим молчанием, чертовски красивая дрянь. — Ты нарываешься на пощёчину, Гранин. — А ты нарываешься на поцелуй, Власова. — Паша наклонился к ней ближе, но не тут то было. Рита дернулась, высвободила одну руку, и влепила ему звонкую пощечину. — Слабо, Рита, как же фирменный спецназовский прием? — его губы коснулись её уха. — Бей сильнее, если это поможет. Но мы оба знаем, что не поможет. — Паша посмотрел на нее с таким диким, голодным блеском в глазах, что у нее подогнулись колени. Рита приняла выжидательную позицию, потому что разум был затуманен этой близостью. Она никак не могла привыкнуть к тому, что была прижата к стене Пашей. — Хорошо, — выдохнул он. — Получила свое? А теперь получишь своё настоящее. Он впился в ее губы поцелуем. Грубым, требовательным, безжалостным. Это не было нежностью — это было войной, которую оба проиграли еще до начала. Рита на секунду замерла, а потом с рычанием ответила, впиваясь ногтями ему в затылок, путаясь в коротких волосах. — Ты думаешь, я не хочу? — вдруг отстранилась Рита. — Думаешь, если я молчу, то мне плевать? Ты — самое большое искушение в моей жизни, Паша. И я ненавижу тебя за это. — Тсс, — выдохнул он ей в губы. — Я же знал. Знал, что ты сорвешься. — Заткнись, — прошептала она, впиваясь ногтями в его плечи. Он спустился губами к её шее. Сделал несколько мокрых линий языком, заставив её выгнуться, а потом впился в нежную кожу зубами, оставляя след. Собственнический. Животный. Рита прикусила губу, стараясь сдержать стон, который так и рвался наружу. От наслаждения, окутавшего её, она томно вздохнула, упираясь рукой в его плечо, но не отталкивая, а притягивая ближе. — Я устала ненавидеть тебя, Паш. Устала делать вид. — Не делай вид. Просто ответь. Хочешь, чтобы я тебя трахнул? — его рука скользнула в её джинсы, и она выгнулась дугой от резкого, точного прикосновения. — Скажи это. Скажи, что хочешь меня. Не молчи. Не играй. Она чувствовала, как он возбуждён, как его член упирается в её живот через ткань брюк. И это осознание лишало последних сил сопротивляться. — Да, — выдохнула она. — Да, чёрт тебя дери. Он подхватил ее под бедра и понес в спальню. На кровати уже не было места нежности. Была только вырвавшаяся на свободу страсть. Она вцепилась руками в его черные волосы, запрокидывая голову, открывая шею для его губ. Её дыхание сбилось, превратившись в прерывистые стоны. — Ну давай, капитан, покажи, на что способен, — прошептала она, задыхаясь. — Или только языком горазд трепать? Это была последняя капля. Паша рванул пуговицы на её блузке так, что они с треском разлетелись по полу. Следом полетел бюстгальтер. Он с жадностью сжал её грудь, сминая, лаская, проводя большим пальцем по затвердевшему соску. Рита тоже последовала его примеру и от пуговиц его сорочки не осталось и следа. Пряжка ремня лязгнула через мгновение и им обоим уже нетерпелось насладиться друг другом. — Какая же ты… — выдохнул Гранин, отрываясь от её шеи и глядя на неё бешеными глазами. — Невыносимая сучка. Павел сжал её волосы в кулак, запрокидывая голову, целуя ключицы, спускаясь всё ниже. Он дразнил её, входя лишь головкой, мучительно медленно, заставляя сходить с ума. — Ещё, прекращай дразнить, — хрипела Рита, подаваясь бёдрами навстречу. — Хочешь грубее? Давай. Потом не жалуйся. — Не буду. — полушепотом отозвалась Рита. Все ее нутро кричало о том, что пора заканчивать прелюдии. И он вошёл. Резко, глубоко, до самого конца. С губ Риты сорвался протяжный стон, тут же она вцепилась ногтями в его спину и выгнулась настречу. Острая сладость пронзила всё тело, разливаясь по венам огнём. Он двигался в ней жёстко, безжалостно, и она принимала каждый толчок, упиваясь этой грубостью. Никто из бывших не дарил ей такого необузданного наслаждения. Той сладкой боли, когда тебя разрывают на части, собирая заново. Гранин ощущал все: как её ноги обхватили его талию, как её мышцы сжимаются в такт его движениям, как она кусает его плечо, чтобы заглушить стоны. Паша перевернул ее на живот и приподнял бедра. Новая поза позволила войти ещё глубже. Рита зарылась лицом в подушку, заглушая крики, а он входил в неё снова и снова, теряя счет времени. Грязные слова лились рекой: — Нравится, когда так глубоко? — он снова сжал её волосы, оттягивая голову к себе ближе. — Смотри, как ты течешь. — Паша… — только и могла простонать она. С очередным толчком Рита закрыла глаза, с губ сорвался тихий, сдавленный стон. Паша чувствовал, как она близко. Её стоны стали выше, тело выгнулось, задрожало. Она кончила, протяжно застонала, выгибаясь под ним, чувствуя, как мир рушится и собирается вновь в одну единственную точку. Он последовал за ней через несколько мгновений, с глухим стоном впиваясь поцелуем в пухлые губы. Он рухнул рядом, тяжело дыша. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь их сбитым дыханием. Первым заговорил Павел, глядя в потолок: — Ну и что это было? Рита, не поворачивая головы, хмыкнула: — Разрядка, Гранин. Обычная производственная разрядка. — Ага, — усмехнулся он. — А по-моему, ты сейчас три месяца ненависти выплеснула. Она повернулась к нему. В её глазах больше не было ненависти. Было что-то другое. Усталость? Удовлетворение? Или начало чего-то нового? Павел посмотрел на неё долгим взглядом, потом перевел его на часы на тумбочке. — Через шесть часов нам на задание, — сказал он вместо ответа. — Идти в ресторан. Может, порепетируем? Рита фыркнула, но в её голосе послышались смешливые нотки: — С такими темпами, Паша, мы к утру только «здравствуйте» и «до свидания» и выучим. А всё остальное мы уже… отрепетировали. Он хмыкнул и, протянув руку, притянул её к себе, укрывая одеялом. Она не сопротивлялась. — Спи, снайпер. Завтра в бой. — Угу, — буркнула она, устраиваясь у него на плече. — Смотри, чтобы Фармацевт был единственным, в кого я сегодня выстрелю. Павел усмехнулся в темноту. Ненависть никуда не делась. Она просто трансформировалась. Во что-то гораздо более опасное. И взрывоопасное.