Часть 4

Глава 4. Ловушка на Гриммо (Обряд вступления) Падение было не просто жестким. Оно было зубодробительным. Скрученное, вывернутое наизнанку магией пространственного портала тело Гарри рухнуло на рассохшийся от многолетнего одиночества паркет с глухим, болезненным стуком. Старое дерево жалобно, надсадно скрипнуло, словно старик, принимающий на свои плечи непосильный груз. Искаженный медный чайник, сослуживший свою короткую, жестокую службу, покатился по кривым половицам, издав неприятный, резонирующий фальшивый скрежет. Этот звук, многократно отраженный от стен, разорвал густую тишину дома на мелкие осколки. Они оказались в прихожей на площади Гриммо, 12. Гарри так и остался лежать на спине, раскинув руки. Он судорожно, с влажным клокотанием в горле, пытался протолкнуть в свои обожженные телепортацией, спазмированные легкие хотя бы глоток спертого воздуха. Перед глазами плыли цветные круги. Золотая нить, толстым, светящимся канатом соединяющая его грудь с лежащей неподалеку женщиной, медленно остывала. Обжигающий пожар внутри нее постепенно стихал, нить переставала полыхать белым жаром и со свистом возвращалась к своему тусклому, ровно пульсирующему, болезненному состоянию. Малейшее движение отзывалось в теле катастрофой. Боль в сломанных ребрах после портального скручивания стала абсолютно невыносимой. Это была уже не просто тупая пульсация на границе сознания — это была острая агония, вонзающаяся в легкие при каждом вздохе, от которой неминуемо темнело в глазах и подкатывала тошнота. Едкий вкус желудочной кислоты и желчи смешался во рту со вкусом собственной крови. Он лежал ничком, глядя бессмысленным взглядом в высокий, теряющийся во мраке лепной потолок, по которому причудливо и жутко ползли изломанные, удлиненные тени. Он буквально кожей, каждой нервной клеткой почувствовал, как Фиделиус — глухая, отсекающая от всего мира защита — с финальным, еле слышным щелчком замка захлопнулся над домом. Ловушка заперлась изнутри. Они были отрезаны. Изолированы. Спрятаны трусливым Министерством ради сохранения красивой, светлой иллюзии для толпы. Проще говоря, их обоих просто сбросили в этот старый, пропахший смертью склеп, смели под коврик, как сломанный, опасный инвентарь. Густой, тяжелый запах с размаху ударил по его воспаленным, обостренным чувствам. Гриммо, 12 всегда казался ему мрачным, неуютным местом, но сейчас, после долгих месяцев полного запустения, дом окончательно умер, превратившись в затхлую, осыпающуюся раковину. Осязаемая сырость клубилась по темным углам, оседая конденсатом на коже. Пахло невыносимо кисло: многолетней, слежавшейся серой пылью, прогорклым, тающим воском старых, забытых свечей, въевшимся в плинтусы мышиным пометом и… чем-то еще. Чем-то древним и выжидающим. Это была темная магия, за века впитавшаяся в сами доски пола, в отслаивающиеся обои и в потемневшее потускневшее серебро массивных дверных ручек. — Мерзость… Какая мерзость… — прохрипел женский голос. Звук был хриплым, ломающимся, больше похожим на кашель больного туберкулезом. Гарри, не поворачивая головы, с огромным трудом скосил слезящиеся глаза в её сторону. Беллатриса Лестрейндж медленно, цепляясь грязными ногтями за щели в паркете, поднималась на локтях. Ее изодранное черное бархатное платье свисало нелепыми, грязными лохмотьями, бесстыдно обнажая покрытые багрово-синими гематомами, костлявые плечи. Темные волосы окончательно спутались в пропитанный пылью, потом и засохшей кровью колтун, похожий на воронье гнездо. Физически она выглядела как восставший из древней могилы упырь, живой труп. И тем не менее, в её ломаных, хищных движениях уже не было той жалкой, сломленной слабости, которая сопровождала её в камере Министерства и по пути к порталу. Она грациозно, несмотря на увечья, встала на одно колено, тяжело опираясь рукой на расколотые обломки старинной зонтика-подставки для тростей. Медленно, по-звериному вскинула тяжелую голову. И затем глубоко, с жутким наслаждением, подсознательно и пугающе точно копирующим манеру её мертвого Господина, вдохнула ноздрями застоявшийся, ядовитый воздух прихожей. Дом ответил ей. Ответил немедленно. Гарри почувствовал это изменения раньше, чем смог осмыслить. По рассохшемуся полу, прямо под его грязными, стертыми кроссовками, прошла слабая, почти незаметная физическая вибрация, похожая на легкое землетрясение. Воздух в коридоре стремительно стал плотнее, гуще, словно пустое пространство внезапно наполнилось невидимой, теплой парной водой. Где-то в недосягаемой глубине дома скрипнула половица. А затем в дальнем, непроглядном конце коридора, ближе к спуску на кухню, в старых газовых рожках-светильниках вдруг, с тихим хлопком, слабо вспыхнул зеленоватый, болезненно-болотный свет. Он зловеще замерцал, выхватывая из плотной темноты облупившиеся, суровые портреты давно мертвых предков в тяжелых рамах. Дом на площади Гриммо, 12, веками принадлежавший самым темным волшебникам древнего чистокровного рода Блэк, просыпался от комы. Он никогда не признавал и не узнавал в Гарри своего законного хозяина, несмотря на все бумажные завещания Сириуса. Дом всегда считал Поттера ошибкой природы, досадным, грязным пятном на своей территории. Но ту изломанную женщину, что сейчас торжественно стояла на коленях в прихожей, дом принял с мгновенной, раболепной радостью. Кровь в её венах была предельно правильной, неразбавленной. Аура её злой, разрушительной магии идеально резонировала с самым фундаментом этого проклятого здания. — Он жив… — завороженно прошептала Беллатриса, и на её искусанных, потрескавшихся губах медленно, хищно расцвела безумная, асимметричная улыбка. Она обвела взглядом мерцающие зеленые огни. — Мой жалкий, глупый, никчемный кузен-предатель долгими годами пытался вытравить из этих благородных стен их истинную суть. Но Блэков так просто не уничтожить. Не так ли, старый друг? Она одним плавным, сильным движением, игнорируя боль, поднялась во весь свой рост. Дом отозвался тихим стоном половиц. Золотая нить качнулась в воздухе, натягиваясь. Беллатриса медленно, как сова, повернула к нему голову. В слабом, искажающем черты лица свете зеленых газовых рожков её ввалившиеся глаза сверкнули голодным, лихорадочным блеском. Она опустила пренебрежительный взгляд на светящуюся, гудящую линию Золотой нити, пронзающую их сердца и связывающую саму суть их магий. — Как невероятно иронично, Потти, — тихо-тихо сказала она. Её голос, теперь полностью лишенный прежних истеричных, звенящих визгливых ноток, зазвучал опасно глубоко и бархатисто, вибрируя и многократно отражаясь от высоких сводов коридора. — Министерство, в своей трусости, думало, что надежно заперло смертоносного монстра в одной клетке с великим Светочем. Да еще и сковало нас этой прелестной игрушкой. Она приподняла скованные тяжелыми наручниками руки, звеня гоблинским металлом. — Они оставили нас здесь надеясь, что ты, со своим хваленым гриффиндорским благородством, стерпишь. Что ты продержишь меня здесь, как послушный пес, пока ваши жалкие грязнокровки и предатели крови будут в панике, потея над книгами, искать способ разрезать эту магическую пуповину, — она растянула губы в жутком оскале. — Но эти кретины совершили фатальную ошибку. Они привели нас в мой дом. На мою законную территорию. Она сделала один медленный, вызывающий шаг вправо, в сторону облупившейся деревянной лестницы, ведущей на верхние этажи. Золотая нить мгновенно отреагировала на малейшее изменение дистанции, натянувшись, как гитарная струна. Холодное провисание тут же сменилось резким жаром под кожей. Гарри, тяжело дыша, попытался встать. Боль в сломанных ребрах оглушила его, перед глазами вспыхнули белые искры, и он со стоном снова рухнул на четвереньки, захрипев. Воздух начисто выбило из легких. Каждое малейшее движение было сродни средневековой пытке. Колени утопали в густой пыли. — Вставай, великий Избранный, — бросила она холодно и небрежно, даже не оборачиваясь в его сторону, и сделала еще один шаг по направлению к лестнице. Жар Золотой нити внутри груди усилился, превращаясь в сжигающий внутренности пожар. Пахло паленой плотью; магия плавила его изнутри. Гарри судорожно схватился грязными пальцами за грудь, отчаянно глотая пыльный, сухой воздух ртом. Ему пришлось с силой, до побеления костяшек, опереться здоровой правой рукой о пол и мощным рывком, на одной лишь голой силе воли и злости, поднять свое изломанное, протестующее тело на ноги. Он сильно покачнулся, едва удерживая хрупкое равновесие. Гравитация была безжалостна. — Ты не сможешь… убить меня… — хрипло и отчаянно выдавил он, тяжело опираясь плечом о стену и сплевывая на паркет розовую, густую от крови слюну. — Если умру я — умрешь и ты. Таковы правила этой дряни. Беллатриса остановилась у самого подножия деревянной лестницы. Она медленно, плавно, как танцовщица, повернулась к нему. В её темном взгляде не было ожидаемой ярости или безумия. Там была только холодная пустота ученого, с равнодушным интересом смотрящего на препарируемое животное. И это пугало Гарри больше, чем любой Круциатус. Ментальный мост между ними, который после вмешательства и всплеска магии Гермионы стал намного шире, плотнее и устойчивее, вдруг ожил, завибрировав. Гарри физически почувствовал, как в его раскрытый, беззащитный разум, проламывая хрупкие барьеры, хлынула тяжелая, густая волна чужого, токсичного сознания. Запах свежей, раздавленной в пальцах горькой полыни на мгновение полностью перебил мерзкую вонь домовой сырости. В голове Гарри громко, оглушительно раздался тот самый шелестящий, царапающий рассудок смех. «Убить тебя? — голос прозвучал прямо в центре его мозга, эхом отражаясь от стенок черепа, заставив Гарри сжать челюсти, болезненно зажмуриться и схватиться руками за виски. — Зачем мне убивать единственный, питательный источник моего существования, полукровка?» Это было не просто телепатическое вторжение. Дом активно помогал ей. Гриммо усиливал каждую каплю её ментальной магии, резонируя с ней, и одновременно создавал вокруг расшатанного разума Гарри невидимые, давящие извне каменные стены, не давая ему сопротивляться. Он с отвращением чувствовал, как её эмоции — незамутненный садизм, маниакальная жажда тотального контроля над чужой волей и пугающее собственническое чувство — оседают липкой, грязной черной пленкой на его собственных, светлых мыслях, пачкая их. Она сделала еще один шаг, поставив босую, грязную ногу на первую ступеньку лестницы. Золотая нить неумолимо рванула Гарри вперед, заставляя его ковылять следом за ней, как побитую собаку на невидимой, но жесткой привязи. — Я совершенно не собираюсь убивать тебя, Поттер, — с расстановкой произнесла она уже вслух. Она откровенно наслаждалась звуком своего властного голоса, отражающимся в родных стенах. — Смерть — это банальный конец. Я собираюсь методично выжечь всё то светлое и жалкое, что делает тебя тобой. День за изматывающим днем. Ночь за бесконечной ночью. Я буду копаться в твоей голове, пока твое хваленое, упрямое сопротивление не истлеет и не рассыплется в труху, как этот паркет у нас под ногами. Пока ты сам, сломавшись, не доползешь до моих ног, покорно сокращая нашу нить, целуя мне руки и униженно умоляя дать тебе хотя бы иллюзию покоя. Гарри молчал. Отвечать, препираться или бросать пафосные фразы не было ни физических, ни моральных сил. Во рту было горько от запаха полыни. Он сделал неверный шаг и споткнулся о первую ступеньку, больно, до хруста ударившись обеими коленями о твердое дерево. Золотая нить тут же провисла из-за сократившейся дистанции, обдав его ледяной, высасывающей душу пустотой мертвой апатии, которая на поверку казалась намного хуже жгучей физической боли. Впервые с того самого момента победы над Волан-де-Мортом в Большом зале, сидя на грязных ступенях темного дома, Гарри Поттер ясно, с кристальной четкостью осознал простую истину: его война не закончилась. Для него она лишь изменила форму и переместилась в закрытую, наглухо запертую Фиделиусом комнату. В этой новой войне враг был не снаружи — он был внутри него самого, транслируя свой яд прямо в его открытое сердце по золотому каналу связи. И в этой новой, бесконечной войне под крышей дома Блэков у него больше не было ни верных друзей, способных прийти на помощь, ни надежды на спасение, ни даже возможности просто умереть с честью на поле боя. Была только извращенная связь. Был только мерный скрип ступеней под ногами палача, тошнотворный запах вековой пыли и удушающая тяжесть магической нити, сковавшей две противоположности. Изоляция началась. И он был в ней не один.