Часть 7

Глава 7. Гобелен Блэков Рассвет над Лондоном не принес облегчения; он лишь сменил черную тьму гостиной на грязно-серый полумрак, сочащийся сквозь щели в тяжелых бархатных портьерах. Для Гарри Поттера наступление утра означало лишь то, что он пережил еще одну бесконечную ночь. Ночь пытки бессонницей. Его тело, лишенное отдыха, дрожало от истощения непрекращающейся судорогой. Мозг, постоянно атакуемый по Золотой нити чужим садистским присутствием каждый раз, когда веки пытались сомкнуться, превратился в воспаленный улей. Мысли путались. Реальность казалась липким кошмаром, от которого невозможно проснуться. Он сидел на полу, привалившись плечом к ножке огромного дивана, и тупо смотрел на пылинки, медленно кружащиеся в бледной полосе света. В ноздрях стоял въевшийся в саму кожу смрад Гриммо, 12 — запах прелого дерева, мышиного помета и старой полыни, который теперь неразрывно ассоциировался у него с Беллатрисой. Резкий металлический лязг разорвал тишину, отозвавшись физической болью в его черепе. Беллатриса Лестрейндж поднялась со своего кресла. Она не спала всё это время, но выглядела пугающе бодрой. Магия темного дома, признавшего в ней полноправную хозяйку, питала её, а страдания мальчишки, которые она пила по ментальному мосту, служили превосходным зельем энергии. Изодранное черное платье свисало с её острых плеч, но в каждом движении по-прежнему читалась хищная грация. — Поднимайся, Избранный, — скомандовала она. Голос был шелестящим, но в вязкой тишине дома он прогремел как приговор. Она резко, без предупреждения подалась назад, растягивая связь до предела. Золотая нить, соединяющая их сердца, мгновенно натянулась, обдав грудную клетку Гарри испепеляющим жаром. Гарри сдавленно хрипнул. Сломанные ребра мучительно хрустнули, когда он вынужденно подался вперед, падая на четвереньки. — Я сказала, на ноги, Поттер, — её тон стал опасно ровным. Нить полыхнула ледяным презрением. Ему потребовалось почти две минуты, чтобы просто встать. Каждое движение было борьбой с гравитацией и разрушенным телом. Он опирался о диван здоровой рукой, скользя ботинками по пыльному паркету, тяжело, со свистом втягивая воздух сквозь стиснутые, покрытые корками запекшейся крови губы. Когда он наконец выпрямился, мир перед глазами на мгновение померк, сменившись вспышками белых искр. Беллатриса не стала ждать, пока он придет в себя. Она повернулась и пошла прочь из гостиной в темный коридор. Нить вспыхнула, потянув Гарри за собой агрессивным импульсом магии. Гарри поплелся следом. У него не было выбора. Если бы он остановился, Золотая нить сожгла бы его внутренности. Он переставлял ноги, как сломанная заводная игрушка, опустив голову и глядя лишь на мерцающий канат привязи, тянущийся от его груди к её спине. Коридор второго этажа встретил их могильным холодом. Воздух здесь был еще более затхлым. Обои давно отклеились целыми полосами, вися вдоль стен, как снятая змеиная кожа. Но цель их мрачного шествия была не в обоях. Они остановились перед глухой стеной, которую целиком, от потолка до пола, занимало огромное, пыльное полотно. Гобелен рода Блэков. Гарри поднял тяжелый взгляд. Его горло стянуло спазмом. Это место было для него средоточием теплых воспоминаний. Здесь он стоял рядом с крестным отцом в то Рождество, перед тем как всё окончательно рухнуло. Здесь Сириус рассказывал ему о своей семье, указывая на выжженные дыры. Беллатриса остановилась вплотную к древней ткани. Дистанция сократилась, и Золотая нить провисла, обдав Гарри ледяной пустотой. Гарри бессильно привалился к дверному косяку, чувствуя, как холод мертвой древесины просачивается сквозь его грязную куртку. Леди Блэк медленно подняла длинную руку. Её грязный, сломанный ноготь с почти нежной жестокостью очертил имя Вальбурги Блэк, а затем скользнул по золотистым нитям родословной, прослеживая извилистые пути чистой крови. Дом отозвался тихим, утробным гулом, заставив пыль осыпаться с карнизов. Он узнал свою истинную дочь, стоящую перед святыней. — Андромеда… — прошептала Беллатриса. Её палец остановился у выжженной дыры. От Нити повеяло холодом личной ненависти, которую Гарри ощутил как собственную одышку. — Альфард. Отбросы. Предатели крови, возомнившие, что грязь этого мира стоит больше, чем тысячелетнее наследие. Её рука резко скользнула ниже и остановилась у самого крупного черного пятна. Гарри дернулся. Его сердце пропустило удар, а затем забилось быстро-быстро, болезненно стучась о сломанные ребра. — И, конечно же, Сириус, — имя было произнесено с таким ядом, что воздух вокруг казался отравленным. — Мой жалкий кузен. Паршивая овца. Бешеная собака, сдохшая так же бессмысленно, как и жила. — Не смей... — выдавил Гарри. Его голос прозвучал так жалко, так слабо, что он сам себя возненавидел. Иллюзия сопротивления. Искра гнева, вспыхнувшая было в его груди, тут же захлебнулась в вязком истощении. Беллатриса медленно повернулась к нему. В полумраке её глаза сияли фанатичным светом. Она не прибегла к оскорблениям или заклинаниям. Она использовала нечто гораздо более страшное. Она прикрыла глаза и сознательно распахнула свой разум, толкая его содержимое прямо в Золотую нить. Ментальный удар сбил Гарри с ног. Он рухнул на колени, едва успев выставить вперед здоровую руку, и громко вскрикнул, когда Золотая нить связи пронзила его сознание концентрированным электрическим разрядом чужих эмоций. Перед его глазами всё померкло. Проклятый, пыльный коридор исчез. Вместо него вспыхнули резкие, рубленые тени Отдела Тайн. Запах озона ударил в ноздри с такой силой, что Гарри закашлялся кровью. Каменная арка. Развевающаяся вуаль. Но он видел это не своими глазами. Он видел спину Сириуса. Он чувствовал в своей собственной руке гладкое, хищное древко изогнутой палочки Лестрейндж. И, что самое ужасное, он хотел её использовать. По венам Беллатрисы, а значит, и по венам Гарри, бежала экстатическая жажда убийства. Темная магия пела в её крови, и этот восторг, горячий и парализующий, переливался в Гарри. Авада Кедавра! Зеленая вспышка. Лишенное опоры тело крестного отца заваливается назад, прямо в зев Арки Смерти. И в этот момент Гарри почувствовал это — сокрушительный триумф Беллатрисы. Он захлебнулся её садистским наслаждением. Эта эмоция была настолько сильной, настолько чистой в своей мерзости, что его собственное горе просто утонуло, было раздавлено и уничтожено. Связь вырвала его из видения так же резко, как и швырнула в него. Гарри стоял на четвереньках перед гобеленом, его сотрясало от сухих рвотных позывов. Желудок спазмировался, извергая лишь горькую желчь на грязный паркет. Его трясло. Лицо было мокрым от холодного пота. В голове продолжал звучать её смех из Отдела Тайн, сплетаясь со смехом Леди Блэк, стоящей прямо над ним. — Ты до сих пор цепляешься за него? — её шепот ввинтился в его разрушенный мозг, обходя жалкие остатки окклюментных барьеров. — За человека, который бросил свою семью ради грязи? За предателя? Почувствуй это, Избранный. Почувствуй, каким сладким было его уничтожение. Моя кровь кричала от радости, когда он исчез за завесой. И теперь твоя кровь кричит вместе со мной. — Нет... — он замотал головой, пытаясь отползти, но обжигающий жар натянувшейся нити осадил его на место. Левая, сломанная рука пульсировала от адской боли. — Это... это не я... — Это ты, Поттер, — она опустилась на корточки, так близко, что он почувствовал запах её дыхания. — Нить не лжет. Она стирает границы. Твоё восприятие ломается. Ты пытаешься вспомнить свое жалкое сиротское горе, но теперь каждый раз, когда ты вспомнишь имя Сириуса Блэка, ты будешь чувствовать мое наслаждение от его смерти. Я отравлю каждую твою святыню. Она протянула руку и болезненно схватила его за подбородок, заставляя поднять лицо. — И самое ироничное, Избранный, — прошипела она, наслаждаясь его загнанным взглядом. — То, что твой драгоценный Орден сделал с тобой то же самое. Они отнеслись к тебе, как к мусору, бросив в этот склеп. Сириус — мертвое воспоминание. А Кингсли и Грейнджер — живые предатели. У тебя не осталось ничего своего, Поттер. Твое прошлое — это моя игрушка. Твое будущее — это длина этой нити. Она грубо отшвырнула его лицо и выпрямилась во весь рост, вновь поворачиваясь к гобелену, как Темная Жрица к своему алтарю. Гарри остался лежать на боку у её ног, сжавшись в комок. Золотая нить в его груди гудела ровно, тяжело, транслируя презрение Беллатрисы. Ужас ситуации заключался в том, что она была права. Он попытался отчаянно воскресить в памяти улыбку Сириуса, его теплый голос, но механизм Золотой нити уже сработал. Память была инфицирована. Вместо тепла грудь Гарри обдало тем самым садистским восторгом убийцы. Его сознание, измученное бессонницей и болью, не выдержало этого искажения. Он зажмурился, спрятав лицо в грязном, пахнущем сыростью рукаве куртки, и впервые за всё время, проведенное на Гриммо, заплакал. Но это были не слезы очищения. Это были сухие слезы человека, который осознал, что у него только что украли последнее светлое воспоминание, навсегда измазав его кровью и безумием Беллатрисы Лестрейндж.