Часть 8

Глава 8. Угасание воли На исходе очередных, смазанных болью суток пребывания на площади Гриммо, 12, само понятие времени окончательно утратило смысл, рассыпавшись, как трухлявое дерево под пальцами. Оно превратилось в удушливую субстанцию, пахнущую вековой пылью, застоявшимся потом, прелой древесиной и фонящей во все стороны темной магией. За тяжелыми портьерами не было ни смены дня и ночи, ни проблеска уличных фонарей — только давящий на виски полумрак дома Блэков, освещаемый слабым мерцанием газовых рожков да периодическими вспышками Золотой нити. Гарри сидел на полу, съежившись в углу, плотно прижавшись затылком к выцветшим зеленым обоям. Дышать было всё так же мучительно — сломанные в битве ребра, не получив должного магического лечения, начали срастаться как попало. Каждое движение грудной клетки отдавалось тупым спазмом костной мозоли, простреливающим до самого левого плеча. От Избранного, Мальчика-Который-Выжил, осталась лишь изможденная тень, мелко дрожащая в лихорадке. Он не ел уже несколько дней, его желудок болезненно свело в тугой узел. Губы потрескались до крови от постоянной сухости. Его внутренние запасы магии были высосаны почти досуха безжалостным давлением тяжелой ауры Беллатрисы. Защитные барьеры разума, окклюментные стены, которые он так старательно учился возводить, давно рухнули под её натиском, превратившись в пылающие руины. Единственным, что удерживало его бодрствующим в этой лихорадочной реальности, была пульсирующая Золотая нить, связывающая его грудь с женщиной, вальяжно сидящей в кресле напротив. И эта ментальная пуповина с каждым часом становилась всё более тошнотворной. Беллатриса Лестрейндж решила сменить тактику. Первоначальный азарт физических издевательств сошел на нет. Банально бить поверженного врага или обжигать его чистой болью через нить не приносило нужного результата — сломанная кукла реагировала слишком предсказуемо, отвечая лишь прерывистыми стонами и попытками сжаться в комок. Для изощренной аристократки в этом не было искусства. Пришло время для «пряника», извращенной награды, которая сломает его еще сильнее, чем самый тяжелый кнут. Теперь она начала ломать то, что действительно имело для него значение. Его выпестованную Дамблдором мораль. Его глупое, неистребимо светлое естество. Она сидела прямо перед ним, в старинном кресле Вальбурги Блэк, вальяжно закинув худые, босые ноги на потертый гобеленовый подлокотник. В доме стояла липкая летняя жара, от которой спертый воздух в гостиной мелко вибрировал. Беллатрисе, казалось, было абсолютно плевать на неудобства. На ней были надеты всё те же остатки некогда роскошного черного платья, которое за эти изнурительные дни окончательно утратило форму, превратившись в концептуальный набор бархатных лоскутов, едва прикрывающих истощенное тело. Она методично, с садистским расчетом исследователя изучала пределы его отвращения. Золотая нить была для нее словно струна идеально настроенного дьявольского инструмента, на котором она собиралась сыграть симфонию его окончательного падения. Гарри сидел, низко опустив подбородок на изорванный воротник куртки, с плотно прикрытыми глазами, отчаянно пытаясь уйти в слепую апатию. Но нить не давала ему этого сделать. Внезапно по натянутой связи ударила мощная, как раскаленный деготь, волна чужой эмоции. Это была не боль. Не ледяная апатия. Это было тягучее темное возбуждение. Порочное и абсолютно чужеродное. Оно влилось прямо в кровь Гарри, заставив его сердце судорожно, сбиваясь с ритма, удариться о сломанные ребра. Его тело мелко вздрогнуло против воли хозяина. Дыхание перехватило. Этот диссонанс между сознательным отвращением и наведенной физиологической реакцией сводил с ума. Он распахнул воспаленные глаза. Беллатриса смотрела на него из-под полуприкрытых век, медленно растягивая искусанные губы в ленивой, хищной улыбке. Зрачки в темных радужках были огромными. Она прекрасно знала, до мельчайших нюансов физиологии чувствовала, что именно сейчас творится с его подростковыми гормонами под воздействием её магии. — Тебе жарко, Поттер? — её вибрирующий шепот прозвучал одновременно в душной, пыльной гостиной и прямо в подкорке его изнасилованного мозга. — Мне тоже. Этот старый, истлевший склеп всегда был слишком удушливым лондонским летом. Склонив голову набок, она демонстративно скользнула грязными ногтями по своему бледному бедру, которое отчетливо виднелось сквозь разошедшуюся по шву прореху в бархате. Кожа её, несмотря на синяки и кровоподтеки, казалась мертво-бледной, как дорогой фарфор в грязи. Движения её пальцев были издевательски провокационными. Гарри судорожно дернул кадыком и попытался отвести взгляд, уткнуться в въевшуюся в паркет вековую грязь, зажмуриться, но нить мгновенно дернулась. Она обожгла его коротким импульсом жара, буквально физически дернув за позвоночник вверх. Вынуждая смотреть. Властно, как хозяйка пса, приказывая быть зрителем своего порока. Беллатриса, поймав его затравленный взгляд, издевательски расширила улыбку. Зацепив двумя длинными пальцами край изодранного подола, она медленно, с шуршащим звуком плотной ткани потянула его вверх по ноге. Выше колена. Обнажилось бледное, покрытое застарелыми синяками бедро. Она тянула ткань еще выше, пока та не собралась неряшливыми складками у самого основания её бедер. Под тяжелым бархатом не было скрыто ровным счетом ничего. Картина была развратной в своей дикости. Только алебастровая кожа в полумраке и тени, скрывающие самое сокровенное. Гарри сглотнул горькую слюну, чувствуя, как его бросает в жар. Его горло пересохло до такой степени, что стало больно дышать. Это было омерзительно. Это было неправильно, грязно, абсолютно противоестественно — сидеть на полу, истекая гноем из ссадин, и испытывать к этой садистке, убившей единственного близкого ему человека, хоть что-то приближенное к физическому вожделению. Но Золотая нить, эта дьявольская воронка, продолжала бесперебойно вливать в его разбитое сознание её собственное извращенное удовольствие абсолютной физической власти. Эта чужая похоть химически смешивалась с подавленными мужскими инстинктами его измученного, но живого тела. Его полумертвое тело предательски реагировало, откликаясь на её призыв, на её открытость, разгоняя кровь по замерзшим венам. Помимо его воли. И это бессилие плоти было для него хуже любого Круциатуса. — Не смей отворачиваться, Избранный, — промурлыкала она, лениво перекатывая слоги на языке. Она осознанно развела колени чуть шире, заставляя его видеть грань неприличия, видеть больше, чем мог вынести воспаленный рассудок парня. Звон её тяжелых гоблинских наручников эхом отскочил от стен, дразняще разрезая тишину, словно напоминая, кто здесь на самом деле пленник. — Смотри на меня. Смотри на свою новую реальность. Ваши пуританские грязнокровки, маглорожденные девицы Ордена, наверное, падали бы в обморок от стыда при виде такой картины. А что чувствуешь ты? М? Ответь Госпоже. Она приподняла подбородок и послала по нити еще один парализующий разряд своей порочной эйфории. Гарри судорожно выдохнул сквозь зубы; звук получился больше похожим на рыдание. Его здоровые пальцы правой руки с такой силой стиснули грязную ткань старых джинсов на коленях, что костяшки побелели. Он изо всех сил зажмурился, яростно мотая головой из стороны в сторону, пытаясь выжечь, выскрести из-под коры головного мозга это чуждое наваждение. Это грязное чувство голода, которое, словно червяк в яблоне, прорастало в нем из-за тесной магической связи с сумасшедшей женщиной. — Прекрати… Пожалуйста… — слабо прохрипел он, не узнавая собственный умоляющий голос. — Почему? — она изящно, как сытая кошка, изогнулась в кресле, нисколько не стесняясь своей полной наготы под бархатом. Напротив, она упивалась своей властью, наслаждалась его жалкой пуританской ломкой. Она использовала своё тело как самое совершенное оружие, как медленно разъедающий душу яд, который методично вытравливал из Гарри Поттера остатки его золотых идеалов. — Разве тебе не нравится зрелище? Твое тяжело вздымающееся тело говорит об обратном, Потти. Нить не умеет лгать. Она лишь обнажает ваши самые низменные инстинкты, которые вы, лицемеры, так старательно и трусливо прячете под масками благородства. Беллатриса плавно скользнула рукой по своему бедру еще выше, задевая подушечками грязных пальцев чувствительную кожу на грани теней. Золотая нить, висящая в воздухе между ними, мгновенно вспыхнула обжигающим малиновым светом, резонируя с её возбуждением. Гарри сдавленно застонал, стиснув зубы с такой силой, что хрустнула челюсть, запрокидывая голову назад и с зажмуренными глазами бьясь затылком о стену. Его собственная воля, его гнев, его сопротивление — всё стремительно шло ко дну, захлебываясь в этом токсичном болоте навязанного желания и парализующего стыда. Он всем своим изломанным существом ненавидел её. Но он был привязан к ней намертво, и его тело больше не принадлежало ему одному. И, сидя в темноте запертого дома, истекая потом и дрожа от подавленной похоти, впервые за эти дни Гарри Поттер начал по-настоящему сдаваться. Не боли, к которой солдат привыкает. А разрушительной грязи, которая медленно, но верно заполняла его изнутри, вымывая свет навсегда.