Часть 10

Глава 10. Грязная жажда Границы падения всегда кажутся недостижимыми, пока ты окончательно их не перешагнешь. Для Гарри Поттера такой границей стала следующая ночь на Гриммо, 12. Он больше не мог дышать без боли, но это была уже не боль от сломанных костей. Это была всепоглощающая ломка от неудовлетворенной физиологической жажды. Золотая нить, безжалостно привязавшая его сердце к сердцу сумасшедшей Лестрейндж, превратила его в раскаленный котел. Два дня назад, когда она прижималась к нему, он нашел в себе силы отшатнуться. Он потратил на этот рывок последние крупицы своего гриффиндорского благородства. Больше у него ничего не осталось. Капитал светлой души был исчерпан до дна. Боли больше не существовало как отдельного фактора. Она стала органичной частью его дыхания, впитавшейся в мышцы. Онемевшая левая рука, сломанная в бою, пульсировала в такт сердцу. Однако настоящая агония происходила внутри его разума, подвергающегося токсичному облучению Беллатрисой через Золотую нить. Ментальный мост гудел, заливая его сознание её извращенными эмоциями, её раскаленным вожделением, которое она нарочно прокручивала в своей голове, транслируя ему каждую каплю своей похоти. Этой ночью тьма в гостиной казалась особенно липкой и горячей. Запах полыни и старой крови в воздухе сменился на удушливый первобытный смрад пота, немытых тел и лихорадочного сексуального напряжения, которое стояло в комнате так густо, что его можно было резать ножом. Гарри лежал на спине, прерывисто хватая ртом пыльный воздух. На нем остались лишь одни грязные джинсы; футболку он сорвал с себя еще днем, не в силах выносить трение грубой ткани о воспаленную кожу. Беллатриса сидела в своем кресле. Она не спала. Она ждала. Третья попытка должна была стать последней. Тишину разорвал дразнящий звон гоблинского железа. Она медленно поднялась. В нездоровом зеленом свете газовых рожков её белая кожа болезненно контрастировала с грязными лохмотьями тяжелого черного бархата. Связь натянулась до предела, заставляя Гарри податься ей навстречу, приподняться на четвереньки, как загнанное животное. Его грудь тяжело вздымалась. Пот катился по лицу, заливая глаза, струился по впалому животу, собираясь у кромки джинсов. Он ненавидел себя. О, Мерлин, как он себя ненавидел за то, как болезненно напряглось его тело при первых же тактах её шагов. Она подошла к нему вплотную. Подол её изодранного платья шуршал по слою пыли на паркете. — Герой сломался окончательно? — её шепот был подобен змеиному шипению прямо над его взмокшим затылком. Она опустилась перед ним на колени. Ее худые пальцы, перепачканные в вековой грязи дома Блэков, властно вплелись в его пропитанные потом черные волосы. Она с силой дернула его голову назад, запрокидывая её так, чтобы встретиться с ним взглядом. Защелки её тяжелых гоблинских наручников с садистской нежностью скользнули по его напряженной шее. В глазах Избранного не было ни света, ни надежды. Там стояла тьма первобытного голода, растерзанного инстинкта и концентрированной жажды, помноженной на магию Золотой нити. Беллатриса растянула губы в извращенной улыбке, показывая неровные зубы. Она дразняще провела языком по своим пересохшим губам и, не отрывая взгляда от его потемневших зрачков, одним грубым движением разорвала остатки верхней части своего платья. Хруст старого бархата прозвучал как выстрел. Мертвенно-бледная грудь с острыми сосками и темными синяками обнажилась в полумраке, тяжело вздымаясь от возбуждения. Нить между ними вспыхнула раскаленным добела пламенем. Это был предел. Дамба рухнула. Природа Гарри, подавленная и отравленная темной магией, с рыком взяла верх. Он не соображал, что делает. Гриффиндорское благородство рассыпалось в пыль под ударом грязного инстинкта. Он рванулся вперед с грацией изголодавшегося хищника, сбивая её с ног, опрокидывая спиной на жесткий, пыльный паркет. Звон её гоблинских наручников смешался с её заливистым, безумным смехом. Она не сопротивлялась — она упивалась этим насильственным срывом. Гарри навалился на нее всем весом, не обращая внимания на адскую боль в собственных сломанных ребрах. Плевать на ребра. Плевать на всё. Его колени грубо раздвинули её бедра, вжимая в жесткое дерево. Правая рука с силой, оставляя багровые синяки на её и без того исполосованной коже, вцепилась в её бледное горло, намертво вдавливая затылок в пол. Это было дико. Это было в высшей степени неправильно и отвратительно — но в этой животной ярости, в этой жажде обладания врагом крылась своя грязная, разрушительная красота. Он впился в её губы голодным поцелуем, который больше походил на попытку перегрызть горло. Вкус засохшей крови, металла и соли смешался с терпкой полынью её дыхания. Беллатриса ответила на поцелуй с такой же свирепостью, её зубы до крови прикусили его нижнюю губу. Она выгнулась навстречу, обхватывая его торс своими скованными руками, её грязные ногти безжалостно впились в шрамы на его спине, царапая кожу до кровавых полос. — Да, Избранный… — задыхаясь, простонала она ему в окровавленные губы, когда он на секунду оторвался, чтобы со всхлипом вдохнуть. — Бери это. Разорви меня, сученыш… Её слова были как керосин в открытое пламя. Гарри зарычал в голос, грубо срывая остатки её платья, не заботясь о том, чтобы быть аккуратным. Он дернул застежку своих джинсов слабеющими, но одержимыми пальцами. Золотая нить полыхала так сильно, что ему казалось, будто внутри его груди взорвалось солнце, сжигая его душу, оставляя только голое тело. Он вошел в неё одним безжалостным толчком, без какой-либо прелюдии, сухо и грубо. Оба издали рваный крик — крик агонии и запретного наслаждения. Беллатриса выгнулась дугой, её спина оторвалась от пола, пальцы до хруста вцепились в его плечи. Никакой нежности. Никакой любви. Только первобытное соитие двух врагов, двух крайностей, намертво закованных в удушливую связь. Гарри яростно вколачивался в неё при каждом толчке. Каждое движение было пропитано ненавистью, отчаянием и ядовитой похотью. Влажный звук ударяющихся тел эхом разносился по высокой гостиной, перекрывая глухой лязг её наручников о паркет. Пол под ними был пропыленным и твердым, но они не чувствовали ничего, кроме сжигающего их заживо жара магии. Он дышал так тяжело, будто пробежал марафон. Его пот обильно стекал по её искаженному садистским удовольствием лицу, по её вздымающейся обнаженной груди, смешиваясь со старой грязью дома Блэков. Она извивалась под ним, отвечая на каждый жесткий толчок мощным движением навсегда испорченных бедер, её ноги крепко, до синяков, обвили его талию, прижимая к себе. — Сильнее… — безумно шептала она, закатывая глаза. Её наручники царапали его кожу при каждом её движении. — Уничтожь себя, Гарри… Выжги свой гребаный свет… Он ничего не отвечал. Он не мог. Его глотка издавала лишь хриплые звуки. Золотая нить стягивала их магии, замыкая контур. Он чувствовал каждую вспышку её удовольствия так же ярко, как свою собственную, умножая силу экстаза в тысячу раз. Это был ментальный и физический оргазм одновременно, разрушающий остатки его психики до основания. Темп нарастал, становясь исступленным. Комната кружилась. Запах их секса, пота и крови пропитал каждую молекулу воздуха. Спазмы удовольствия начали скручивать её тело, заставляя её вскрикивать, запрокидывая голову, её зубы впились в его плечо, прокусывая кожу до крови. Гарри сделал последние несколько яростных толчков, и всё в его мире взорвалось. Он излился в неё с надорванным стоном, обрушиваясь на её горячее тело всем своим весом, практически теряя сознание на несколько долгих секунд. Его сердце билось так часто, что грозило проломить грудную клетку. Золотая нить сыто замерцала, пульсируя уже не болью, а оглушающим блаженством абсолютной связи. Гарри лежал на ней в гробовой тишине гостиной, слыша лишь их расстроенное дыхание. Его лицо было уткнуто в сгиб её шеи, чувствуя, как там бешено бьется жилка. Победитель Темного Лорда не просто пал. Он добровольно нырнул в самую грязную бездну, и, к своему ужасу, он понял, что не хочет из неё выбираться. На полу Гриммо осталась лишь сломанная, покорная своему инстинкту вещь, тесно переплетенная с той, кого он поклялся убить.