Часть 17

Глава 17. Смещение контроля В застенках мертвого особняка Блэков цикличность суток давно утратила всякий смысл. Рассветы и закаты окончательно слились воедино, превратившись в монолитную, бесцветную серую массу за мутными, немытыми стеклами. Лишь плотность ядовитого лондонского тумана иногда намекала, что внешний мир еще не остановил свое бессмысленное вращение. Но для двоих обитателей этого добровольного склепа время теперь неумолимо текло лишь по одному, глубоко внутреннему, искаженному руслу. После той ночи пустоты, когда Беллатриса Лестрейндж, трясясь от пронизывающего ледяного отчаяния, опустила голову на плечо Гарри Поттера, негласный договор был скреплен. Без слов, без лишних эмоций, без триумфа со стороны победителя. Это было похоже на смену полярности магнита — тихо, неотвратимо и окончательно. Беллатриса больше не пыталась использовать прямую физическую боль для принуждения. Круциатус, который так часто сотрясал стены этого склепа, исчез из их обихода. Она слишком хорошо запомнила тот мертвенный холод, который отскочил от его гриффиндорской апатии и ударил по ней же самой, выстудив всю её магию до основания. Садизм не работает, если жертва не реагирует, но он становится убийственным для самого палача, когда зеркально отражается зияющей пустотой. Она начала избегать его взглядов. Темная леди, чьего имени боялась вся магическая Британия, теперь почти бесшумно скользила по коридорам дома своих предков, как неприкаянный дух. Гарри, напротив, словно начал оттаивать. Не к свету, не к той наивной гриффиндорской жизни, к которой его звали мифические спасители, а к новому, искаженному существованию внутри их связи. Он осознал, что Золотая нить — это двустороннее шоссе. И он начал экспериментировать. Сначала это были робкие, неосознанные проверки. Гарри сидел в темной библиотеке, перебирая в руках старые книги, страницы которых рассыпались от ветхости. Беллатриса находилась этажом выше, в малой гостиной. Раньше одно только её недовольство, транслируемое по Нити, заставляло его инстинктивно сжиматься в ожидании удара. Теперь он чувствовал её настроение ясно и четко — она была раздражена, её мысли метались, она испытывала фантомный голод по его страху. Гарри закрыл глаза и сосредоточился на месте, где Золотая нить уходила в его грудную клетку. Он представил себе этот канал не как цепь, которая душит его, а как сосуд. Он вспомнил то чувство тотального, выжигающего равнодушия, которое обрушилось на него во время визита Рона и Гермионы. Вспомнил ту серую стену, за которой не было ничего, кроме формалиновой усталости. И он сознательно, с небольшим усилием воли, подтолкнул этот ком серого льда по Нити вверх. Ответная реакция последовала мгновенно. На втором этаже раздался резкий звук разбитого стекла. Тяжелые шаги Беллатрисы, сперва быстрые, затем внезапно замедлившиеся, простучали по паркету гостиной. Гарри почувствовал, как по связи ударила волна паники и мерзкого, липкого холода. Она споткнулась о его эмоцию, захлебнулась ею, словно в комнате резко выкачали весь кислород. Гарри открыл глаза. На его губах — впервые за долгие недели — невольно мелькнула слабая, жесткая тень улыбки. Это не была улыбка радости. Это был оскал существа, которое поняло, что его яд действует безотказно. Она не спустилась к нему, чтобы наказать за эту дерзость. Она не посмела. Вместо этого он почувствовал, как она отступила, закрылась в своей спальне, пытаясь отогреть свою угасающую магию воспоминаниями о былых победах. Но Гарри знал, что его лед уже проник слишком глубоко. С каждым днем его контроль над Нитью становился всё более уверенным, всё более осознанным. Он начал использовать её как скальпель — аккуратно, дозированно вскрывая её старые травмы и давя на самые уязвимые точки. Беллатриса была существом крайностей. Мания, обожание Темного Лорда, фанатичная жестокость, абсолютная уверенность в своем превосходстве — всё это были несущие конструкции её разрушенной Азкабаном психики. Убери их, и она рассыплется в прах. И теперь, когда Лорд был мертв, а её превосходство над этим сломанным мальчишкой рухнуло, столкнувшись с его пустотой, её психика держалась лишь на этой самой связи между ними. На этой Золотой нити. Однажды вечером, когда за окном монотонно и тоскливо барабанил дождь, они оказались на кухне вместе. Это была молчаливая вечерняя рутина. Кикимер, бесшумно снующий по углам, оставил на столе поднос с ужином. Гарри сидел у потухшего камина, глядя на темные угли. Беллатриса стояла у стола, нервно кроша тонкими, изящными пальцами кусок сухого хлеба. Её присутствие в одной комнате больше не вызывало у Гарри тошноты или животной паники. Он воспринимал её как сложный, опасный, но уже изученный механизм. Гарри медленно перевел взгляд на Беллатрису. Она выглядела изможденной. Круги под её черными, ненормально блестящими глазами стали еще глубже. Гордо поднятый подбородок едва заметно подрагивал от внутреннего, пожирающего напряжения. Она чувствовала его взгляд, и это заставляло её нервничать еще больше. — Перестань на меня пялиться, Поттер, — бросила она, не поворачивая головы. Её голос, однако, лишился повелительного тона. Он звучал скорее как просьба. Вместо ответа Гарри сосредоточился. Он не стал транслировать ей лед. В этот раз он решил использовать оружие пострашнее — её собственные страхи, которые он так часто чувствовал по Нити, когда она спала. Он вспомнил пустоту, образовавшуюся после смерти Волдеморта. Ту самую зияющую космическую дыру предательства, которую она так тщательно пыталась забить садизмом. Он вспомнил чувство, что все эти годы, все её жертвы, годы в Азкабане, её преданность — всё это было абсолютно бессмысленно. Что она служила тому, кто в итоге проиграл жалкому полукровке. Гарри взял эту квинтэссенцию её собственного глубинного, подавленного отчаяния, смешал со своим равнодушием и осторожно, тонкой, жгучей струйкой направил прямо в её разум. «Он мертв. Он использовал тебя, как мясо, и умер. А ты осталась здесь, гнить со мной в этом доме. Навсегда. Ты больше никто». Он не произнес ни слова вслух. Он передал эту мысль, этот ядовитый образ, напрямую по их общему нерву. Беллатриса резко выпрямилась, словно её ударили хлыстом по лицу. Кусочки хлеба посыпались на каменный пол. Она схватилась руками за край стола, её костяшки побелели. Дыхание превратилось в сиплый полустон-полурык. В её глазах — широко распахнутых, обезумевших от нахлынувшего ужаса — отразилась та самая пустота, от которой она бежала всю свою фанатичную жизнь. Нить между ними вспыхнула болезненным, пульсирующим багровым светом. Гарри чувствовал, как её разум бьется в истерике, как рушатся те хрупкие стены, которые она успела возвести в своей голове со дня битвы за Хогвартс. Она медленно, словно нечеловеческим усилием воли, повернула голову к нему. — Прекрати... — прошептала она. Одно короткое слово, в котором было столько боли и сломленности, что прежняя, свободная Беллатриса Лестрейндж предпочла бы откусить себе язык, чем произнести его перед Поттером. Но Гарри не прекратил. Он сидел неподвижно в своем кресле у камина, его лицо оставалось спокойным, почти благостным, как у статуи в разрушенном храме. Он смотрел, как она медленно сползает по краю стола на грязный каменный пол. Впервые Пожирательница Смерти стояла — вернее, сидела — перед ним на коленях не потому, что её заставила магия, не под воздействием Круциатуса, а потому, что её собственные подавленные мысли, возвращенные им в многократном усилении, раздавили её. Золотая нить, казалось, стала толще. Связь обострилась. Гарри ощущал каждую грань её истерики. Её отчаянную потребность вернуть контроль, её животный страх перед этой внезапно обрушившейся на неё правдой о никчемности её существования. И вдруг сквозь этот панический хаос, сквозь вопли её разума, Гарри уловил еще одно чувство. Оно было слабым, почти жалким, но абсолютно отчетливым. Это была тяга. Потребность в нём. В отсутствие Темного Лорда, лишенная своей злобы и садизма, разбитая вдребезги его психологической атакой, психика Беллатрисы инстинктивно искала якорь. Ей нужен был кто-то, кто подтвердит сам факт её существования, даже если этот человек — её палач. Она была создана для служения и подчинения темной силе. И сейчас, в этой темной, пропахшей полынью кухне, самой сильной, самой доминирующей энтропией был Гарри Поттер. Она смотрела на него снизу вверх, с пола кухни. Её грудь тяжело вздымалась, дыхание вырывалось с хрипом. В её темных, влажных от боли глазах Гарри прочитал абсолютную, добровольную капитуляцию. Гарри медленно поднялся с кресла. Его шаги по каменным плитам звучали сухо и звонко, отмеряя секунды до новой реальности. Он подошел к ней, возвышаясь над сломленной Темной леди. Он не испытывал злорадства. Злорадство — эмоция слабых, тех, кому нужно самоутвердиться. Гарри же просто принял тот факт, что баланс силы в их микрокосме изменился навсегда. Он протянул руку и грубо, без тени жалости, схватил её за подбородок, заставляя поднять лицо. Её кожа была ледяной и влажной. Беллатриса не попыталась отдернуть голову. Она лишь судорожно сглотнула, глядя в его пустые, безжалостные зеленые глаза. — Ты права, Белла, — его голос прозвучал тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — Лорд мертв. Орден забыл обо мне. Внешний мир перестал иметь значение. Мы остались вдвоем. Только я и ты. Он почувствовал, как по Нити к ней скользнуло холодное, темное удовольствие от её покорности — его собственное удовольствие. Это было новое чувство, проросшее на почве его депрессии, как уродливый, но сильный цветок на могиле. — И теперь, — продолжил Гарри, чуть сильнее сжимая пальцы на её челюсти, посылая по ментальному каналу волну ледяного превосходства, — ты будешь чувствовать только то, что я позволю тебе чувствовать. Если я захочу, чтобы тебе было холодно — ты замерзнешь. Если я захочу, чтобы ты захлебнулась ужасом — ты сойдешь с ума от страха. Понимаешь? Беллатриса вздрогнула. По её щеке медленно покатилась черная слеза, смешанная с сажей и пылью. Её сломанная психика, привыкшая к жестокой иерархии, мгновенно распознала нового хозяина. Темная, ядовитая зависимость, которую она так старательно взращивала в нем, обернулась против неё, приковав её саму к его воле. — Да, — выдохнула она одними губами. Звук был едва различим, но Нить передала ему её безоговорочное, рабское согласие. Гарри разжал пальцы, отпуская её подбородок. Он отвернулся от неё, чувствуя, как внутри медленно, ритмично пульсирует темная сила. Персональный Дементор официально вступил в свои права. Золотая нить больше не была ошейником на его шее. Теперь ею был скован лишь один монстр в этой комнате, а поводок находился в крепко сжатой руке другого. И самое страшное заключалось в том, что Гарри начал находить в этой абсолютной, искаженной власти свой собственный, больной смысл существования.