Часть 18

Глава 18. Поводок Дни, последовавшие за её срывом на холодной, пропахшей плесенью кухне, слились в единый, тягучий, серый водоворот. Время, как физическая величина, окончательно потеряло свой смысл, отмеряясь не восходами и закатами, а периодами молчания и короткими, похожими на разряды статического электричества, вспышками их извращенного взаимодействия. Площадь Гриммо, 12, когда-то служившая штаб-квартирой Ордена Феникса, местом надежды, планов спасения и отчаянной борьбы за светлое будущее, теперь окончательно и бесповоротно превратилась в изолированную лабораторию абсолютного, дистиллированного безумия. Беллатриса Лестрейндж изменилась. Эта трансформация была жуткой, противоестественной в своей парализующей стремительности. Угроза, которую Гарри транслировал через Золотую нить, показав ей дно её собственного экзистенциального отчаяния и бессмысленности, оказалась эффективнее любых зачарованных гоблинских браслетов, которыми сковывали узников Азкабана. Она стала пугающе тихой. Её знаменитый, заливистый, леденящий кровь смех, которым она когда-то оглушала своих перепуганных жертв перед тем, как произнести убивающее проклятие, больше не звучал в этих почерневших стенах. Хищная, пружинистая, агрессивная грация её движений сменилась нервной, дерганой осторожностью прирученного, забитого зверя. Зверя, который инстинктивно следит за каждым, даже самым незначительным движением руки своего нового, непредсказуемого хозяина. Она всё еще была опасна. Она всё еще обладала смертоносной, разрушительной темной магией, способной стереть этот дом в порошок. Но теперь эта магия была намертво скована её собственным парализующим страхом — страхом перед той абсолютной, высасывающей душу пустотой, ключи от которой находились у Гарри Поттера. Самое страшное заключалось в том, что она отчаянно нуждалась в нём. Нуждалась с той же животной, физиологической, ломающей кости зависимостью, с какой опустившийся наркоман нуждается в спасительном зелье. Без его контролирующего, тяжелого, ледяного присутствия в её разуме, без этой точки опоры, она начинала буквально задыхаться от жесточайших приступов паники. Стоило ему лишь на время отстраниться по связи, как на неё немедленно обрушивались воспоминания о смерти Волдеморта, о крахе всех её идеалов и о тотальной, оглушающей никчемности её нынешнего существования. Только его удушающая апатия, сменившаяся теперь властным, диктующим холодным контролем, могла заполнить эту брешь и заглушить её внутренний, безостановочный вопль. Гарри наблюдал за этой метаморфозой со странным, отстраненным любопытством холодного, безэмоционального исследователя, методично препарирующего заживо кусок бьющейся плоти. Он с удивлением обнаружил, что настоящая власть — это вовсе не возможность безнаказанно причинять физическую боль. Боль приедается, к боли привыкают. Настоящая, абсолютная власть — это возможность эту боль математически точно дозировать. Это эксклюзивное право решать, когда жертве будет позволено сделать свободный вдох, а когда она будет захлебываться в собственной агонии, умоляя о пощаде, которой не последует. Это право конструировать чужую реальность. Он сидел за массивным, изъеденным жучком дубовым столом в полутемной библиотеке, лениво просматривая старые, покрытые толстым слоем пыли записи Сириуса. Раньше эти истрепанные дневники с корявым почерком крестного казались ему величайшей святыней, единственной ниточкой, связывающей его с прошлым. Теперь это была просто хрупкая, крошащаяся в пальцах бумага, испачканная чернилами давно мертвого человека, который проиграл в игру под названием жизнь. Беллатриса находилась в этой же комнате. Она сидела на грязном полу, скрестив под собой длинные худые ноги, у самой дальней стены, прячась в густой тени массивных книжных шкафов. Расстояние между ними было выверено с математической точностью — ровно таким, чтобы она не смела вторгаться в его личное пространство, не смела мозолить ему глаза, но в то же время могла физически чувствовать устойчивое, успокаивающее, контролирующее пульсирование Золотой нити. Гарри перевернул страницу. Резкий звук сухого, хрустящего пергамента, похожий на звук ломаемых костей, громко разнесся по тихой комнате. Беллатриса едва заметно вздрогнула в своей тени и мгновенно подняла на него взгляд своих ввалившихся, обведенных черными кругами глаз. В этом взгляде читалось немое, тоскливое, почти собачье ожидание. По связи к нему метнулся импульс нервного вопроса. Она беспрестанно сканировала его настроение. Она ждала приказа. Ждала его реакции на своё присутствие. Ему было скучно. Эта мертвенная, тяжелая тишина, которую он сам установил и поддерживал своей волей, начала давить на него своей предсказуемой монотонностью. Как ребенок, которому надоела молчаливая игрушка, ему внезапно захотелось проверить гибкость нового ошейника. Проверить предел прочности того материала, из которого была сделана Темная леди. Он медленно захлопнул старую книгу, не заботясь о том, что древний переплет затрещал, и откинулся на спинку высокого, скрипучего кресла, обитого выцветшим зеленым бархатом. — Иди сюда, — негромко произнес он вслух, его голос, привыкший к тишине, прозвучал немного хрипло, но властно. Беллатриса повиновалась мгновенно, словно всё это время находилась на низком старте. Никаких пререканий. Никаких оскорблений сквозь зубы. Она поднялась с пола резким, судорожным, ломаным движением и, тихо шурша черным, перепачканным шелком порванного платья, подошла к столу. Она остановилась ровно в двух шагах от него, покорно опустив глаза на его исшрамованные, неправильно сросшиеся руки, безвольно лежащие на деревянной столешнице. Со стороны это выглядело как искаженная, больная, гротескная карикатура на покорную служанку и деспотичного господина. — Посмотри на меня, Белла, — голос Гарри был ровным, плоским, хирургически очищенным от каких-либо человеческих эмоций. Она медленно подняла взгляд. Её грудь под тонкой тканью платья вздымалась чуть быстрее и тяжелее обычного. По связи он мгновенно уловил в её сознании острый всплеск тревожного, панического, покорного ожидания. Что он сделает на этот раз? Ударит ли её ментальной болью, как бил вчера? Заставит ли снова, во всех леденящих подробностях вспомнить холод ледяных камер Азкабана и смех дементоров? Заставит ли умолять? — Ты помнишь Сириуса? — вдруг, без всякого перехода, спросил Гарри. Тон его голоса оставался совершенно спокойным, аналитическим, будничным, словно он спрашивал её о том, подал ли сегодня Кикимер чай вовремя. Беллатриса замерла, словно её ударило заклятием Остолбеней. Её расширенные зрачки поглотили радужку. Упоминание имени Сириуса Блэка, её презираемого кузена-предателя, которого она собственноручно, с торжествующим смехом убила во время битвы в Отделе Тайн, всегда было строжайшим табу в их больном микрокосме. Смерть Сириуса была той глубокой, гноящейся раной, по которой она раньше с нескрываемым упоением лупила Круциатусом, заставляя Гарри захлебываться кровью и слезами. Это был её главный, непобедимый козырь. — Да, — хрипло, едва слышно выдохнула она, совершенно не понимая, к чему он ведет этот смертельно опасный разговор. Золотая нить качнулась, болезненно завибрировав, передавая ему её полнейшую, дезориентирующую растерянность. — Я очень четко помню ту арку в зале Министерства. Я помню этот твой смех, когда заклятие попало ему в грудь, — Гарри смотрел не на неё, а куда-то сквозь массивную стену, отстраненно вспоминая детали того дня, перевернувшего его жизнь. — Помню, как он падал назад, в развивающуюся черную вуаль. Выражение удивления на его лице. Знаешь, оглядываясь назад, я понимаю, что это было глупо. Он был непозволительно, по-мальчишески неосторожен в бою с тобой. Он сам подставился. Внутри Беллатрисы что-то с оглушительным треском дрогнуло и надломилось. Она стояла перед ним, ожидая от него вспышки слепой ненависти, ярости, праведного гневного огня, который она так привыкла провоцировать годами. Она почти физически ждала, что он начнет мстить ей прямо сейчас, начнет душить её этой ненавистью по связи, транслируя ей ту боль утраты, которую она ему причинила. Но вместо этого от него исходил только спокойный, оценивающий, могильный холод человека, который равнодушно рассматривает интересную, но не имеющую для него никакой эмоциональной ценности деталь в давно завершенном, покрытом пылью архивном деле. Его абсолютное, тотальное равнодушие к смерти горячо любимого крестного, к той самой смерти, которую срежиссировала и исполнила она, стало для её расшатанной психики ударом гораздо более разрушительным, чем любой прямой магический разряд. Это чудовищное равнодушие одним махом обесценивало её главный триумф над ним. Это стирало, аннигилировало последний след того человечного, способного на любовь и горе Гарри Поттера, которого она знала, которого презирала и эмоциями которого она питалась. — Тебе… тебе больше не больно? — её голос прозвучал как пересохший, ломкий шелест мертвых осенних листьев. В этом коротком вопросе звучала жуткая, искаженная, отчаянная надежда садиста, ищущего хотя бы микроскопическую крупицу своей прежней, утраченной власти. Гарри медленно перевел на неё свой тяжелый, давящий взгляд. Его зеленые глаза за стеклами круглых очков были абсолютно пустыми, как окна заброшенного дома. В них не отражалось ни единой искры жизни. — Нет, Белла, — сухо, почти скучающе ответил он. — Боль — это привилегия живых. Это для тех, кому есть что терять. А мы с тобой покончили с жизнью в тот самый день, когда Министерство милосердно заперло нас здесь гнить вместе. Ты убила Сириуса. Поздравляю. А я… я убил в себе всё, что он любил во мне. Я позволил этому сгнить. Так что, в каком-то смысле, эта твоя великая победа сейчас не стоит ровным счетом ничего. Твой всемогущий Лорд мертв, твоя аристократическая гордость раздавлена и растоптана в грязь, и ты стоишь здесь, передо мной, как жалкое животное, и ждешь, когда я позволю тебе сделать следующий вдох. Он театрально замолчал, давая своим безжалостным словам впитаться в её воспаленный разум, как едкой кислоте. Он с нескрываемым темным удовлетворением наблюдал, как по ментальной связи к ней неумолимо ползет волна темного, удушающего ужаса, порожденного его извращенной, непробиваемой логикой. — И знаешь, что в этой ситуации самое забавное? — он чуть склонил голову набок, впервые за долгое время позволив себе намек на сардоническую, жестокую полуулыбку, которая только исказила его запавшие черты. — Они там, снаружи, до сих пор свято думают, что я светлый Герой. Гермиона плачет ночами, штудируя древние фолианты, подбирая мне лекарство. Кингсли ставит отряды охраны у дверей, искренне думая, что защищает меня от сумасшедшей, опасной Пожирательницы Смерти. Если бы они только знали правду… если бы они увидели тебя прямо сейчас. Зависимую. Жалкую. Выпрашивающую у меня, как собака, микроскопическую дозу любых эмоций, чтобы не сойти с ума от пустоты. Они бы сами, своими руками бросили тебя дементорам от одного только омерзения. Беллатриса пошатнулась, словно он с размаху отвесил ей тяжелую физическую пощечину. Золотая нить ослепительно вспыхнула, передавая ему по нервам её жгучий, болезненный до дурноты стыд, смешанный пополам с отчаянным желанием прекратить эти изощренные пытки её рассудка. Она могла стоически выдержать любые физические побои, она наслаждалась пытками плоти, но это снайперское, ледяное, безэмоциональное препарирование её жалкой реальности разрушало её личность до самого основания. — Почему ты это делаешь?! — хрипло вырвалось у неё, и этот крик был полон бессилия. Она не выдержала. Гордость пала. Она закрыла лицо руками, пытаясь спрятаться от его пронзительного, раздевающего взгляда, хотя от Золотой нити, прошивающей их насквозь, физически спрятаться было невозможно. Гарри медленно, с достоинством хищника, поднялся со скрипучего кресла. Он обогнул стол и подошел к ней вплотную, физически нависая над её сгорбленной фигурой в затхлом полумраке библиотеки. Он безжалостно оторвал её дрожащие руки от лица, сжав её тонкие, бледные запястья так сильно, что костям стало больно, а на коже немедленно начали проступать синяки. — Потому что я могу, — прошептал он ей прямо в искусанные в кровь губы, и в его низком голосе прозвучала та самая темная, вибрирующая, гипнотическая уверенность в своем абсолютном праве, которая когда-то, в прошлой жизни, заставляла её добровольно ползать у ног Волдеморта. — Потому что ты сама научила меня этому, Белла. Ты долго, невероятно кропотливо выжигала во мне свет, пока там не осталось ничего, кроме вот этого мрака. Ты своими собственными руками создала своего хозяина. И теперь я здесь. Он не стал её целовать. Это проявление физической, человеческой близости в данный момент было бы слишком снисходительным, слишком теплым жестом. Вместо этого он закрыл глаза, полностью сосредоточился на мерцающей Нити и послал по ней мощный, оглушающий, концентрированный импульс абсолютного, ледяного доминирования. Это была чистая, дистиллированная чужая воля, безжалостно, словно многотонный пресс, приказывающая её сознанию склониться. Её ноги мгновенно подкосились, перестав держать вес тела. Беллатриса Лестрейндж, чистокровная аристократка из древнейшего рода Блэков, рухнула на колени на грязный ковер прямо перед исхудавшим мальчишкой, которого когда-то презрительно собиралась принести в ритуальную жертву своему Лорду. Она часто, загнанно дышала, глядя широко распахнутыми глазами на пыльные носки его грубых ботинок. — Будь хорошей, послушной девочкой, Белла, — ровно и властно произнес Гарри, глядя сверху вниз на её склоненную, дрожащую макушку. — И, возможно, если ты заслужишь, сегодня ночью я позволю тебе заснуть, не вспоминая о том, насколько ты жалкое, сломанное ничтожество. Он брезгливо отпустил её синяками покрытые запястья. Руки женщины безвольно упали вдоль тела. Гарри отвернулся от неё, не удостаивая больше ни единым взглядом, и неспешно, чеканя каждый шаг, направился к выходу из библиотеки в темный коридор. Он физически, каждой клеткой своего тела чувствовал, как по натянувшейся струной Золотой нити тянется за ним её рабская, отчаянная, животная преданность — в корне искореженная, глубоко больная, но теперь абсолютно, неразрушимо реальная. Этот ментальный поводок наконец-то сидел на её шее идеально, не причиняя ему дискомфорта. Момент перехода завершился. Контроль был полным. И он не собирался больше никогда отпускать этот поводок.