Часть 19

Глава 19. Слепое пятно Родовое гнездо благородного семейства чистокровных магов всегда обладало собственной, тяжелой, злопамятной и откровенно хищной аурой. На протяжении долгих столетий эти неприступные стены жадно впитывали в свою осыпающуюся кирпичную кладку, в скрипучие дубовые панели и проржавевшие кованые решетки чужую пролитую кровь, фанатичную, слепую верность концепции превосходства и медленно гниющее в глухих тенях семейное предательство. Но сейчас, запертый изнутри мощными, параноидальными многослойными защитными чарами Министерства Магии и пропитанный насквозь извращенной, пульсирующей магией Золотой нити, этот особняк перестал быть просто архитектурным строением, пусть и магическим. Он эволюционировал. Он мутировал, словно зараженный вирусом, превратившись в единый, замкнутый, тяжело дышащий организм, внутри которого существовали только два невероятно искаженных, симбиотически зависимых друг от друга существа. Границы внешнего нормального мира — шумный Лондон с его вечно куда-то спешащими магглами, кипящее интригами Министерство Магии с его суетливыми политиками, пытающимися поделить власть на руинах, жалкие остатки Ордена Феникса, пытающиеся собрать по кровавым осколкам свою разрушенную жизнь — всё это исчезло. Растворилось в непроницаемом сером лондонском тумане за окном как нечто совершенно несущественное, эфемерное, не стоящее даже малейшего внимания. Реальность для Избранного Героя Гарри Поттера и Темной леди Беллатрисы Лестрейндж сузилась до нескольких пыльных комнат, длинных, погруженных в вечный полумрак коридоров и одной светящейся золотой линии, намертво сшивающей их искромсанные, истерзанные души в единое, больное, уродливое полотно. Понятие личного пространства, как физического, так и глубоко ментального, атрофировалось. Оно отвалилось за полнейшей ненадобностью, как бесполезный рудимент в новой, жестокой эволюционной ветви, на которую они ступили. Они больше не были отдельными личностями в привычном понимании этого слова. Золотая нить, некогда бывшая орудием односторонней, жестокой пытки в руках Беллатрисы, теперь служила бесперебойной кровеносной артерией их автономного, токсичного микрокосма. Только теперь сердцебиением этого двуглавого организма безраздельно управлял Гарри. Его контроль над Беллатрисой, окончательно установленный в ту переломную ночь в библиотеке после разговора о смерти Сириуса, не был шумным, театральным или истеричным проявлением власти, столь свойственным Темному Лорду. Волдеморт упивался страхом, он питался им наглядно. Гарри же не требовал от Беллатрисы громких словесных клятв верности, он не заставлял её физически целовать подол своей изношенной мантии в знак подчинения или вырезать свое имя у себя на предплечье. Его новообретенная власть была совершенно иного, гораздо более глубокого, изощренного и всеобъемлющего порядка. Это была абсолютная власть тяжелого молчания. Власть выверенного, давящего, не оставляющего воздуха психологического доминирования, построенная на её собственных страхах. Он мог часами сидеть в старом, продавленном кожаном кресле в полутемной гостиной, неподвижно уставившись в серую, плачущую дождем пелену за пыльным стеклом окна. Он физически ничего не делал. Не произносил ни единого звука. Он просто осознанно погружал свой искалеченный разум глубоко в ту защитную, формалиновую пустоту своей депрессии, которую недавно открыл в себе как абсолютное, непробиваемое оружие. Его худое лицо в эти часы превращалось в застывшую посмертную маску ледяной скорби, а зеленые глаза — в два осколка потухшего бутылочного стекла. Выглядел он при этом абсолютно безвредно. Как тяжело больной пациент закрытого психиатрического отделения, полностью и навсегда отгородившийся от травмирующего реального мира белой стеной. Но для Беллатрисы Лестрейндж эти продолжительные периоды его мертвого, тотального молчания становились невыносимой, сводящей с ума изощренной пыткой. Пыткой, во сто крат превосходящей любую физическую, магическую боль. Без его мыслей, без его хотя бы отрицательных, но всё же человеческих эмоций, транслируемых по Золотой нити, её собственное сознание, оставленное вариться в собственном соку, немедленно начинало пожирать само себя. Оставшись один на один с глухой тишиной Гриммо, её расстроенная, лишенная своего привычного вектора садистской агрессии психика мгновенно, как по команде, вспоминала о своей тотальной никчемности. Вспоминала о бесславной смерти Волдеморта. О долгих, сводящих с ума холодных годах в камере Азкабана. О том чудовищном, обесценивающем факте, что вся её жизнь, вся её безграничная преданность, все её кровавые, жестокие жертвы были абсолютно бессмысленны. Эта черная, вязкая меланхолия накатывала на неё ледяными волнами, угрожая окончательно и бесповоротно смыть жалкие остатки её рассудка в бездну. Единственным спасением, единственным надежным якорем, способным удержать её разрушающуюся личность на поверхности этой бездны, было внимание Гарри. Любое его внимание. Даже самое жестокое, даже уничижительное. Ей просто нужно было чувствовать, что на другом конце Нити кто-то есть. Она начинала инстинктивно, почти рефлекторно искать его присутствия. Она бесшумно, как тень, спускалась со второго этажа дома, бродя по длинным коридорам, как изголодавшийся, неупокоенный дух, выискивая знакомый сутулый силуэт в проеме двери. Найдя его, сидящего в гостиной, она замирала в самом темном углу комнаты или стояла у притолоки двери, не смея приблизиться ни на шаг без его молчаливого разрешения. Но при этом она жадно, как умирающий от жажды человек, ловила каждый минимальный, микроскопический всплеск его тепла или обрывок мысли по ментальному каналу. Она часами, не моргая, смотрела на него своими огромными, запавшими, ненормально блестящими черными глазами. В них больше не было ни капли той самой гордости чистокровной аристократки из Дома Блэков. В них было только изматывающее, жалкое, болезненное ожидание. «Посмотри на меня», — беззвучно молила её сломанная сущность, посылая слабые, жалобные импульсы-прикосновения по мерцающей Нити, отчаянно стараясь при этом не переусердствовать и не спровоцировать его ледяной карающий гнев. «Заметь меня. Сделай мне больно. Унизь меня, если хочешь. Прикажи мне что-нибудь унизительное. Только не молчи. Только не оставляй меня одну в этой сводящей с ума пустоте». И Гарри, великолепно чувствуя каждую вибрацию этой мольбы по натянутой связи, читал её панические, жалкие мысли так же ясно и легко, как текст в открытой детской книге на столе перед собой. И он намеренно медлил. В этом безжалостном, рассчитанном до секунды растягивании её истеричного ожидания он находил темное, извращенное, тягучее психологическое удовлетворение. Это был опасный, высокооктановый наркотик власти, на который он, сам того до конца не осознавая, плотно подсел за эти недели глубокой изоляции. Контроль. Чувствовать каждой клеткой своего тела, как самое опасное и безумное, непредсказуемое существо во всей магической Британии, чудовище, от одного только имени которого вздрагивали и бледнели взрослые, опытные волшебники... это чудовище сейчас униженно, молча, ментально скулит у его грязных ботинок, ожидая барской милостыни в виде крошечной капли простого внимания. Когда её паника по связи становилась практически осязаемой, звенящей от напряжения; когда её дыхание срывалось на свист, а тонкие пальцы до побелевших костяшек и крови из-под ногтей впивались в пыльные, гниющие портьеры, он, наконец, поворачивал голову. Медленно. С ленивой, царственной, пугающей грацией сытого хищника, который точно знает, что загнанная добыча никуда из запертой железной клетки уже не денется. Он смотрел ей прямо в глаза, прошивая её насквозь зеленью своих радужек, и посылал по Золотой нити короткий, обжигающе-холодный ментальный импульс абсолютного, безапелляционного признания её тотальной зависимости. «Я здесь. И ты всецело принадлежишь мне». Она шумно, судорожно, почти со всхлипом выдыхала, покорно опуская голову. Её напряженные до предела, каменные плечи расслаблялись и никли. Золотая нить между их грудными клетками наливалась матовым, тусклым, ровным светом её больного, поистине рабского облегчения. Очередная доза была получена. Теперь она могла пережить еще несколько часов этого оцепенения. Их будни, таким образом, незаметно превратились в один бесконечный, садистский, но абсолютно добровольный и синхронный танец на двоих. Рутина, которая неминуемо свела бы с ума любого нормального, здорового человека уже за три дня, для них двоих стала единственно возможной, устойчивой, закрытой экосистемой. Грань между её изощренным, кровавым безумием, взращенным Беллатрисой за годы службы во тьме, и его собственной ледяной, сломанной, всепоглощающей пустотой стиралась всё тоньше с каждым закатом. Она стиралась, пока не растворилась вовсе, превратившись в огромное, зияющее ментальное слепое пятно для них обоих. Они могли сидеть в одной темной комнате долгими часами, не произнося ни единого звука вслух, не шевелясь. Но в этом физическом молчании, похожем на молчание мертвецов, их ментальный, плотный диалог по связи никогда не прекращался ни на секунду. Это не были четко оформленные, словесные фразы и предложения. Это были перетекающие друг в друга сырые образы, голые эмоции и фантомные, физические ощущения. Разговор подсознаний. Она посылала ему свое глухое, томящее одиночество, боль воспоминаний — он отвечал ей тяжелой, давящей волной успокаивающего свинца своей депрессии, бескомпромиссно придавливая её панику, как тяжелым каменным прессом. Она, подчиняясь старым инстинктам, внезапно транслировала ему резкую вспышку своей природной, никуда до конца не исчезнувшей жестокости и жажды причинять боль — он гасил её холодным, абсолютно безразличным равнодушием. Он заставлял эту жестокость, не найдя жертвы, обернуться против неё же самой, вызывая у Темной леди приступ мучительного самобичевания и раскаяния за то, что она посмела потревожить его покой. Их физическая близость, которая в самом начале этой изоляции была для Беллатрисы актом её личного унижения пленника, главным инструментом пытки, взлома его психики и безусловного доминирования, теперь полностью, на сто восемьдесят градусов, поменяла как свою форму, так и само смысловое содержание. Она больше никогда не нападала на него, как изголодавшаяся тварь, пытающаяся силой вырвать у него хотя бы каплю эмоционального отклика через боль. Она приходила к нему сама. Глубокой ночью, неслышно, почти благоговейно ступая босыми, холодными ногами по гнилым скрипучим половицам коридора. Она тихо, стараясь не разбудить его резким движением, ложилась рядом с ним на узкую, застеленную колючими, жесткими простынями кровать. Она не смела прикоснуться к нему без его молчаливого позволения. Она транслировала по связи свою почтительную, физическую и эмоциональную нужду. Ей парадоксально была нужна уже не столько сама физическая близость, сколько сам факт контакта. Подтверждение того, что её единственный оставшийся в мире якорь всё еще существует во плоти. Что он абсолютно реален. Что он чувствует её рядом, что он позволяет ей быть рядом. И Гарри позволял. Он больше не боролся с неизбежной физиологической реакцией своего молодого, изголодавшегося по теплу тела на её женскую близость. Он принимал её. Но он делал это с таким отрешенным, ледяным, техничным и пугающим равнодушием, что для Беллатрисы каждый такой ночной акт превращался в очередное, изощренное, но жизненно необходимое ей психологическое унижение. Он брал её не как желанную, красивую женщину. Он брал её исключительно как инструмент. Как функцию. Как вещь, созданную исключительно и только для того, чтобы заземлить его самого в этой реальности, не дать ему окончательно соскользнуть в сумасшествие. Он не отдавал ей ни капли человеческого тепла, ни единой искры искренней страсти, которой она когда-то так алкала и которую пыталась из него выбить. Он лишь использовал её, чтобы на несколько минут остро почувствовать себя живым, а затем молча, без единого слова, без поцелуев и лишних движений, отворачивался к облезлой стене. Он оставлял её дрожать в холодной, смятой постели наедине с кристально ясным осознанием собственной абсолютной, жалкой физической и ментальной подчиненности этому сломанному мальчишке. И, что было самым страшным проявлением её болезни, она была несказанно, жалко, до слез благодарна ему даже за это холодное, презрительное использование себя. Со временем Гарри с пугающей для самого себя математической ясностью осознал, что его ненависть к ней... исчезла. Она не испарилась, не выветрилась со временем, не ушла благородно в прошлое за счет всепрощения. Она просто мутировала, эволюционировала во что-то гораздо более сложное, темное и страшное. Ненависть — это активная эмоция. Она требует энергии. Она требует наличия в другом человеке врага. Равного или превосходящего по силе противника, с которым нужно неустанно бороться насмерть. Беллатриса Лестрейндж, та самая легендарная, безумная Беллатриса, личный палач Волдеморта, убившая Сириуса и часами пытавшая Гермиону Грейнджер в поместье Малфоев, просто перестала для него быть врагом. В его сознании она стала неотъемлемой частью его самого. Как смертельно больная, изуродованная гангреной рука, на которую больно и страшно смотреть, которую логика велит отрезать, но без которой ты всё равно немедленно умрешь от обильной потери крови. Они окончательно слились воедино. Два искалеченных войной монстра, запертые в пыльном доме мертвецов по собственной воле. Однажды вечером, когда тяжелый, непрекращающийся, уродливый лондонский ливень сплошным потоком заливал высокие окна гостиной, скрывая внешний мир за непроницаемой серой водяной стеной, Гарри неподвижно стоял у стекла, прижавшись горячим лбом к его холодной, запотевшей поверхности. По мутному стеклу витиеватыми дорожками стекали тяжелые струи воды, до неузнаваемости искажая очертания абсолютно пустой, залитой дождем площади Гриммо внизу. Беллатриса, как покорная тень, стояла позади него, на расстоянии нескольких выверенных шагов. Она привычно молчала, не решаясь подойти ближе и потревожить его созерцание. Вдруг где-то в самой глубине дома, в темном коридоре первого этажа, громко, ржаво и неожиданно лязгнул сорвавшийся замок. Видимо, старые стазисные чары на одной из массивных дверей со временем окончательно ослабли, или сильный сквозняк захлопнул тяжелую створку. Звук был резким, пугающе громким, грубо выбивающимся из их привычной, отлаженной акустической изоляции. Как выстрел в тишине храма. Гарри вздрогнул всем телом, его рука инстинктивно дернулась к карману брюк, где лежала палочка. Но в ту же долю секунды вздрогнула и стоящая за его спиной Беллатриса. И, что было самым странным и пугающим в тот момент — их мерцающая Золотая нить вспыхнула ярким, агрессивным, очень резким импульсом неконтролируемого общего раздражения и угрозы. Это была не реакция двух разных людей на один и тот же неожиданный внешний раздражитель. Это была одна, синхронная, цельная эмоция, сгенерированная их общим, мутировавшим в единую сеть разумом, агрессивно защищающим свою уединенную территорию от любого внешнего, чужеродного вторжения. Гарри медленно отнял лоб от холодного стекла, повернулся и посмотрел на женщину с перекошенным от фантомной угрозы лицом, стоящую посреди пыльной, мрачной гостиной. Её темные, сумасшедшие глаза встретились с его взглядом. В них он видел своё собственное отражение. Свою собственную пустоту, свою безграничную усталость и свое тотальное, абсолютное нежелание возвращаться в нормальный мир, который бросил их здесь гнить вместе. Реакция на звук доказывала это лучше любых слов. Они стали одним целым механизмом. В этот долгий, полный затяжной, влажной тишины комнаты момент Гарри Поттер, Избранный Герой, Надежда Магического Рима, с пугающей, кристальной, беспощадной четкостью понял: даже если завтра Кингсли, Гермиона, искренний Рон или весь Орден Феникса в полном своем составе ворвутся в этот дом, сметя защиту, и принесут на золотом блюдечке зелье, способное навсегда и безболезненно разорвать эту связывающую их Нить... Он, не задумываясь, сам применит к ним убивающее проклятие прежде, чем они успеют к ней прикоснуться. Сохранить этот ядовитый, извращенный, смертельно больной симбиоз в этом запертом склепе стало для него важнее, чем возможность снова дышать чистым воздухом.