Часть 20

Глава 20. Больная рутина Хронология в этом наглухо запечатанном пространстве окончательно потеряла свои линейные, привычные для здорового человеческого восприятия свойства, свернувшись в плотное, удушливое, мертвенное кольцо уробороса. Растянутые в бесконечность сутки больше не отличались друг от друга сменой декораций или осмысленными событиями — никаких событий за порогами этих комнат попросту больше не существовало. Токсичный симбиоз, зародившийся в пустотах подсознания Гарри и выкормленный первобытным отчаянием Беллатрисы, начал неумолимо диктовать свои собственные, жестокие и извращенные законы бытия, подминая под себя остатки их личностей. Быт — это та базовая структура, то, что обычно заземляет нормальных людей, делает их жизнь понятной, стабильной и предсказуемой. Утренний завтрак, чтение свежей газеты с запахом типографской краски, полив герани на узком подоконнике, звук закипающего на плите чайника. Это простые, Якорящие ритуалы нормальности. Но в этом доме мертвецов эти рутинные ритуалы неизбежно приобретали гротескные, ломаные очертания. Их повседневная рутина стала не способом поддержания жизни или психологического комфорта, а филигранно настроенным механизмом ежедневного, ежечасного, ежеминутного подтверждения новой, незыблемой иерархии власти. Утро здесь никогда не начиналось с веселого пения лондонских птиц, которых сквозь многослойные, параноидальные стазисные чары Министерства Магии всё равно не было слышно. Утро на Гриммо начиналось с Кикимера. Старый домашний эльф-домовик, чье сморщенное, как сухое печеное яблоко, лицо всегда откровенно выражало гремучую смесь презрительного раболепия перед наследником семьи и затаенной, гнойной злобы к Поттеру, был, пожалуй, единственным живым, штатно функционирующим элементом внешнего, старого мира в этом доме. Он был их безотказным часовым механизмом, приносящим тяжелые серебряные подносы с однообразной едой ровно в одно и то же время, с точностью до минуты. Гарри сидел во главе длинного, массивного полированного стола из темного дуба. Это почетное, доминирующее место раньше по праву принадлежало Сириусу, а задолго до него — многим поколениям спесивых, гордых лордов Блэк. Гарри занял это кресло с высокой резной спинкой вовсе не из внезапно проснувшегося уважения к архаичным традициям чистокровных, а исключительно из-за удобного, стратегически выгодного угла обзора на всю сумрачную, пропахшую въевшейся сыростью и пылью столовую. Отсюда он видел каждый угол, каждую тень. Беллатриса Лестрейндж, Темная леди, самая верная и фанатичная соратница Волдеморта, сидела не по правую руку от него, как подобало бы по её высокому статусу в прошлой жизни, и даже не сбоку. По негласному, строгому правилу, которое Гарри безапелляционно установил одним лишь тяжелым, направленным по ментальной связи взглядом в первый же день после их переломного ночного разговора в библиотеке, она занимала место у самого дальнего, противоположного края стола. Эта намеренная, выверенная до сантиметра физическая дистанция была зримым, материальным воплощением поводка, на котором он теперь её держал. Звон древнего, потускневшего и местами погнутого фамильного серебра о тонкие фарфоровые тарелки казался в мертвой, звенящей тишине огромной столовой оглушительным, как звон тревожного колокола. Гарри ел подчеркнуто медленно, механически, без всякого аппетита жуя абсолютно безвкусную, пресную пищу, приготовленную старым эльфом, глядя прямо перед собой тяжелым, непроницаемым, невидящим пустым взглядом. Беллатриса же ела с агрессивной, жадной суетливостью дикого, изголодавшегося по теплу животного, которому милостиво, впервые за долгое время разрешили притронуться к собачьей миске. Но даже в этой её животной жадности читалась патологическая, напряженная до предела нервная осторожность. Она никогда не поднимала своих темных, запавших глаз от фарфоровой тарелки, но её окаменевшие плечи в грязном шелке платья, её длинные, испачканные сажей и чернилами пальцы с обломанными ногтями, со сверхчеловеческой силой стискивающие рукоятку серебряной вилки до мертвенного побеления костяшек, с головой выдавали её тотальную, высасывающую все силы концентрацию. Она слушала Гарри. Всеми своими обнаженными нервами. Не обычными ушами — через мерцающую, натянутую Золотую нить, связывающую их грудные клетки. Каждый свой судорожный глоток, каждое тихое движение челюстями, даже дыхание она маниакально синхронизировала с его спокойным, ровным, почти летаргическим ментальным фоном. Если по Золотой связи вдруг проскальзывало невольное, легчайшее раздражение Гарри на слишком громкий, по его мнению, стук её ножа о тарелку, Беллатриса мгновенно, как по щелчку выключателя, замирала, переставая жевать. Она сидела абсолютно неподвижно, как пойманная с поличным воровка, с полным ртом еды, опустив глаза. Она ждала, затаив сбивчивое дыхание, не смея пошевелиться, пока эта ледяная волна его недовольства не спадет и не растворится в пустоте, и только тогда медленно, предельно осторожно продолжала свою трапезу, стараясь производить еще меньше шума. Гарри прекрасно это осознавал. Более того, он находил в этом удовольствие. Он тихо, не показывая этого на лице, наслаждался этой неограниченной микро-властью над монстром. Иногда, чисто ради жестокого психологического эксперимента, или когда апатия начинала душить его самого слишком сильно, он намеренно задерживал на ней свой холодный, пустой, препарирующий взгляд. Он сознательно посылал по Золотому нерву короткий, очень острый, как укол иглой, импульс угрозы и доминирования. Просто для того, чтобы с мрачным удовлетворением увидеть, как рука когда-то самой опасной и бесстрашной ведьмы магической Британии, перед которой преклонялись Пожиратели Смерти, мелко и жалко дрогнет, расплескав обжигающе горячий чай из тонкой чашки прямо ей на запястье. Это было, в сущности, мелочно, злобно, почти по-детски глупо, но именно это давало ему то извращенное, темное чувство абсолютного контроля, которое стало его единственным настоящим топливом для продолжения бессмысленного существования в этих стенах. После гнетущего завтрака неминуемо наступали долгие, растянутые в бесконечность часы бесцельного существования, когда время останавливалось, а воздух в доме, казалось, превращался в густое, несъедобное желе. Раньше, в первые недели их заточения, Беллатриса яростно металась по дому с первого на третий этаж, как запертая в тесной железной клетке разъяренная тигрица. Она маниакально искала выхода своей кипящей магической агрессии и истерично, с пеной у рта, пыталась спровоцировать Гарри на открытый магический конфликт бесконечными, грязными потоками оскорблений в адрес грязнокровки Грейнджер, предателей крови Уизли и его мертвых, слабых родителей-гриффиндорцев. Теперь она молча следовала за ним по пятам, куда бы он ни пошел, как намертво приколотая булавкой черная тень. Дистанция ровно в три шага, не больше и не меньше, сохранялась ею с фанатичной неукоснительностью. Если Гарри, спасаясь от давящей тишины, молча вставал и брел в сумрачную, пропахшую старой бумагой библиотеку, она шла за ним следом, бесшумно, как призрак, ступая босыми ногами по скрипучим, рассохшимся деревянным ступеням лестницы. Он тяжело садился в знакомое кресло у неработающего камина, брал с полки первую попавшуюся древнюю книгу в потрескавшемся кожаном переплете и часами сидел, абсолютно не вникая в сложный архаичный текст. Он просто механически скользил пустым взглядом по пожелтевшим строчкам, только чтобы создать видимость хоть какой-то интеллектуальной деятельности и тем самым оправдать свое тяжелое, подавляющее молчание. Беллатриса тем временем, не дожидаясь приглашения, находила свое привычное, годами выверенное место. Обычно это был самый темный угол на грязном, выцветшем ковре, лежащем на полу, — в безопасном радиусе, где пульсация Золотой нити чувствовалась наиболее отчетливо и сильно, но строго вне периферии его прямого зрения. Она садилась прямо на пол, по-птичьи обхватив руками худые острые колени, и начинала свой собственный, не менее безумный, успокаивающий ритуал. Она часами, с маниакальным, пугающим упорством, методично расчесывала свои спутанные, отросшие черные волосы сломанным старым костяным гребнем, найденным ею в одной из заброшенных гостевых комнат на верхнем этаже. Этот звук — сухое, монотонное, ритмичное шуршание царапающих зубьев гребня по статично наэлектризованным прядям волос — сводил Гарри с ума в самые первые дни её подчинения. Этот звук раздражал его до пульсации в висках, до зубовного скрежета. Но со временем, наблюдая за ней, он понял невероятно жалкую вещь: это сухое, механическое шуршание — её единственный способ заземлиться. Её жалкий способ хоть как-то справиться с этой его мертвой тишиной, которая без этого слабого, жалкого, монотонного шума просто разорвала бы её барабанные перепонки и остатки рассудка на куски. Ей нужен был хоть какой-то звук, не несущий угрозы. И всё же иногда, когда это безостановочное сухое шуршание в тишине закрытой библиотеки начинало казаться Гарри слишком навязчивым, слишком громким, он, даже не отрывая взгляда от страниц пыльной книги, просто посылал по связи один единственный, чудовищно тяжелый, свинцовый импульс приказа в её подсознание: «Остановись». Движение старого гребня мгновенно прекращалось ровно в ту же долю секунды, не успев даже завершить начатый взмах. Рука Беллатрисы послушно замирала в воздухе над головой, словно внезапно парализованная невидимой, стальной силой, а Золотая нить болезненно натягивалась от её почтительного, подавленного, сбившегося дыхания. Она могла беспрекословно просидеть в такой ломаной, физически неудобной, напряженной позе целый час, полтора или два, не смея не то что пошевелиться, но даже не смея закончить движение руки, пока Гарри, смилостивившись, или просто заскучав и потеряв к этой игре интерес, не ослаблял свою ментальную хватку. Это было ежедневным, ежеминутным, методичным переламыванием её ментального хребта. Тем самым жесточайшим процессом уничтожения личности, который когда-то тщетно пытались осуществить над ней десятки дементоров в сырых камерах Азкабана с помощью смертельного холода и высасывания радости, но так и не смогли довести до конца. Не смогли, потому что тогда у неё была её фанатичная, безумная, горящая вера в спасение и мощь Темного Лорда. Но у Гарри Поттера, парня, которого она когда-то хотела принести в жертву, было оружие куда более точечное и смертоносное, чем глупые слепые дементоры. У Гарри была она сама, её собственная опустошенность после потери цели жизни, и его прямое, не отфильтрованное, не блокируемое никакими щитами Окклюменции подключение к её разрушенной нервной системе. Он препарировал её изнутри, не оставляя на теле ни единого синяка. Вечера мало чем отличались от дней. Дом погружался во мрак, и только тусклый свет газовых рожков да неровное пламя каминов отвоевывало у теней пространство. Но иногда, когда тени в высоких углах комнат становились особенно длинными, густыми и пугающе похожими на людей, их идеально выстроенная, больная рутина давала опасные, непредсказуемые сбои. Психика Беллатрисы, годами изувеченная и искореженная темной магией, долгим разрушительным пребыванием в Азкабане, пытками Круциатусом и смертью её обожаемого хозяина, чисто физиологически не могла существовать в состоянии абсолютного, мертвого покоя слишком долго. Контроль Гарри был надежным, железобетонным куполом-саркофагом над её безумием, но под этим толстым куполом всё еще страшно булькала и переваривалась отравленная, радиоактивная жижа её больных мыслей. Ей жизненно нужны были всплески. Ей нужны были срывы, чтобы удариться о стену и хоть так почувствовать свои физические границы. Это случилось дождливым, ветреным вечером где-то в конце ноября, когда за окном завывал пронизывающий холод. Домовик Кикимер, бесшумно шаркая, разжег камин в большой гостиной на первом этаже. Гарри сидел на потертом ковре у самого огня, подтянув колени к подбородку, лениво подкидывая в прожорливое, весело трещащее пламя старые, ломкие пергаментные свитки, в избытке найденные в столе покойной матери Сириуса — чью-то нудную, никому не нужную и давно неактуальную переписку о древних родословных чистокровных семейств. Пламя жадно пожирало бумагу с тихим, почти уютным, убаюкивающим треском, бросая на исхудалое, заострившееся лицо парня теплые, оранжевые, танцующие отсветы. Беллатриса была где-то на верхнем, третьем этаже, в своей спальне. Гарри чувствовал её далекое присутствие, как глухую, привычную фоновую зубную боль, к которой давно привык. Внезапно Золотая нить в самом центре его груди резко, до рези, почти болезненно пульсировала, словно кто-то изо всех сил дернул за натянутую стальную леску. Гарри замер, не успев бросить в огонь очередной пожелтевший свиток со списком фамилий. По мысленной связи, легко и без усилий пробивая его привычную ледяную, выстроенную за эти недели оборону, обрушилась грязная, ослепительная волна чужой, звериной агрессии. Эта агрессия была густо, до тошноты перемешана с лихорадочной, животной паникой и до боли знакомым, острым, отвратительным желанием причинить жестокую физическую боль. Это был полноценный психопатический срыв. Её фантомные боли Азкабана, помноженные на многомесячную изоляцию и её собственную, задавленную Гарри манию, прорвали плотину. Где-то наверху оглушительно послышался звон разбитого вдребезги толстого стекла. Затем раздались тяжелые, неровные, суетливые шаги по деревянной лестнице, словно кто-то бежал, перескакивая через ступеньки и спотыкаясь в темноте. Гарри медленно, без суеты, поднялся с ковра, привычным движением отряхивая пыль с колен джинсов. Его бледное лицо оставалось пугающе спокойным, на нем не дрогнул ни один мускул, но его зеленые глаза потемнели, мгновенно превратившись в бездну, не обещающую ничего хорошего. Он принципиально не стал судорожно тянуться за своей палочкой из остролиста. Он уже давно, на клеточном уровне знал, что в их новой, больной парадигме магия дерева и жилы дракона — это инструмент слабых. Беллатриса ворвалась в распахнутые дубовые двери гостиной стремительно, как снежная буря, как настоящая фурия. Её внешний вид был поистине ужасающим. Её глаза были абсолютно безумными, казалось, полностью белыми, зрачки расширились так, что поглотили радужку. Дыхание было страшным, хриплым, прерывистым клекотом, с капельками белой пены в уголках искусанных губ. В её правой руке, судорожно сжатой, побелевшей от напряжения, был крепко, как кинжал, зажат крупный, неправильной формы, страшно обоюдоострый и зазубренный осколок тяжелого венецианского зеркала в позолоченной бронзовой раме, которое много лет висело в коридоре второго этажа. Осколок, по острым краям которого, стекая на ковер, уже виднелись свежие капли её собственной, темной крови от глубоких порезов на пальцах. Она не чувствовала своей боли. Она не видела перед собой Гарри Поттера. В своем сломанном, закипевшем на мгновение разуме она снова видела залитое кровью поместье Лонгботтомов и Фрэнка, не желающего отвечать на вопросы о Лорде. Она видела мракоборца, который пришел забрать у неё самое дорогое. Она видела Сириуса Блэка, уклоняющегося от её заклятий в Отделе Тайн. Она видела своего мужа Рудольфуса, предавшего идеалы чистоты крови. Она видела всех своих мертвых монстров и призраков Азкабана одновременно. С диким, нечеловеческим, похожим на клекот раненой хищной птицы, переходящим в ультразвук криком она бросилась прямо на спокойно стоящего Гарри. Она замахнулась окровавленным осколком зеркала, в слепой ярости целясь прямо ему в лицо, метя лезвием в горло. Раньше, в прошлой, нормальной реальности, во время их столкновений в Отделе Тайн или битвах, Гарри бы отпрыгнул. Использовал бы щитовые чары «Протего». Ударил бы в ответ Экспеллиармусом или Оглушающим в лицо. Но сейчас, стоя на ковре гостиной Блэков, он не двинулся с места ни на миллиметр. Ни один мускул на его лице не дрогнул в испуге. Он просто неподвижно стоял у камина, абсолютно расслабленно опустив руки вдоль тела в рваной футболке. Когда обезумевшая Беллатриса налетела на него, сократив дистанцию и со всей силы занося свое блестящее импровизированное оружие для смертельного удара, он не стал вскидывать руки, чтобы блокировать её удар физически или защитить лицо. Вместо этого он ударил её по Золотой Нити. Это не было Круцио. Круциатус — это огонь, который сжигает нервы, это реакция. Удар Гарри был страшнее. Это была концентрированная, ледяная, абсолютная пустота космического вакуума. Он мгновенно открыл шлюз своей депрессии на полную, разрушающую мощность, направив прямо в обнаженный, мечущийся в истерике разум Беллатрисы сокрушительное цунами мертвого, формалинового спокойствия человека, который вскрыл себе вены в ванне. Этот удар был помножен на властный, бескомпромиссный ментальный приказ просто остановиться, спрессованный его волей до твердости алмаза. Это было похоже на то, как если бы несущийся на полной скорости тяжелый бронированный локомотив на всем ходу врезался в невидимую, непреодолимую железобетонную стену толщиной в сотню метров. Смертельный замах Беллатрисы захлебнулся, так и не достигнув цели. Острый осколок венецианского зеркала неестественно застыл в воздухе ровно в нескольких коротких дюймах от пульсирующей сонной артерии Гарри. Женщина с ужасающим шумом, словно ей с размаху пробили обе грудные клетки тяжелой кувалдой, полностью выдохнула весь воздух из легких, не в силах вздохнуть снова. Весь её пылающий адский гнев, всё её кровавое, садистское, спасительное безумие было мгновенно, безжалостно и без остатка абсорбировано его ледяной пустотой. Выпито до дна, как стакан воды, превратившись в грязную, безвредную лужу в её подсознании. Осколок зеркала с громким звоном выпал из её внезапно ослабевших, разом разжавшихся, окровавленных пальцев на каменные плиты пола и разбился вдребезги на множество мелких стеклянных брызг. Беллатриса Лестрейндж тяжело осела на ковер, прямо у его ног, как сломанная тряпичная марионетка, которой только что безжалостно, одним махом ножниц перерезали все управляющие нити. Её безумный взгляд остекленел и потух, мгновенно сменившись знакомым до спазмов в желудке, чисто рабским, животным, парализующим ужасом перед совершённой ошибкой. Она тяжело, со свистом и всхлипом судорожно задышала, с трудом втягивая воздух, глядя снизу вверх, с пола, прямо в ледяные, безжалостные, пустые зеленые глаза Избранного Героя магического мира. В тишине гостиной было слышно только потрескивание дров в камине и её сиплое дыхание. Гарри Поттер медленно, с достоинством победителя, наклонился к ней. В его движениях, в его лице не прочиталось ни капли человеческого сочувствия к её состоянию, и ни единой капли страха за свою собственную жизнь, которая только что висела на тончайшем волоске. Он протянул худую руку, жестко, не церемонясь, взял увесистую прядь её растрепанных, влажных от холодного пота черных волос и больно, грубо намотал черные локоны на свой кулак. Жестко натянув, ничуть не заботясь о её боли, он заставил её рывком обмякшего тела поднять лицо прямо к свету каминного пламени. — Ты забываешься, Беллатриса, — прошептал он ей в самое ухо. Его низкий, сухой голос был тихим шелестом, лишенным интонаций, от которого у неё по искривленному позвоночнику пробежал первобытный, сковывающий мороз. — Я — не они. Я не твои жертвы в Азкабане или Лонгботтомы. Твои глупые истерики здесь не работают. Я поглощу их все до единой. И если ты еще хоть раз посмеешь нарушить мою тишину… я клянусь, я заставлю тебя пережить тот самый момент в Отделе Тайн, когда он падал в арку, тысячу раз подряд, по кругу. Бесконечно. И знаешь что? Каждый этот раз ты будешь чувствовать не свой триумф и гордость убийцы. Ты будешь чувствовать именно то же, что тогда чувствовал я. И то, что я чувствую каждый день сейчас. Абсолютное, тотальное, черное ничто. Безысходность. Ты сойдешь с ума от этой пустоты, будешь царапать стены ногтями, прежде чем я, может быть, позволю тебе умереть физически. Ты меня поняла? Он с брезгливой гримасой разжал пальцы и с ощутимой физической силой оттолкнул её голову от себя. Беллатриса покорно, жалко, даже не пытаясь смягчить падение руками, рухнула лицом прямо в пыльно-красный ковер. Она судорожно обхватила свою голову грязными, окровавленными руками, словно пытаясь защититься от его слов, проникавших прямо в её мозг, и мелко, жалко затряслась в крупной, беззвучной истерике, заливаясь горькими слезами тотальной, окончательной капитуляции своего рассудка. Гарри безучастно посмотрел на неё сверху вниз несколько секунд, затем спокойно, словно перешагивая через брошенный на дороге мешок с мусором, переступил через её бьющееся в рыданиях тело. Он вернулся к своему прерванному занятию у камина и нагнулся, чтобы взять с пола очередной старый свиток из стопки Сириуса и бросить его в жаркий огонь. Острые осколки разбитого вдребезги зеркала приятно, ритмично похрустывали под подошвами его старых ботинок. Тотальная, незыблемая рутина была жестко восстановлена. Границы были очерчены кровью. Ошейник затянут туже. И эта больная, извращенная рутина, этот чудовищно сломанный танец контроля двух травмированных душ в изоляции, был для него теперь слаще любого спокойного медового месяца в гипотетической нормальной, светлой жизни победителя. Потому что только здесь, в этой абсолютной изоляционной темноте, крепко сжимая в своих руках короткий ментальный поводок этого некогда непобедимого, безумного монстра, Гарри Поттер впервые за всю свою жизнь, сломанную пророчеством и войной, чувствовал, что он действительно, по-настоящему контролирует хоть что-то.