Часть 21

Глава 21. Искаженная нежность Насилие, даже если оно сугубо психологическое, выверенное и холодное, как медицинский скальпель, не может быть единственным связующим материалом между двумя живыми существами бесконечно долго. Человеческая психика, какой бы изломанной, темной и бесконечно извращенной она ни была, какой бы толстый, непробиваемый слой цинизма и кровожадного садизма её ни покрывал, всё равно отчаянно, на базовом инстинктивном уровне ищет равновесия. Она ищет передышки от постоянной боли. Она инстинктивно, как слепой перерубленный корень в сухой, безжизненной земле, тянется к влаге — к эрзацу, жалкому, поддельному суррогату тепла. В замкнутой, лишенной кислорода нормальных человеческих эмоций экосистеме древнего дома на площади Гриммо, 12, между полным, парализующим подчинением Темной леди Беллатрисы и ледяной, доминирующей пустотой Избранного Героя Гарри начали медленно, болезненно прорастать уродливые, мутировавшие цветы. Цветы того, что при совершенно другом раскладе, в другой, нормальной и светлой жизни, можно было бы отдаленно назвать заботой. Или даже нежностью. Но здесь, в этом пропитанном старой кровью, сыростью и безысходностью запертом склепе, это была глубоко больная, искаженная, извращенная нежность. Это была специфическая нежность расчетливого палача к своей единственной, любимой и самой податливой жертве, без которой мгновенно теряется всякий смысл его собственного дальнейшего существования. И это была нежность сломанной жертвы к той самой презираемой ею руке, которая жестко держит поводок, но которая сегодня, прямо сейчас, по какой-то непостижимой, милосердной прихоти, забыла её ударить. Декабрь обрушился на уставший от войны Лондон колючим, непроглядным, парализующим свинцом ледяных дождей со снегом. Высокие, узкие окна гостиной, надежно защищенные древними чарами крови от любой внешней магии, оказались совершенно бессильны перед стылым, пробирающим до костей лондонским сквозняком. Стекла изнутри покрылись замысловатым, острым морозным узором, пугающе похожим на разрастающуюся белую паутину. Старые, прогнившие за десятилетия запустения трубы отопления в доме Блэков работали с постоянными перебоями. Они издавали по ночам глухие, протяжные, металлические стоны, словно в них были заживо замурованы стенающие души всех предателей крови этого семейства. В длинных, темных коридорах при дыхании изо рта вырывались густые облачка белого пара. Температура внутри огромного каменного дома стремительно падала с каждым часом, превращая его в настоящий, физический склеп для двоих. Гарри, чьего изможденного, болезненно исхудавшего тела почти не касалось редкое магическое тепло, которое мог создать эльф, парадоксально переносил этот пронизывающий холод гораздо лучше. Его плотная, непробиваемая внутренняя мертвая пустота давно заморозила его изнутри, поэтому внешний, физический мороз казался ему лишь досадным, незначительным неудобством, всего лишь лишним поводом не вставать со своего любимого кресла у камина и не тратить энергию на лишние движения. Темной леди было гораздо хуже. Гораздо. Азкабан, с его десятилетним пробирающим до костей, высасывающим душу холодом сотен дементоров, навсегда, необратимо сломал её физиологическую терморегуляцию. Её исхудавшее, покрытое старыми шрамами тело, лишенное плотной защитной теплой мантии и одетое сейчас лишь в драные, не греющие шелка старых платьев, не могло согреться самостоятельно. Она отчаянно мерзла, мерзла до боли в суставах, но молчала, боясь нарушить его покой. В один из таких особенно стылых, безжизненных, бесконечно долгих декабрьских вечеров, когда камин в библиотеке окончательно сдался под напором старых, влажных, не желающих разгораться дров и угас, превратившись в кучу зловонной холодной золы, Гарри неподвижно сидел в своем привычном укрытии. Он закутался по самую шею в старый, колючий, но плотный шерстяной плед с выцветшим гербом Блэков. Беллатриса сидела прямо на ледяном полу у его ног, как верная, побитая, потерявшая хозяина собака. Она не смела просить о помощи вслух — слова были бы для неё невозможным проявлением слабости. Слабости, за которую он мог жестоко наказать её очередной волной своего сводящего с ума ледяного презрения по связи. Но её длинные, испачканные сажей и чернилами пальцы, судорожно обнимающие острые колени, побелели до такой степени, что казались прозрачными. Тонкие губы на осунувшемся лице приобрели отчетливый, пугающий синюшный оттенок, свидетельствующий о гипотермии. И, что было самым громким и невыносимым для Гарри, Золотая нить, прочно въевшаяся в его грудь, беспрерывно, мелко, жалобно и раздражающе вибрировала рваным ритмом её крупной, неконтролируемой спазматической физической дрожи. Этот рваный, болезненный ритм стучал Гарри по обнаженным нервам, как азбука Морзе, передающая непрерывный сигнал бедствия с тонущего корабля. Гарри тяжело вздохнул и медленно опустил пыльный, тяжелый фолиант на деревянный стол. Глухой звук упавшей книги в царящей мертвой тишине заставил Беллатрису инстинктивно втянуть голову в худые плечи и зажмуриться. Она ожидала скорого приказа уйти наверх, в холод. Ожидала холодной вспышки его недовольства тем, что её жалкая дрожь мешает ему наслаждаться своей тишиной. Но Гарри удивил её — и, возможно, самого себя. Он не прогонял её. Он долго, не моргая, бесстрастно смотрел на её сгорбленную, болезненно худую, скулящую без звука фигуру сверху вниз. В его удивительно пустых, потемневших зеленых глазах не было ни капли классической, гриффиндорской жалости в привычном понимании этого слова. И не было привычного, отстраненного экспериментального садизма, которым он упивался последние недели. Было лишь сухое, тупое, собственническое осознание непреложного факта: его любимая, сломанная игрушка; тот самый сложно настроенный биологический механизм, за счет которого он сам парадоксальным образом оставался в живых, сейчас стремительно ломался от физического холода. И если она сломается окончательно, если её сердце остановится от переохлаждения, — он останется в этой оглушающей тишине дома наедине со своими мыслями один. Навсегда. А этого ужаса он допустить не мог ни при каких обстоятельствах. Она была нужна ему живой. Он молча, не произнося ни слова, одним резким, размашистым движением отбросил в сторону край тяжелого, спасительного шерстяного пледа Блэков, тем самым освобождая ровно половину места рядом с собой на широком, продавленном бархатном сиденье кресла. Это не было вежливым приглашением, высказанным мягким тоном заботливого человека. Это был молчаливый, грубый, безапелляционный жест хозяина положения. Команда, не предполагающая обсуждений, отказов или промедлений. Беллатриса Лестрейндж замерла, казалось, даже перестав дрожать на секунду. Её черные, лихорадочно блестящие от холода и истощения глаза до предела расширились, уставившись на освободившееся, теплое место рядом с ним. По мерцающему Золотому нерву к Гарри немедленно скользнула инстинктивная волна острого, животного, забитого недоверия, густо смешанная с отчаянным, почти плачущим желанием получить это тепло. Её искалеченная, прибитая к пыльному полу гордость неформального лидера Пожирателей Смерти, годами втаптываемая им в грязь, на крошечную долю секунды вступила в диссонанс с её базовыми физическими инстинктами выживания. — Сюда, — негромко, но невероятно властно произнес Гарри. Его голос прозвучал в тишине библиотеки сухо, как треск ломающегося старого дерева на морозе. Она не заставила его повторять этот приказ дважды. Хрупко, неловко, пошатываясь на онемевших ногах, Беллатриса поднялась с ледяного каменного пола. Она беззвучно скользнула на самый край кресла рядом с ним, боясь дышать. Она старалась занимать как можно меньше места, вжимаясь в подлокотник, маниакально стараясь не касаться его тела ни одним лишним миллиметром своей холодной кожи. Она сидела напряженно, абсолютно прямо, как туго сжатая стальная пружина, внутренне готовая в любой следующий момент получить от него физический удар, отпихивание или унизительную насмешку за свою рабскую податливость. Но Гарри ожидаемо не стал медлить или играть с ней в эти игры. Он просто и прагматично перекинул освободившийся край толстого пледа через её худые, острые, дрожащие плечи, надежно укрывая их обоих этим единым, большим куском колючей ткани. Он замкнул их физически в один теплый кокон, точно так же, как они уже давно и бесповоротно были замкнуты ментально своей Золотой нитью. Она резко, судорожно, со всхлипом выдохнула, когда от грубой шерстяной ткани и от его сидящего рядом тела пошло спасительное, накопившееся, животворящее тепло. Впервые за много месяцев их тяжелой, пропитанной насилием изоляции Гарри Поттер добровольно позволил физическому контакту между ними быть не актом сексуализированного унижения, не инструментом ментальной власти или жестокой демонстрацией животного подчинения, а просто... простым, банальным соприкосновением двух замерзающих, одиноких тел, волей судьбы деливших один огромный склеп на двоих. Сначала Беллатриса так и сидела неестественно прямо, панически боясь пошевелиться, боясь сглотнуть или задышать слишком громко и часто, чтобы случайно не нарушить его покой и не лишиться этого благословенного тепла. Мерцающая Золотая нить между ними была натянута до звенящего предела от её колоссального внутреннего напряжения и ожидания подвоха. Но физиология, безнадежно изломанная годами Азкабана и полным отсутствием собственной согревающей магии, постепенно брала свое. Тепло живого тела, исходящее от Гарри в этом замкнутом пространстве под пледом, действовало куда эффективнее и быстрее любого Бодроперцового зелья. Медленно, по миллиметру, сантиметр за сантиметром, против её собственной воли, её зажатые мышцы, сведенные холодовыми судорогами, начали предательски расслабляться. Не осознавая этого умом, ведомая лишь слепым, почти младенческим, глубинным животным рефлексом поиска безопасности, она постепенно, неумолимо сдвигалась всё ближе и ближе к источнику спасительного тепла. К своему личному палачу. Спустя долгие полчаса абсолютной, глухой немоты, когда за окном уже стемнело окончательно, она уже полулежала в широком кресле. Она плотно прижалась острым боком к его худой груди, по-собачьи подогнув под себя длинные, замерзшие ноги. Её тяжелая голова, с вечно всклокоченной, неухоженной гривой немытых черных волос, теперь спокойно покоилась на его плече, как на законном месте. Её ледяные, сплошь покрытые старыми порезами и въевшейся сажей тонкие пальцы намертво вцепились в грубую ткань его старой, застиранной кофты, словно утопающий вцепился в спасательный круг. Гарри не оттолкнул её. Он не сбросил её руку. Он сидел неподвижно, как мраморное изваяние, физически, всем телом ощущая давящую тяжесть её присутствия, чувствуя её неровное, теплое, прерывистое дыхание у себя на шее. Он давно потерял нить текста в книге, лежащей на коленях. Он просто смотрел пустыми глазами в густую темноту холодной библиотеки, полностью прислушиваясь к ощущениям, плывущим по Золотой нити. От Темной леди больше не исходило дикой, пульсирующей звериной паники или садистской жажды крови, которую она транслировала в первые недели. От неё исходило нечто совершенно иное. Нечто такое, от чего у него самого неприятно, тягуче свело желудок, — абсолютное, слепое, выжигающее остатки её собственной гордой личности доверие. Это было беспрекословное доверие собаки к жесткому хозяину, который только что перестал её избивать сапогами и милостиво, с барского плеча позволил лечь у своих ног, возле теплого огня, почесав за ухом. Гарри медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление в толще вязкой воды, поднял свою правую руку с плохо сросшимися после пыток Круциатусом суставами. Он на мгновение задержал ладонь в воздухе в паре дюймов над её макушкой, взвешивая решение. А затем плавно, почти бережно, опустил ладонь на её спутанные, жесткие волосы. Беллатриса тихо, еле слышно, надломленно всхлипнула сквозь сонную дрему и инстинктивно еще сильнее вжалась в него, потираясь своим холодным носом о пульсирующую вену на его шее. Это был простой, банальный жест, который со стороны, для любого наблюдателя из нормальной, прошлой реальности, выглядел бы как проявление глубокой, искренней заботы и любви между мужчиной и женщиной. Но Гарри Поттер не обольщался ни на секунду. Он прекрасно, с ледяной, хирургической ясностью ума понимал настоящую, скрытую анатомию этого жеста. Это не была спасительная великая Любовь в том благородном, светлом смысле, о котором так любили распевать глупые сказки барда Бидля, и ради которой весь Орден Феникса пафосно шел на верную смерть. Это было холодное, высокомерное удовлетворение расчетливого фермера. Фермера, который лично проверил толщину и прочность креплений железной цепи на своем самом опасном, бешеном, убивавшем людей цепном псе, и с облегчением убедился, что эта самая цепь окончательно, безвозвратно стала естественным продолжением шеи зверя. Зверь больше не вырывался. Он гладил её жесткие волосы вовсе не для того, чтобы утешить её сломанную душу. Он гладил её только потому, что это физическое действие приносило ему самому извращенное, темное, пьянящее удовольствие — точно знать, что её покой, её жалкая иллюзия безопасности, её физическое тепло всецело, тотально зависят только от крошечного движения его руки. От его молчаливого, царственного, снисходительного позволения. Их отношения стали похожи на бесконечный, изматывающий танец вслепую на заминированном поле. Один неверный шаг в сторону, одно неосторожное слово — и гарантирован грандиозный, кровавый взрыв чьего-то истеричного, психопатического срыва. Но именно эти редкие, вымученные, парадоксальные моменты такой вот искаженной, глубоко больной нежности были тем самым страшным, самым прочным и ядовитым клеем, который делал их обоюдную связь абсолютно нерушимой для любого воздействия из внешнего мира светлых волшебников. Спустя несколько напряженных дней произошел другой, гораздо более показательный эпизод, окончательно и безвозвратно утвердивший эту новую, извращенную, пугающую норму их существования. У Гарри начались жестокие кошмары. Раньше, когда их связь только-только формировалась в сырых подвалах, кошмары по Нити в основном транслировала ему Беллатриса — она мстительно, с наслаждением забрасывала его беззащитное во сне сознание кровавыми видениями своих прошлых пыток, своими влажными садистскими фантазиями и криками пытаемых магглов. Но теперь, когда её собственный больной разум был плотно, как гранитной плитой, придавлен его ледяной пустотой, наружу с новой силой прорвались его собственные, застарелые, гноящиеся демоны, которые он так тщательно прятал наяву. В ту душную ночь ему снился не лорд Волдеморт с его змеиными, красными глазами и высоким смехом. Рептилии он больше не боялся. Ему снился хороший парень Седрик Диггори, молча укоряюще смотрящий на Гарри своими пустыми, остекленевшими мертвыми глазами на темном кладбище Литтл-Хэнглтона. Ему снился крестный Сириус Блэк, медленно, с застывшей полуулыбкой на лице падающий в непроницаемую, шепчущую завесу Арки в Отделе Тайн. Ему снился сломленный Альбус Дамблдор, падающий с Астрономической Башни в черноту ночи, словно переломанная тряпичная кукла. И самое страшное, самое невыносимое — ему до рези в глазах снилась лучшая подруга Гермиона Грейнджер. Она стояла на коленях у дымящихся руин разрушенного до основания Хогвартса, в отчаянии называя его имя, протягивая к нему руки, пока её бледное, запачканное кровью лицо буквально рассыпалось в серый погребальный пепел прямо у него на глазах, а он ничем не мог ей помочь. Гарри спал, лихорадочно разметавшись на своей узкой, отвратительно скрипучей пружинной кровати. Он отчаянно, судорожно молотил сжатыми кулаками по подушке, словно отбиваясь от невидимых врагов. Он задыхался, широко открывая рот, крича во сне долгим, беззвучным, сорванным криком человека, которого заживо сжигают на костре. По натянутой, ярко вспыхнувшей Золотой нити, легко и безжалостно пробивая все выставленные ею самой хрупкие ментальные барьеры, прямо в спящее подсознание Беллатрисы хлынули гигантские, темные волны его концентрированной, удушливой боли, его безмерной вины выжившего и его тошнотворного, черного отчаяния. Беллатриса Лестрейндж проснулась на своем месте на полу мгновенно, одним резким рывком, словно от удара током. Она захрипела, задыхаясь, судорожно хватаясь руками за горло, словно это её саму только что с головой окунули в резервуар с едкой, разъедающей плоть кислотой. Чужая, но ставшая полностью своей, боль Поттера обжигала её обнаженные нервы, как влитый в вены кипящий, расплавленный свинец. В любой другой ситуации, еще полгода назад, Темная леди с торжествующим, сумасшедшим хохотом акулы, почуявшей кровь, вцепилась бы в эту внезапно открывшуюся зияющую брешь в его гриффиндорской психике. Она бы использовала его ночную уязвимость на все сто процентов, чтобы разобрать его сознание на кровавые куски. Она бы с наслаждением усиливала его вину за смерти друзей, шепча ему на ухо самые грязные, самые жестокие слова о его мертвом крестном и грязнокровке подруге, доводя его до полного сумасшествия. Но не теперь. Теперь законы их общего выживания кардинально изменились. Теперь нестабильная, но крепкая ментальная стабильность Поттера была единственным абсолютным залогом её собственной. Если он сорвется в неконтролируемое безумие, если его спасительная, защитная ледяная пустота, державшая её в жесткой узде, вдруг треснет по швам и разрушится, она сама гарантированно сойдет с ума в ту же самую секунду, не имея больше якоря. Она беззвучно, молниеносно вскочила на ноги, как бесплотная черная тень хищника. Она метнулась в темноте к его кровати и с размаху упала на колени у самого изголовья. Гарри жутко метался в липком холодном поту, простыня сбилась комком. Его глазные яблоки под плотно сомкнутыми веками бешено, ненормально быстро двигались туда-сюда, наблюдая кошмары. Золотая нить в её собственной груди болезненно пульсировала агрессивным, багровым светом тревоги, непрерывно перекачивая его первобытный ужас прямо в её кровеносную систему. Она не стала произносить никаких очищающих разум заклинаний или пытаться будить его громким криком и тряской за плечи. Она действовала инстинктивно, ведомая тем самым новым, мутировавшим инстинктом их больного симбиоза. Она протянула руки и плотно положила свои прохладные, тонкие, мозолистые ладони прямо ему на разгоряченный, пылающий жаром лоб. Она не пыталась вытащить его из этого кошмара силой, как это сделали бы лекари в Мунго. Она начала использовать свой собственный, черный, извращенный и вконец искалеченный холодным Азкабаном разум как впитывающую губку. Предельно сосредоточившись, до боли сжав челюсти, она потянулась своим сознанием по Золотой нити в обратном, непривычном для неё направлении — не с агрессивным приказом или желанием причинить боль, а с отчаянным, мощным, вакуумным всасыванием. Она начала сознательно, жадно забирать его обжигающую душевную боль себе. Она абсорбировала его юношескую, чистую вину перед всеми мертвыми друзьями. Она пропускала её через темный, грязный фильтр своей собственной, абсолютной, многолетней аморальности, своего тотального равнодушия к чужим жизням, и безжалостно уничтожала её, растворяя в своей тьме. Она транслировала ему обратно по связи глухое спокойствие глубокой, темной ямы. Тот самый специфический, выработанный годами навык полного ментального отключения от мук, которому её блестяще научили бесконечные годы, проведенные скулящей в канонической тишине тюремной камеры рядом с дементорами. «Их больше нет. Они все давно мертвы. И их смерти ничего не значат. До них нет дела. Остались только мы здесь», — транслировала она ему ровным, бездушным, но невероятно якорящим, тяжелым фоном. «Ничего вне этих стен не имеет никакого значения». Это, безусловно, не была светлая, исцеляющая психологическая терапия, о которой писали в медицинских книгах. Это была грубая, безжалостная ампутация светлых эмоций грязным, ржавым ножом мясника. Но в их извращенной реальности это сработало безупречно. Рваное, сорванное дыхание Гарри постепенно начало выравниваться, становясь глубоким и спокойным. Мучительные судороги, сводившие его мышцы в узлы, медленно отступили. Он навсегда перестал беззвучно кричать во сне. Его покрытое потом лицо, только что искаженное жуткой мукой, разгладилось, вернувшись к своей привычной, спокойной маске спасительного формалинового равнодушия. Он снова стал неприступной ледяной статуей. Беллатриса, абсолютно измученная, досуха обессилевшая от этого колоссального, непривычного для неё ментального усилия по заботе о другом человеке, так и осталась сидеть на жестком полу у кровати. Она бессильно уронила тяжелую голову на самый край его матраса, тяжело дыша. Её тонкая рука всё еще безвольно покоилась на его груди поверх футболки, в том самом месте, где глубоко внутри тускло и ровно мерцала успокоившаяся нить света. Когда поздним утром следующего дня Гарри наконец открыл глаза, он превосходно всё помнил. Он почти физически помнил мерзкий, пепельный вкус своего кошмара на языке, и он так же отчетливо помнил ледяное, безжалостное, абсолютно пустое ментальное прикосновение её разума, которое так эффективно, пусть и грубо, вытащило его из этой бездны и заставило забыть боль. Он молча повернул голову на подушке. Беллатриса Лестрейндж крепко спала, сидя на сквозняке на полу. Её голова по-прежнему лежала на его кровати, шея была неудобно, неестественно искривлена. Гарри очень долго, внимательно смотрел на её профиль с закрытыми глазами. Он не оттолкнул её спящую руку со своей груди. Он просто лежал, слушая её дыхание, и позволил себе окончательно признать тот пугающий факт, что безумный монстр, которого он так цепко держал на ментальном поводке, в случае острой необходимости оказался способен насмерть перегрызть глотку его собственным внутренним демонам. Способен на всё, лишь бы не потерять своего единственного хозяина и свой единственный источник теплоты. И эта глубоко патологическая, извращенная, откровенно монструозная обоюдная забота, рожденная их взаимной, неизлечимой сломленностью и одиночеством, теперь привязывала его к ней в тысячу раз сильнее, чем абсолютно любые сверхпрочные цепи из гоблинской стали, которые когда-либо могло выковать для них светлое Министерство Магии. Это стало их личной, прогнившей насквозь, но идеально работающей нормальностью. Отравленной экосистемой, в которую внешнему, не понимающему их свету больше никогда не было позволено безнаказанно вторгнуться.