Часть 22

Глава 22. Экосистема К середине ледяного, неприветливого января настоящая, суровая британская зима крепко, безжалостно обхватила своими колючими белыми пальцами невидимые защитные купола над площадью Гриммо, 12, пытаясь проникнуть внутрь и заморозить саму жизнь в этом проклятом особняке. Снаружи, за вечно закрытыми, почерневшими от многолетней городской копоти и немытыми со времен Сириуса витражными окнами, погруженный в депрессию послевоенный Лондон тяжело стонал под тяжестью аномальных, рекордных снегопадов. Густой снег парализовал весь привычный маггловский наземный транспорт и заставил немногочисленные выжившие отряды уставших мракоборцев Министерства патрулировать засыпанные улицы в круглосуточном, усиленном режиме для предотвращения разгула мародеров и недобитых егерей. Но здесь, внутри старого, пропитанного насквозь густой родовой ненавистью и черной магией особняка семьи Блэков, капризы погоды и проблемы внешнего мира не имели абсолютно никакого значения. Их собственная, рукотворная, герметично закрытая от любых внешних раздражителей экосистема окончательно, бесповоротно сформировалась. Она зациклилась сама на себе, замкнулась кольцом, как змея, кусающая собственный хвост, и достигла пугающего, токсичного, но невероятно стабильного равновесия. Для Гарри и Беллатрисы это уже давно не было просто вынужденным, мучительным соседством озлобленного на жизнь тюремщика и загнанной в угол, безумной заключенной, формально скованных одной лишь беспрецедентной, параноидальной мерой пресечения Визенгамота. Это состояние нельзя было описать даже классическим термином стокгольмский синдром, где сломленная жертва со временем начинает оправдывать и искренне влюбляться в своего жестокого похитителя в попытке сохранить рассудок. Гарри Джеймс Поттер, Избранный Герой, спаситель магической Британии, и Беллатриса Лестрейндж, Темная леди, личный палач Волдеморта, садистка и убийца без тормозов, за эти месяцы вынужденной изоляции превратились во что-то принципиально иное. Нечто, не имеющее названия в академических учебниках по психологии. Они стали единым, двухкомпонентным, сложным биологическим и магическим организмом. Организмом, мутировавшим с единственной целью — обеспечить выживание двух травмированных психик в условиях искусственно созданного, глубокого вакуума. Этот двуглавый уродец дышал одной впалой грудью, питался одной на двоих, перегоняемой по венам болью, и бесперебойно функционировал по жестким правилам, которые гарантированно вызвали бы приступ неконтролируемого рвотного рефлекса у любого дипломированного, светлого целителя разума из закрытого отделения больницы Святого Мунго. Их густое, многодневное молчание, которое еще ранней осенью Гарри использовал как эффективное оружие, как изощренный инструмент пытки для взлома её защиты, и которое было для Беллатрисы невыносимым, свинцовым, сводящим с ума гнетом неизвестности, теперь стало их естественной, самой комфортной, базовой средой обитания. Надобность в физических словах, в артикуляции сложных мыслей с помощью голосовых связок, срывов голоса, криков и истерик просто отпала. Она атрофировалась за ненадобностью, как отпадает рудиментарный орган в процессе жестокого естественного отбора. Светящаяся Золотая нить, некогда насильно, с болью и кровью вросшая в их грудные клетки во время заклинания Связывания Жизни, эволюционировала вместе с ними. В первые, страшные месяцы взаимной ненависти после кровавой битвы за Хогвартс она была лишь тонкой, еле заметной, болезненно пульсирующей веной, транслирующей исключительно одностороннюю, физическую боль Беллатрисы и обрывочные, резкие приказы Поттера. Теперь же она неузнаваемо расширилась. Она стала толстым, широкополосным, безупречно, на сверхсветовых скоростях работающим общим нервным каналом, по которому непрерывно, секунда за секундой, перетекали терабайты сырой, не оформленной в слова психоэмоциональной информации. Гарри мог часами неподвижно, как гранитная статуя, сидеть в пыльной библиотеке на первом этаже, меланхолично наблюдая отсутствующим взглядом за гипнотической пляской оранжевого огня в старом камине. И при этом он абсолютно точно, в мельчайших, пугающих своей реалистичностью деталях знал, в какой именно позе, как сильно свернувшись калачиком под тонким одеялом, сейчас лежит засыпающая Беллатриса на скрипучей, продавленной кровати третьего, самого холодного этажа. Он через перекрытия и лестницы физически чувствовал тяжесть её опускающихся век. Он на своем собственном языке, в своей собственной слюне отчетливо ощущал знакомый, ржавый, солоноватый привкус старой крови, когда она, погружаясь в дрему, по давней, нервной азкабанской привычке непроизвольно, до крови прикусывала изнутри свои сухие губы. Но он знал не только физиологические параметры её истощенного тела. Он, как умелый настройщик рояля, знал саму текстуру её искалеченных мыслей. Он чувствовал, как её некогда бритвенно-острый, гениальный, безжалостный садистский интеллект сейчас медленно, лениво, словно в густом сиропе, перекатывает в сонной, почти блаженной пустоте какие-то обрывочные, тусклые, выцветшие картины из её кровавого Темного прошлого. И стоило только этим мысленным картинам в её голове стать хотя бы на жалкий миллиметр ярче, агрессивнее — стоило ей по инерции вспомнить будоражащий, металлический запах чужой крови от свежего Круциатуса, или сладкий вкус власти над чужой жизнью, — Гарри машинально реагировал. Даже не задумываясь об этом глубоко, так же, как человек летом рефлекторно отмахивается от назойливой, жужжащей над ухом мухи, он коротко, жестко посылал по Золотой связи легкий, холодный импульс формалинового подавления. И её крамольные, темные мысли мгновенно, абсолютно послушно гасли, заволакиваясь серым, успокаивающим пеплом его непреодолимой, свинцовой апатии. И, что было самым страшным в их связи, — Беллатриса больше не сопротивлялась его давлению. Она не дергалась на поводке, пытаясь перегрызть глотку дрессировщику. Она не только полностью, безоговорочно ментально сдалась на его милость; её изуродованное десятилетиями ужасов подсознание начало воспринимать это тяжелое, абсолютное, авторитарное ментальное и диктаторское присутствие Гарри в своей голове как наивысшую, абсолютную форму безопасности и заботы. Беллатриса Лестрейндж, та самая легендарная, безумная Темная леди, кровожадная женщина, чье имя еще полгода назад заставляло взрослых, обученных боевой магии волшебников бледнеть, заикаться и в страхе переходить на шепот озираясь, теперь добровольно, своими собственными руками, отдала восемнадцатилетнему мальчишке ключи от своего запутанного, полного ловушек лабиринта разума. Без его постоянного, ледяного, подавляющего присутствия в своей голове, без этого тяжелого свинцового пресса, не дающего ей пошевелиться, она бы немедленно, в считанные минуты разорвала сама себя на куски. Она бы утонула в своих собственных, гноящихся, радиоактивных воспоминаниях о морозе Азкабана, о своем гениальном, но павшем, побежденном школьником Лорде, перед которым она благоговела, и о своей собственной бесполезной, поруганной, обесцененной жизни фанатика. Для неё Гарри Поттер, которого она когда-то с наслаждением пытала Круциатусом в Министерстве магии, стал единственным незыблемым, железобетонным фундаментом в мире, где всё остальное обратилось в прах. Он стал её личной, замкнутой гравитацией, не дающей ей улететь в спасительный, но смертельный вакуум полного, пускающего слюни клинического сумасшествия. Её маниакальная, нездоровая зависимость от него переросла в тяжелейшую, неизлечимую никакими зельями Мунго форму физиологической наркомании. Ей было необходимо на регулярной, ритмичной основе чувствовать пульсацию его неоспоримой власти. Поводок должен был быть натянут туго, врезаться в кожу шеи — иначе у неё начиналась полномасштабная ломка и панические атаки. Их болезненная, вывернутая наизнанку, но отлаженная как швейцарские часы повседневная рутина дошла до абсолютного, клинического, пугающего автоматизма. Каждое морозное утро, ровно за пять минут до того момента, как раздражительный, постоянно шипящий проклятия себе под нос в адрес грязного полукровки старый эльф Кикимер приносил в стылую столовую серебряный поднос с их завтраком, Беллатриса бесшумно спускалась по широкой лестнице. Она больше не пряталась по темным углам коридоров и в тенях стен, как забитое, изможденное дикое животное, ожидающее удара палкой. Она смело выходила на тусклый свет газовых рожков, садилась на свой привычный стул на дальнем конце длинного, темного дубового стола, складывала руки на коленях и просто замирала, глядя прямо перед собой. Когда Гарри, со своей извечной сутулостью, тихо шлепая босыми ногами по ледяному каменному полу, входил в столовую, он даже краем глаза не удостаивал её взглядом. Он так же молча, механически садился в свое массивное, резное кресло во главу стола. И именно в этот короткий момент тишины происходил их главный, невидимый, но обязательный, как восход солнца, утренний ритуал подтверждения статус-кво. Беллатриса, не поднимая головы, посылала по туго натянутой Золотой нити робкий, почтительный, мягкий, как шелк, импульс абсолютной покорности. Это было ментальное прикосновение лбом к носку его грязного ботинка. «Я на месте. Я жду твоих указаний, хозяин». В ответ Гарри, ни на секунду не меняя выражения полного, вымороженного безразличия на своем исхудалом, побледневшем от отсутствия солнца лице, методично реагировал. С хладнокровным, циничным расчетом опытного, жестокого дрессировщика в цирке, он обрушивал на её обнаженное, ожидающее сознание короткую, но невыносимо тяжелую, как удар прессованного свинца, волну холодного доминирования и ледяной пустоты. «Сидеть. Молчать. Не дышать без приказа». Золотая нить между ними на секунду натягивалась до пронзительного звона сверхпрочной струны, её впалая грудь судорожно, со всхлипом вздымалась от этого колоссального ментального давления, а черные зрачки расширялись во всю радужку от страха и облегчения одновременно. Очередная жизненно важная доза концентрированной власти была получена. Их извращенная иерархия была еще раз намертво, гвоздями подтверждена. И её больно сломанная психика наконец-то получала свой долгожданный, успокаивающий, наркотический биохимический сигнал в мозг о том, что клетка по-прежнему надежно, на три замка заперта снаружи её личным, жестоким богом. Никто не войдет, и она никого не убьет. И только после этого сложного ритуала она, с облегчением выдохнув, брала замерзшими пальцами серебряную вилку. Но Гарри Поттер, тот, кто держал этот поводок, со своей стороны, парадоксально, тоже глубоко и абсолютно безнадежно увяз в этой радиоактивной, смертельной трясине их симбиоза. Он давно, еще до начала первого снега, бесповоротно перестал считать дни, недели и месяцы, прошедшие с того кровавого рассвета во дворе Хогвартса, когда он одержал победу над лордом Волдемортом. Он полностью перестал даже из любопытства просматривать передовицы «Ежедневного Пророка», пухлые рулоны которого Кикимер всё еще по старой, многолетней привычке иногда бросал на каминную полку. Все эти крикливые, бравурные статьи Риты Скитер о героическом, ускоренном восстановлении руин Министерства, о громких, показательных судах Визенгамота над очередными десятками пойманных рядовых Пожирателей Смерти, о том, что новоиспеченный, решительный министр Кингсли Бруствер наводит в магической Британии железный, демократический порядок — всё это казалось ему теперь сухим, неинтересным отчетом из какой-то другой, совершенно чужой, плоской, как лист бумаги, параллельной вселенной. Вселенной, про которую он читал когда-то в очень плохой, нереалистичной детской сказке, и которая больше не имела лично к нему абсолютно никакого отношения. Национальный Герой, Избранный, Мальчик-Который-Выжил — все эти типы личности в этой пыльной библиотеке окончательно исчезли. Они растворились без остатка, как утренний туман над Черным Озером. Они оставили после себя только пустую, выжженную дотла оболочку восемнадцатилетнего парня с мертвыми, пустыми зелеными глазами. Парня, чьим единственным, фундаментальным смыслом существования на этой планете стало удержание на коротком ментальном поводке самого страшного, кровавого и непредсказуемого монстра этой прошедшей войны. Он осознавал свой тотальный, подавляющий контроль над мозгом Беллатрисы отнюдь не как великую политическую, философскую или моральную победу светлой стороны над темной. Нет, он воспринимал эту безжалостную дрессуру исключительно как жизненно необходимую, срочную хирургическую операцию на открытом мозге, которую он вынужденно, стиснув зубы, упрямо проводит без капли наркоза изо дня в день над ними обоими, чтобы они оба просто не умерли от потери крови. Если поначалу её навязанная физическая близость, эти её пугающие, безмолвные, животные приходы к нему в холодную кровать по ночам вызывали у его нормального, не изувеченного тела гремучую, тошнотворную смесь чистого морального отвращения и животной, протестной, гормональной подростковой похоти, то теперь даже этот грязный аспект их симбиоза необратимо изменился, деградировав до утилитарной, чистой физиологической функции. Он брал её исхудавшее, изодранное шрамами тело так же механически, ледяно, скучно и бесстрастно, как пил по утрам пресный, остывший чай из треснутой чашки. Он больше никогда не оставлял на её теле синяков от грубой хватки, не причинял ей намеренной, садистской физической боли во время акта. Причинение физической боли было бы явным проявлением ярких эмоций, а любые живые эмоции в их мертвой, сбалансированной экосистеме были под категорическим, смертельным запретом. Он просто, без поцелуев и лишних слов, использовал её податливое тело, заземляясь в этой реальности через монотонное, ритмичное физическое трение кожи о кожу. Он якорился за реальность через её прерывистое, покорное дыхание ему в плечо, через тотальную ментальную, рабскую подавленность, которую она мощной волной транслировала ему в эти минуты своей абсолютной женской уязвимости по Нити. Он физиологически опустошал себя, выплескивая в неё не только свое застоявшееся семя, но и всю свою чудовищную, накопленную за день душевную усталость. А затем, не сказав ни слова, не отдав ни капли тепла, просто немедленно отворачивался спиной к облезлой стене, проваливаясь в глухой, тяжелый, спасительный, похожий на обморок сон без каких-либо сновидений. А она, та самая непобедимая Темная леди Беллатриса Лестрейндж, с благодарной, щенячьей жадностью, чуть ли не со слезами религии на глазах впитывала это его функциональное, глубоко оскорбительное для любой женщины равнодушие. Она упивалась этим физическим использованием. Потому что пока он снисходил до того, чтобы приходить в неё, пока он холодно, как инструментом, пользовался ею как удобной вещью, она была ему функционально нужна. Пока она являлась его живым, безропотным, молчаливым физиологическим и ментальным амортизатором, он не отбросит её в свою спасительную ледяную пустоту на растерзание демонам навсегда. Два совершенно дефектных, изуродованных чужими войнами и ожиданиями куска одного кровавого пазла просто идеально совпали. Они намертво сцепились своими зазубренными, окровавленными, острыми краями, замкнувшись в единую стальную конструкцию. Их глубоко больная, извращенная, выпестованная в полной темноте изоляции и немоты нормальность стала абсолютно пуленепробиваемой. В один из самых морозных вечеров конца мрачного января, когда снег за закрытым слоем магии окном падал крупными, тяжелыми, пушистыми хлопьями, засыпая грязную брусчатку площади Гриммо толстым белым ковром, Гарри в полном одиночестве стоял в коридоре второго этажа. Он стоял перед большим, мутным, покрытым пятнами въевшейся черной плесени и амальгамы старинным венецианским зеркалом в почерневшей бронзовой раме. Он долго, внимательно смотрел на свое собственное отражение в мутном стекле, совершенно не узнавая того человека, который находился по ту сторону. Сильно отросшие, давно не стриженные волосы тусклыми, немытыми, пыльными прядями падали ему на лоб и закрывали глаза; щеки страшно ввалились, скулы заострились под кожей так, что об них, казалось, можно было порезаться. Когда-то знаменитая, яркая, живая, гриффиндорская боевая зелень в его глазах навсегда поблекла, выцвела, покрывшись мутной, белесой, старческой пеленой абсолютного, мертвого спокойствия висельника. Старый, растянутый серый свитер не по размеру висел на его худых, сутулых плечах, как на деревянной вешалке. Уродливый шрам в виде молнии, когда-то постоянно болевший мучительными приступами, сочившийся кровью и связывавший его разум напрямую с величайшим, опаснейшим темным магом современности, сейчас окончательно побелел. На бледной коже он казался просто старой, некрасивой, бессмысленной царапиной. Печатью прошлого, потерявшей всякую силу. Отражение в зеркале было мертвым. И Гарри Джеймса Поттера этот факт абсолютно, совершенно, глубоко и искренне устраивал. Ему нравилось быть мертвым. Он с наслаждением закрыл глаза, медленно погружаясь в привычное, плотное, теплое, бархатное защитное, формалиновое ничто своего подсознания. Как вдруг... Золотая нить, глубоко впаянная в центр его груди, обычно издающая лишь легкий, ровный, монотонный, убаюкивающий гул её покорного, собачьего присутствия в спальне наверху, неожиданно, невероятно резко напряглась до звона. Это не была привычная, знакомая ему звериная паника от кошмара. Это не был очередной психопатический, истерический срыв или очередная, подавленная в зародыше попытка Беллатрисы разбить головой стену от фантомных болей. Это был резкий, тонкий, острый, как ледяное лезвие бритвы, с размаху полоснувшее по обнаженной коже, сигнал внешней, чужеродной угрозы. Беллатриса Лестрейндж, с её великолепным, звериным, отточенным годами паранойи и подпольной подготовки в ожидании налетов мракоборцев чутьем охотника, почуяла тончайшие, микроскопические колебания древней чужой магии вокруг защитного купола дома Блэков на долю секунды раньше него самого. Гарри мгновенно, без малейшей заминки распахнул глаза. Мутная зелень на его радужках резко потемнела, мгновенно наполнившись ледяной, предельно расчетливой, боевой агрессией смертоносного, потревоженного хищника, в теплое, глубокое логово которого кто-то, переоценив свои силы, посмел сунуть грязную руку. Он принципиально не стал судорожно тянуться в карман за своей палочкой из остролиста, потому что его главным, самым разрушительным оружием массового поражения давно уже стала сама эта Золотая связь. Давно стала она. Он коротко, жестко, как ударом хлыста, ударил одной лишь отточенной мыслью, приказом, прямо по натянутой до предела Нити, отправляя команду прямо в её мозг, минуя любые барьеры. «Ко мне». Спустя ровно четыре короткие секунды на верхней, деревянной лестнице мягко, хищно раздались очень быстрые, легкие шаги босых женских ног. Беллатриса Лестрейндж бесшумной, смертоносной, стремительной черной тенью скользнула в слабо освещенный мигающими, газовыми рожками коридор второго этажа и, как вкопанная, замерла ровно в двух выверенных шагах за его спиной. Её обычно безумные, не фокусирующиеся на реальности глаза сейчас были абсолютно, пугающе, кристально ясны и сфокусированы на возможной угрозе. Она мгновенно, по-звериному сканировала всё окружающее пространство темного коридора на предмет физической угрозы. Она тяжело, с шумом, по-звериному втягивая нервно дрожащими тонкими ноздрями спертый, пыльный воздух дома, пытаясь уловить чужой запах. В её тонких руках, разумеется, не было никакого оружия, ни палочки, ни ножа, но всё её исхудавшее тело, изогнутое в невероятно напряженной, смертоносной, собранной перед прыжком стойке, само по себе являлось самым совершенным, живым оружием в этой комнате. Она была готова, без капли сомнения или жалости, голыми руками разорвать и вырвать глотку любому, кто посмеет вторгнуться и нарушить покой их идеальной, мертвой, безопасной экосистемы. И она сделала бы это только по одному короткому мановению, морганию его глаза. Гарри, стоявший так, словно проглотил арматуру, не оглянулся на неё. Ему не нужно было подтверждение её готовности. Он продолжал неподвижно, сверля холодным взглядом, смотреть прямо в мутное, пятнистое стекло огромного зеркала перед собой. Поверх своего напряженного плеча он немигающе встречался твердым взглядом с её черными, фанатично горящими глазами в отражении. Они понимали друг друга без единого произнесенного звука. Они были одним целым. Единым организмом, защищающим свою нору. Вдруг по всему старому, дряхлому дому прокатился чудовищный, глухой, низкочастотный, рокочущий звук взрыва, от которого мелко, неприятно, как при слабом землетрясении, завибрировали многовековые каменные монолитные плиты пола прямо под их ногами. С потолка, прямо на голову Гарри, посыпалась тонкая струйка многолетней кирпичной пыли и штукатурки. Это точно не был просто сильный, завывающий порыв зимнего ветра снаружи за окном. Это не скрипели, жалуясь на старость, прогнившие медные трубы отопления. Далеко нет. Слой за слоем, кто-то снаружи, в ледяном лондонском снегу, прямо сейчас целенаправленно, методично, согласованно, с применением огромной, сокрушительной артефактной магической силы, с использованием узконаправленных мощных, ломающих заклинаний, взламывал многослойные, древние, казавшиеся непробиваемыми охранные чары дома Блэков. И эти мощные чары верности, уже давно не подпитываемые кровью полноправного хозяина, под этим колоссальным внешним методичным напором с характерным звоном бьющегося стекла уступали, лопаясь одна за другой. Старый эльф Кикимер, с тонким, паническим, режущим уши поросячьим визгом аппарировал прямо из кухни на первый этаж, с оглушающим, грязным хлопком материализовавшись в коридоре рядом с замершим Поттером. Старый, сгорбленный эльф-домовик в абсолютном, неподдельном животном ужасе заложил свои длинные, морщинистые уши за облысевшую голову. Его огромные глаза, напоминающие два мутных теннисных мяча, были расширены до самого мыслимого предела от страха за свою жизнь. — Хозяин! Мой хозяин Полукровка! — отчаянно заскрипел Кикимер, захлебываясь слюной, указывая своим костлявым, трясущимся от напряжения грязным пальцем вниз по лестнице, в сторону огромных, тяжелых, дубовых входных дверей первого этажа, ведущих на улицу. — Защита Блэков полностью падает, хозяин! Министерство Магии! Мракоборцы, хозяин Поттер! Грязная, наглая министерская шваль прямо сейчас взламывает замки госпожи! За спиной Гарри Беллатриса Лестрейндж, Темная леди, не в силах сдержать первобытный инстинкт, издала низкий, нечеловеческий, клокочущий, угрожающий, истинно утробный рык зверя, прижатого к стене. Золотая нить между ними вспыхнула агрессивным, багровым, ослепительным, раскаленным добела светом их идеальной, синхронной, обоюдной ярости. Её худые, исцарапанные пальцы с обломанными ногтями снова инстинктивно, маниакально скрючились, готовые намертво вырвать горячую глотку, выдавить глаза любому гриффиндорцу или мракоборцу, кто посмеет переступить чистый порог их неприкасаемого, запертого мира. Эта их контролируемая, стерильно закрытая от всех нормальных моральных суждений садистская экосистема, взращенная ими в темноте изоляции на протяжении долгих, мучительных, кровавых месяцев подчинения, дала первую, самую глубокую, непреодолимую трещину. Внешний, нормальный магический мир со своими светлыми парадигмами. Мир, гордо сияющий своим раздражающим, фальшивым светом. Мир со своей лживой моралью, навязанным порядком, с их жалостью, психологической помощью и их долбанным спасением и освобождением героев. Прямо сейчас, без спроса, прямолинейно, грубо и бестактно ломился в их старые, прогнившие двери с открытым, явным намерением разрушить этот их токсичный и больной мир до самого основания. И в этот критический момент Гарри Джеймс Поттер, тот самый Идеальный Светлый Герой, которого эти самые профессиональные мракоборцы прямо сейчас в снежную бурю, рискуя жизнями, пришли героически спасать от лап страшной, безумной Темной леди, совершенно точно, с пугающей, кристальной, расчетливой ясностью знал только одно. Он убьет. Он им этого никогда, ни за что не позволит. Они не отнимут у него его якорь. Его тень. Его власть над ней. Он скорее собственными руками подожжет этот ненавистный дом, сожжет его дотла, до черных камней фундамента вместе с самим собой и этой скулящей Беллатрисой... чем без боя, добровольно, отдаст им в руки свой окровавленный ментальный поводок.