Часть 24

Глава 24 Долгожданная, вымоленная годами кровопролитной войны весна вернулась в магическую Британию с какой-то излишне шумной, навязчивой, почти непристойно яркой и неуместной торжественностью после тех ужасов, что пережила страна. Природа словно издевалась над теми, чьи близкие остались лежать под безымянными каменными плитами на кладбище Хогвартса. Она раскрашивала воскресший мир в кричащие, режущие отвыкшие от света глаза, ядовито-сочные цвета, маниакально пытаясь доказать всем выжившим, что нормальная жизнь не просто робко продолжается, а властно, нагло берет свое. В огромной, несимметрично надстроенной, просторной Норе, насквозь пропахшей уютом, сладкой свежей выпечкой, корицей и собранными на лугах полевыми цветами, каждый день, как муравейник, кипела настоящая семейная жизнь. Осунувшаяся за время войны, но всё такая же энергичная миссис Уизли, регулярно вытирая раскрасневшееся, румяное от жара духовки лицо клетчатым передником, с огромной материнской любовью и неутомимой, шумной суетой торопливо расставляла на длинном, потертом деревянном столе глубокие тарелки с пирогами. Джинни Уизли, сильно повзрослевшая за этот год, потерявшая свою детскую угловатость, с красивыми, густыми огненно-рыжими волосами, собранными в тугой, практичный хвост, о чем-то звонко, по-девичьи беззаботно смеялась с Гермионой возле раковины. Из тесной гостиной, где потрескивало каминное пламя, доносился густой, бархатистый, искренний басовитый хохот Рона в ответ на очередную шутку заметно притихшего после потери брата, но старающегося держаться Джорджа. Это была абсолютная, концентрированная до предела, идеальная, лубочная картина классического, послевоенного, заслуженного долгой кровью и потерями гриффиндорского семейного счастья. Та самая теплая, пахнущая домом картина «Долго и счастливо», ради защиты которой они все когда-то без колебаний сражались насмерть, шли под палочки Пожирателей и бросали вызов чистокровным фанатикам. И прямо в самом геометрическом центре этой идиллической, светлой, невероятно теплой картины, на старом, жалобно скрипучем деревянном стуле у распахнутого настежь окна, совершенно неподвижно сидел мертвец. Гарри Джеймс Поттер сидел прямо, словно проглотив арматуру, туго, до побелевших костяшек сложив худые руки на острых коленях. Он немигающими, стеклянными, пустыми и безнадежно тусклыми зелеными глазами, не отражающими ни единого солнечного луча, смотрел на залитый золотом расцветающий сад. Физически его чудом спасенное тело находилось здесь. Оно находилось в безопасности, среди добрых, честных людей, которые совершенно искренне любили его больше собственной жизни, которые молились за него каждый день его изоляции. Он был переодет в свежую, выглаженную заботливыми руками миссис Уизли, пахнущую лавандовым мылом маггловскую одежду по размеру. Его вечно, по-бродяжьи отросшие на площади Гриммо волосы были аккуратно, профессионально подстрижены. На его когда-то пугающе впалых, желтых щеках, обтянутых прозрачной кожей, об которую можно было порезаться, даже снова появился легкий, искусственно вызванный зельями здоровый румянец от сытной домашней еды и регулярных прогулок на свежем воздухе. Лучшие, самые высокоплачиваемые целители Мунго под личным контролем Бруствера совершили настоящее, невозможное медицинское чудо. Они меньше чем за месяц стационара в закрытой палате полностью восстановили его критически истощенный, отравленный сыростью организм, регулярно, методично накачивая его через фиалы передовыми питательными зельями. Они сняли все видимые, физиологические последствия его катастрофического недоедания и хронического недосыпа. Герой снова выглядел, как нормальный, здоровый восемнадцатилетний парень, готовый вступить во взрослую жизнь с прямой спиной. Всё обновленное, очищенное от скверны Волдеморта Министерство Магии громко, напыщенно торжествовало свою самую главную, самую личную пиар-победу. Имя Избранного не сходило с первых полос. Свежие, хрустящие выпуски «Ежедневного Пророка» каждый божий день пестрели яркими, огромными колдографиями устало, но гордо улыбающегося Министра Кингсли Бруствера на фоне разрушенного особняка Блэков. Газетные развороты были заполнены хвалебными статьями и эксклюзивными репортажами о «Беспрецедентно сложной, блестяще окончившейся операции по чудесному освобождению из плена нашего измученного Национального Героя из когтей осатаневшей Темной леди Лестрейндж». Официально утвержденная на высшем уровне, приглаженная версия для широкой ликующей общественности гласила, что Беллатриса Лестрейндж, используя какие-то доселе неизвестные, древние фамильные проклятия дома Блэков, все эти мучительные месяцы изоляции держала Поттера под мощнейшим, незаконным, модифицированным проклятием Империус крови. Что она пытала его, лишала воли, медленно, садистски сводя его с ума, пока доблестные, самоотверженные мракоборцы не сломали эту черную магию и не вырвали парня из её цепких лап на свет божий. Бесконечно уставшее от смертей, подозрительности и страха магическое общество проглотило эту удобную, красивую, понятную, черно-белую политическую ложь с огромным, коллективным вздохом облегчения. Их Герой остался Непорочным Светочем. Их самый главный враг повержен окончательно и сгнил в тюрьме. Справедливость восторжествовала в абсолютных масштабах. Лучшие друзья и верные соратники по Ордену приняли его обратно в свои ряды с распростертыми, искренне плачущими от облегчения объятиями. Они окружили его такой плотной стеной заботы, что иногда нечем было дышать. Но абсолютно никто из них, даже самая наблюдательная, блестяще умная, проницательная до дрожи Гермиона Грейнджер, которая когда-то первой разгадала тайну василиска и крестражей, категорически не хотел замечать очевидного. Никто не хотел видеть ту зияющую, пульсирующую болью, черную, как непроглядный, абсолютный космический вакуум, дыру у Гарри прямо в центре груди. Огромную, рваную, незаживающую ментальную дыру, оставшуюся именно на том самом месте под сердцем, где раньше так туго, успокаивающе, тепло и послушно вибрировала их общая, выкованная в аду Золотая нить. Для Гарри Поттера это принудительное возвращение в пресловутую, «социальную гриффиндорскую норму» стало самой изощренной, самой мучительной, невыносимой, изощренной формой пытки Круциатусом, в тысячу раз превышающей ту боль, что он испытывал на кладбище в четырнадцать лет. Он страдал изо дня в день (сводя с ума своей тишиной целителей, которые не понимали отклонений) от тяжелейшего, невыносимого, физиологического синдрома тотальных фантомных болей. Ему казалось, что сфокусированные, профессиональные Ликвидаторы заклятий своими плазменными, чистыми магическими пилами не просто филигранно перерезали патологическую магическую связь двух людей. Ему казалось, что в тот снежный день на лестнице Гриммо они садистски, ржавыми ножовками ампутировали ему все конечности без капли наркоза, вырвали ему половину мозга, а сейчас, нацепив на него улыбающуюся маску, насильно заставляют танцевать веселый, беспечный вальс на выпускном балу. И он танцевал, скрипя зубами и оставляя за собой кровавые кровавые следы. Днем он гениально, безупречно играл свою великую роль Излеченного Героя. За эти несколько весенних недель в Норе он довел свой обман до абсурдного совершенства. Он научился идеально, с пугающей, выверенной, мертвой механической точностью автоматона имитировать нужные эмоции нормального, живого, травмированного, но выздоравливающего человека. Он медленно, словно вспоминая, как работают лицевые мышцы, улыбался краешком сухих губ, когда Джордж неудачно, плоско шутил за столом о своей пустом рукаве на мантии. Он с серьезным, заинтересованным видом важно кивал, когда Рон, давясь куском пирога, с горящими, счастливыми глазами взахлеб, часами рассказывал подробности о своих первых, захватывающих дух дежурствах в качестве полноправного стажера в обновленном Департаменте магического правопорядка. Он даже мужественно, через силу позволял влюбленной, смотрящей на него с щенячьей преданностью Джинни брать его за руку во время их недолгих прогулок по цветущему саду. Он стоически, стиснув челюсти, как под пыткой, терпел в этот момент острые, подступающие к горлу приступы тошноты и омерзения от чужого, катастрофически неправильного, слишком мягкого, отвратительно теплого прикосновения к своей коже. Гарри Поттер, мальчик, который всегда рубил правду-матку в лицо Дамблдору и Министерству, стал величайшим, гениальным актером самого паршивого, трагического погорелого театра в мире. И у него не было дублеров. Но под этой идеальной, прилизанной, оштукатуренной маской «нормы» его мертвая, бесконечная, ледяная, формалиновая пустота совершенно никуда не делась. Напротив. Лишившись своего естественного, живого, теплого, сопротивляющегося громоотвода — Беллатрисы Лестрейндж, этой бездонной, сумасшедшей черной ямы, в которую он на Гриммо привык каждый день методично и безнаказанно сливать свою собственную, невыносимую тьму, — пустота начала мутировать. Не найдя выхода наружу по связи, она начала медленно, токсично, кислотно, абсолютно необратимо затапливать его изнутри. Она начала разъедать его собственные нейроны, как ржавчина разъедает брошенное в подвале железо. Там, в запертом изнутри, омерзительно пахнущем сыростью доме Блэков, он был не просто узником и не просто тюремщиком. Он был абсолютным богом в микрокосмосе. Он был жестоким, холодным, непререкаемым, диктующим свою волю абсолютом для самого страшного, самого неуправляемого монстра, которого когда-либо порождала магическая Британия за последние сто лет. Его тотальный, наркотический, высасывающий контроль над её разорванным в клочья, разрушительным разумом давал ему единственный, железный якорь в реальности. Этот поводок, который он так крепко сжимал в ментальном кулаке, давал ему странный, извращенный, жуткий, абсолютно темный, но невероятно прочный смысл самого факта своего дальнейшего утреннего пробуждения и продолжения дыхания. Он функционировал, он ел, он жил, потому что он обязан был изо дня в день держать на поводке эту бешеную суку, согревая руки об её пульсирующую ярость. Она зависела от него, а он зависел от неё. А здесь, сейчас, в этом проклятом, залитом солнцем саду Уизли, среди одуряющих, тошнотворных запахов сладких пирогов, мыла и смеха счастливых людей, он не контролировал вообще ничего. Его поводок был перерезан, а его руки опустели. Более того, он с ледяной, хирургической четкостью вдруг осознал самый страшный факт: он был здесь больше никому по-настоящему глубоко не нужен. Его великая миссия, к которой его готовили с младенчества, убив родителей, была полностью завершена. Темный Лорд был мертв. Избранный Герой был выпотрошен как рыба, вылечен в больнице и отправлен на тихую, почетную гриффиндорскую пенсию наслаждаться жизнью. И мир прекрасно, замечательно, гораздо лучше и эффективнее справлялся с повседневными делами без него. Он остался один. Абсолютно, катастрофически один в толпе любящих его друзей. Именно поэтому самые тихие, темные, душные весенние ночи в Норе были для него самым страшным, невыносимым, сводящим с ума испытанием. Гораздо страшнее, чем любые патрули Пожирателей в прошлом. Когда шумный дом наконец засыпал, Гарри лежал с открытыми глазами, без движения, на узкой кровати Рона, тупо уставившись пронзительным взглядом в низкий, скошенный деревянный потолок тесной мансарды. И именно в эти длинные часы звенящей тишины на него неумолимо, огромной бетонной плитой накатывала полномасштабная, стирающая личность наркотическая ломка. Его пальцы, лежащие поверх тонкого, стеганого одеяла, начинали непроизвольно, крупно, болезненно, как у тяжелого паралитика или наркомана, дёргаться. Ногти впивались в ладони до полумесяцев крови. Его нейронная сеть, его могущественная, но запертая магия, его безнадежно искалеченная, черная психика — всё его существо беззвучно, истерично, до холодного, липкого пота вопило только об одном-единственном. Оно требовало своей привычной дозы. Оно требовало контроля. Оно вопило о том, что ему необходимо почувствовать тяжелый, натянутый, металлический вес поводка в своей руке. Иначе разорвется сердце. Гарри судорожно закрывал глаза и, кусая сухие губы до солоноватой, текущей по подбородку крови, пытался инстинктивно, по многомесячной привычке мысленно потянуться своим сознанием туда, вниз, в пустоту своей груди. Он рефлекторно, с отчаянием утопающего пытался послать по привычному каналу мощный, подавляющий импульс своего всепоглощающего, мертвого холода, маниакально ожидая уловить в ответ, где-то там, на другом конце провода, этот специфический, жалкий, скулящий, но такой живой и необходимый знакомый отклик. Отклик тяжелой, полной покорности и животного, благоговейного страха. Тот самый отклик, который шептал бы ему в голову её голосом: «Я здесь, мой хозяин. Я подчиняюсь тебе. Только тебе одному». Но в ответ в его груди зияла лишь глухая, мертвая, плоская, оглушающая своей абсолютностью стена холодного небытия. Золотая нить была обрезана начисто, с концами, без остаточных шлейфов. И от осознания этого жуткого вакуума Гарри Поттер задыхался физически. Он задыхался, как выброшенная из аквариума на сухой ковер рыба. Он задыхался так сильно и спазматично, что в конце концов ему приходилось, чтобы не разбудить спящего напротив Рона стонами, сползать с теплой кровати на ледяной, неровный деревянный пол. Он вжимался мокрой спиной в холодную стену рядом со шкафом и длинными, пустыми часами сидел так, в кромешной темноте, до синяков обхватив худые колени руками. Он беззвучно, мелко, не контролируя себя, некрасиво раскачивался из стороны в сторону, как безнадежно больной, запертый в закрытой палате Мунго больной аутичный ребенок. Он думал о ней непрерывно, 24/7. В эти ночи. Это, совершенно безусловно, не было тем светлым, прекрасным и чистым чувством первой любви. Спаси и сохрани их всех Мерлин, это абсолютно категорически не была любовь в нормальном, романтическом, человеческом понимании слова, о котором пишут в романах. Это была гноящаяся, тяжелая, запущенная, терминальная стадия черной одержимости. Это была сугубо физиологическая, животная зависимость фермера от своей скотины, от единственной коровы, которую он должен собственноручно доить каждую ночь, иначе оба умрут с голоду. Это была профессиональная, больная зависимость маньяка-хирурга от открытой, гниющей раны своего самого тяжелого пациента. Раны, в которой он должен был ежедневно, методично, с расчетом копаться своим холодным металлическим скальпелем, чтобы чувствовать себя вершителем судеб. Он постоянно, маниакально думал о том, где именно она сейчас закрыта. Кингсли Бруствер как-то однажды, в качестве попытки провести сеанс доверительной психотерапии, с ободряющей, доброй, широкой министерской улыбкой рассказал ему за ужином. Он рассказал, что Лестрейндж сейчас находится в абсолютно новом, самом охраняемом, экспериментальном секретном изоляторе Министерства. Этот объект был расположен глубоко под гранитной землей, в бункерах на одном из самых отдаленных, необитаемых, штормовых Гебридских островов. Изолятор без дементоров — обновленное, «чистое» Министерство решило, наконец, быть гуманным по отношению к узникам, — но Лестрейндж содержалась в камере с абсолютной, стерильной, пустой изоляцией. Камера была спроектирована так, что полностью, на сто процентов блокировала любую, даже природную артериеву магию заключенного. И Кингсли с довольным видом, жуя куриную ножку, добавил, что она там окончательно, абсолютно бесповоротно, пуская слюни, сошла с ума. Что эта некогда великая Темная леди больше не разговаривает внятно, она только воет по-волчьи бессвязным голосом днями и ночами напролет. Что она в кровь бьется головой о мягкие, обитые резиной белые стены своей одиночки, будучи погруженной в свой внутренний ад, больше не в силах использовать свою могущественную боевую магию или хотя бы вспомнить свое настоящее имя после того, как темное «проклятие паразитической связи» с Гарри было успешно разрушено целителями. Услышав этот отчет, Гарри Поттер, по всей логике вещей, должен был испытать огромное, очищающее облегчение нормального человека. Он должен был почувствовать мрачное, но справедливое удовлетворение от свершенного, финального мщения за крестного Сириуса, падающего в Арку, за веселую, цветущую Тонкс, лежащую мертвой в Большом зале, за мудрого Ремуса Люпина и за миллионы других сломанных судеб. Но вместо ожидаемого всеми облегчения, сидя за тем столом, он почувствовал лишь острую, внезапную, ослепляющую своей силой, глубоко больную, ревнивую ярость. Ярость, от которой у него задрожали кончики пальцев, прячущие вилку под скатертью. Эти люди, этот блядский «Орден Феникса», посадили ЕГО личного монстра в сырую, далекую клетку без его прямого, хозяйского разрешения. Они насильно, хирургически лишили ЕГО бешеную, привязанную цепью собаку его единственного противоядия — его тяжелой, холодной, подавляющей и контролирующей пустоты. И его безумная собака, разумеется, абсолютно ожидаемо и закономерно захлебнулась в своем собственном, ядовитом, неконтролируемом Азкабанском безумии, совершенно не умея больше плавать в этом океане тьмы самостоятельно, без его ментальных приказов. Только он, Гарри Джеймс Поттер, и никто другой во всей этой чертовой вселенной, умел безупречно управлять этим сложнейшим, сломанным, смертоносным механизмом. Только один лишь он имел на её жизнь, смерть и её сломанный разум абсолютно неоспоримое, эксклюзивное, выстраданное собственной кровью и месяцами тишины святое право собственности. И эти улыбающиеся, ничего не понимающие идиоты-мракоборцы это священное право у него самым наглым образом украли, назвав это чудовищное воровство лицемерным словом «спасение героя». Как-то раз в теплом апреле, когда грязный лондонский снег окончательно сошел на нет, Гермиона нашла Гарри тихо сидящим в абсолютном одиночестве на покосившемся заднем крыльце Норы. Он молча, не моргая, точил свой старый острый маггловский охотничий нож о тяжелый точильный камень. Делал он это до пугающего медленно, монотонно, ритмично, с пугающей, нечеловеческой сосредоточенностью, свойственной серийным маньякам, готовящимся к жатве. Вжик… Вжик… Вжик. Его глаза были тусклые, мертвые, сфокусированные, словно объективы фотокамеры, строго на одной, невидимой точке на лезвии. Он не замечал ни пения птиц, ни ароматов цветов вокруг. — Гарри? — тихо, с тщательно, но не слишком успешно скрываемой фальшивой тревогой (которая последнее время стала жутко раздражать Поттера до зубовного скрежета), осторожно позвала девушка. Она медленно, как к дикому зверю, села на деревянную ступеньку рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки, стараясь не делать никаких резких движений. Гарри не остановился ни на секунду. Вжик… Вжик. Ровно, методично снимая стружку с металла. — Я просто хотела… Я просто хотела поговорить с тобой о планах на будущее, Гарри. — Гермиона нервно поправила волосы. — Кингсли на днях обмолвился, ужиная у нас, что Высшая Академия мракоборцев готова зачислить тебя на курс совершенно без вступительных экзаменов. У них там специальная квота для… для тебя. Прямо с сентября, как начнется учебный год. Рон уже буквально прыгает от нетерпения, он уже заказал себе новую форму на премию. Это же твоя заветная мечта, Гарри, помнишь? Ты станешь главным мракоборцем, как и хотел когда-то, на пятом курсе… мы с тобой и Роном будем снова работать вместе, как команда, защищать закон… Гарри наконец, после паузы в секунду, остановил свою руку с занесенным над камнем ножом. Холодный, наточенный до бритвы металл тускло, угрожающе блеснул в лучах весеннего солнца. Он очень медленно, плавно, словно механизм, повернул голову к Гермионе. И в упор посмотрел на неё тем самым своим фирменным, отстраненным, препарирующим, мертвым, ледяным взглядом. Тем самым знаменитым взглядом, которым он многие месяцы подряд смотрел сверху вниз на Беллатрису Лестрейндж перед тем, как окончательно отправить очередной дозой холода её садистскую волю в нокаут. Гермиона Грейнджер совершенно рефлекторно вздрогнула всем телом, уронила руки на колени и животно, инстинктивно, спасаясь от этого взгляда, отодвинулась на пару дюймов назад по деревянной, неровной ступеньке. — Моя мечта, Гермиона, — совершенно ровно, тихо, без малейших интонаций произнес Гарри; в его плоском голосе не было ни капли злости, ни раздражения, ни тем более радости. Это была констатация факта. — Никогда не состояла в том, чтобы бегать до конца дней по грязным лесам вместе с Роном за трусливыми, вонючими недобитыми егерями, играя в благородного полицейского. Вы вообще ничего не поняли. Никто из вас. Вы совершенно ничего не исцелили во мне в тот день. — О чем… о чем ты говоришь, Гарри? — прошептала она побледневшими губами, и страх, настоящий, липкий, холодный страх, который самая смелая гриффиндорка не испытывала с тех самых времен кровавой войны, сейчас ледяной змеей пополз по её вспотевшей спине. — Связь была разрушена целителями. Кингсли сказал, что мы спасли твою душу от её яда. Ты сам… ты же помнишь, как страшно это всё было в начале. Эта сумасшедшая стерва убивала тебя. Она питалась тобой. — Она меня не убивала, Гермиона, — Гарри слабо, одними лишь уголками сухих губ улыбнулся ледяной, хирургической, пугающе взрослой улыбкой маньяка, от которой девушке отчаянно захотелось вскочить на ноги и убежать с криком в дом. — Она меня собирала заново. Собирала по крупицам, по своим, вывернутым наизнанку сумасшедшим меркам, но собирала. А вы… ваш доблестный Орден и целители, вы просто грубо разорвали меня пополам бензопилой и тупо зашили мне кровоточащие края, как дешевые, пьяные маггловские портные на ярмарке. И сказали, что я абсолютно здоров. Он одним текучим, плавным движением поднялся со ступеньки, сунув острозаточенный охотничий нож обратно в кожаные ножны на поясе. Отряхнул джинсы и молча, не оглядываясь назад, пошел к поляне для квиддича подальше от дома, оставив насмерть перепуганную Гермиону Грейнджер одиноко сидеть на крыльце, судорожно обхватив свои плечи дрожащими, похолодевшими руками, переваривая услышанное. Это был именно тот переломный день, тот самый роковой момент, когда Гарри Поттер окончательно, ясно, с пугающей, кристальной психопатической рациональностью осознал про себя одну фундаментальную, незыблемую, выжженную на подкорке истину. Истину, которая перечеркнула всю его предыдущую жизнь. Он больше никогда, ни при каких мыслимых обстоятельствах не сможет нормально жить и функционировать в этом картонном, правильном, светлом, притворном, вечно улыбающемся и прощающем мире, где всё расфасовано по правилам. Он не мракоборец. Он не «Избранный». В его искалеченной душе не осталось ни одной капли наивного, гриффиндорского света, чтобы благородно грудью защищать этих слабых, ничего не понимающих в настоящей боли людей от какой-либо мифической тьмы. Вся самая страшная, концентрированная тьма, которую этот мир так боялся, уже давно, прочно и комфортно жила глубоко внутри него самого. Она удобно, как огромный питон, свернулась кольцами в его выпотрошенной, зашитой грудной клетке. И этой набирающей силу абсолютной тьме катастрофически, до болевых судорог, до остановки дыхания нужен был её единственный, полноправный, выкормленный ею самой спутник. Её зеркало. Её персональный, ручной, кровожадный зверь, которого она могла бы дрессировать вечность. Ему жизненно необходимо было вернуть себе свой ментальный поводок. Любой, абсолютно любой, даже самой кровавой ценой отнять его у них. Вернуть Беллатрису на место, к своим ногам. И он, хладнокровный, мертвый внутри Избранный Герой магической Британии, совершенно точно, без малейших сомнений знал про себя всего одну вещь. Он это сделает. И никто, ни Мунго, ни Министерство, ни все мракоборцы мира вместе взятые его больше не остановят.