Глава 14

Дверь за медиками захлопнулась едва слышно, и тут же тишина навалилась на плечи тяжелым грузом. В квартире все еще остро пахло бедой, той самой паникой Шэнь Вэньлана, что пропитала всю спальню. Этот запах давил на инстинкты Гао Ту, пробуждая в нем глухую, животную тоску. Медики спросили, не хочет ли он поехать с ними. Он только мотнул головой. Без единого слова. Один короткий жест, который прозвучал как приговор. Теперь он стоял посреди оставленного беспорядка. Белье на кровати сбито, воздух почти гудит от напряжения. Гао Ту смотрел на то место, где недавно был Вэньлан, пока перед комната не начала расплываться перед глазами. Он вызвал «скорую». Он поступил правильно. Это должно было хоть что-то значить. Но не значило ровным счетом ничего. В ушах звенела тишина, руки безвольно висели по бокам. Шэнь Вэньлан был прав. Воспользовался им… вот что он сделал. Можно повторять себе тысячу раз, что все не так, но правда оставалась правдой: оправданий у него не было. Вэньлан слепо, безоглядно поверил ему. А он предал это доверие самым непростительным образом. Гао Ту с трудом сглотнул. Горло пересохло, в груди зияла пустота. Не осталось места ни защите, ни оправданиям. Любая попытка сказать «но» звучала бы очередной ложью. Он подумал о прошлой ночи. О том, как они наконец занялись любовью — по-настоящему. Как это было хорошо. А теперь Гао Ту понял: он подлетел слишком близко к солнцу. Его занесло так далеко, что он перестал думать. Забыл... из них двоих думать мог только он. Он должен был остановиться. Гораздо раньше. Еще до того, как все зашло слишком далеко. Не надо было соглашаться играть в семью. Не надо было позволять Вэньлану обнимать его так, словно они настоящая пара. Не надо было слушать врачей, которые твердили, что необходимо продлить иллюзию. Потому что теперь иллюзия рухнула и утащила за собой все. Его работу. Его жизнь. Его любовь. Это слово застряло в горле — горькое и ненужное. Он начал двигаться на автомате: нашел небольшую сумку, выдвинул ящики. Несколько рубашек. Записная книжка. Зубная щетка. Бумажник. Ключи от квартиры. Негусто. У него никогда и не было много вещей. И это место никогда не было его домом по-настоящему. Квартира, еще вчера полная жизни, теперь выглядела выпотрошенной — просто пустая оболочка, которая лишь притворялась жильем. Он застегнул сумку. Звук вышел громким. Завершающим. Долгое время Гао Ту просто стоял с сумкой в руке, глядя на пол, куда рухнул Шэнь Вэньлан. Ему казалось надо заплакать. Он не мог. Внутри царила пустота, словно из него вынули что-то важное. Может, так оно и было. Когда Гао Ту наконец повернулся к выходу, то замер на пороге и бросил прощальный взгляд в сторону спальни. Простыни остались спутанным узлом — отпечаток двух жизней, которым не суждено было пересекаться. Он мягко притворил за собой дверь. Пришло время возвращаться домой туда, где ему настоящее место.

***

Когда Шэнь Вэньлан очнулся снова, первое, что он услышал, монотонное попискивание. Ровное. Медленное. Искусственно-спокойное. Долгое время он не двигался. Мысли ворочались с трудом, одурманенные успокоительным, которое ему, верно, вкололи. Несколько секунд он не мог понять, где находится. А потом память обрушилась на него всей своей тяжестью. Спальня. Крики. Он резко сел, и мир вокруг поплыл. — Хочешь, чтобы тебя стошнило? — раздался голос Хуа Юна. Вэньлан резко повернул голову. Хуа Юн сидел в кресле у окна, положив ногу на ногу, скрестив руки на груди. На подоконнике стоял пластиковый стаканчик из кофейни. Пар от него давно выветрился. — Ты, — выдохнул Вэньлан безжизненно. — Я, — невозмутимо отозвался Хуа Юн. — Доброе утро. Или уже день, по правде говоря. Тебя накачали транквилизаторами, потому что у тебя произошла паническая атака с гипервентиляцией. Забавный способ начать день. Шэнь Вэньлан простонал и откинулся назад. — Ты зачем здесь? — Потому что Гао Ту мне позвонил. Вэньлана словно окатили ледяной водой. Хуа Юн продолжал, не давая ему вставить ни слова: — Сказал, что с тобой кто-то должен побыть, когда ты очнешься. Вот я и здесь. Вэньлан отвернулся, челюсть свело судорогой. Монотонное пиканье монитора вдруг показалось ему полным укора. — Ему тут не место, — процедил он сквозь зубы. — Это он вызвал «скорую», — осторожно добавил Хуа Юн. — Оставался, пока тебя не забрали. А потом попросил прийти меня. Аььфа коротко, презрительно хмыкнул. — Он единственный человек, которому есть до тебя дело, — заметил Хуа Юн. — Не нужно мне его участие! — отрезал Вэньлан. — Врешь, — с мягкой усмешкой протянул Хуа Юн. — Обожаешь, когда он о тебе беспокоится. — Заткнись! — прорычал Шэнь Вэньлан. Энигма рассмеялся, но его смех был ядовитым. — Отрицай сколько хочешь. — Чего тебе надо? — с вызовом спросил Шэнь Вэньлан. — Зачем ты здесь вообще? — Я же сказал: присмотреть за тобой, — невинно отозвался Хуа Юн. — Ах, значит, теперь тебе не все равно? — огрызнулся Шэнь Вэньлан. — Надо было думать раньше, когда ты помогал меня обманывать! Хуа Юн не ответил. Только смотрел на него с той своей бесконечной, бесячей выдержкой. Шэнь Вэньлан рассмеялся — горько, натужно. — Ты, конечно, знал, — выдавил он. — Знал, что я принимаю его за… Знал, что я… — голос осекся, остаток фразы застрял в глотке. Знал, что я его люблю. Он проглотил эти слова, как яд. — И ты молчал, — закончил он. — Ты еще должен меня благодарить, я тебе услугу оказал. — Услугу? — Вэньлан аж подался вперед. — Какую еще услугу? — Ну, помог тебе наконец девственности лишиться, — ответил Хуа Юн. — Поздравляю, кстати. Альфа застыл. На секунду мир как будто схлопнулся... ни звука, ни дыхания, только пульсирующее неверие, которое ударило так сильно, что изнутри все выгорело. А потом пришла ярость. — Повтори, — тихо сказал он. Слишком тихо. Энигма приподнял бровь: — Я говорю, я помог… — Не смей! — голос Вэньлана разбился, как стекло. — Не смей повторять! Губы Хуа Юна дрогнули — полуусмешка, полу… что-то другое. — Но ведь это правда. Просто ты не хочешь смотреть правде в глаза. — Это не смешно! — взорвался Вэньлан. — Я и не смеюсь. Полжизни ты отворачивался от каждого, кто проявлял к тебе хоть каплю тепла, — заметил Хуа Юн. — Ты не понимаешь… — Ты был ходячей ледяной глыбой, Вэньлан. А потом появился он — и ты вдруг стал счастливее, — перебил Хуа Юн. — Счастливее?! — выкрикнул Вэньлан с горьким смешком. — Ты это называешь счастьем? Ложь? Манипуляции? — Называй как хочешь, — тихо протянул Хуа Юн. — Я бы назвал это любовью. — Мной воспользовались! — голос резал горло, каждое слово выходило с болью. — Меня обманули! Когда я был болен, беспомощен, почти без сознания! А ты... ты стоял и смотрел, как это происходит. — Я смотрел, как ты исцеляешься, — заявил Хуа Юн. Вэньлан уставился на него, тяжело дыша. — Ты называешь это исцелением? — Да, — без тени сомнения ответил Хуа Юн. — Ты бредишь! Энигма вздохнул и откинулся в кресле. — Хочешь ненавидеть его — пожалуйста. Ненавидь и меня, если легче станет. Но не переписывай прошлое только потому, что сейчас тебе больно. Вэньлана дрожали руки. — Ты не понимаешь... — О, я прекрасно все понимаю, — усмехнулся Хуа Юн. — Ты потерял контроль — впервые в жизни. И теперь в ужасе от того, что это значит. — Вон отсюда, — грубо произнес Вэньлан. Хуа Юн не шелохнулся. — Вон! Он наконец поднялся и стряхнул с пиджака невидимые пылинки. — Ладно. Как закончишь истерику — позвони. Вэньлан взвился: — Нет никакой истерики! — Ну да, конечно, — в голосе Хуа Юна звенела усмешка. — Хватит! Пошел вон! Энигма коротко кивнул. — Хорошо. Уже взявшись за ручку двери, он задержался на миг и добавил негромко: — Ты можешь ненавидеть его сколько угодно, Вэньлан. Но не притворяйся, будто он не любил тебя в ответ. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

***

Вэньлана выписали всего через несколько часов после того, как он пришёл в себя. Врач сказал, что состояние стабильное, а все остальное доделают покой и вода. Он не чувствовал себя стабильным. Он чувствовал себя выпотрошенным. Медсестра спросила, придет ли кто-нибудь забрать его домой. Он ответил: нет. Дом. От одного этого слова скручивало желудок. Потому что дом больше не был домом. Дом — это место, где он раньше был счастлив. Он не хотел туда возвращаться. Но идти больше было некуда. Поэтому Вэньлан все равно пошел. Квартира встретила его тишиной. Он долго стоял на пороге, ключи безжизненно болтались в пальцах. Все осталось точно так, как врезалось в память — слишком чисто, слишком обыденно. Каждая вещь лежала на своем месте. И все равно в воздухе висела пустота. Туфель Гао Ту у входа не было. Он шагнул внутрь, на этот раз оглядываясь по-настоящему. Чем дольше он смотрел, тем яснее понимал, как мало здесь вообще было от Гао Ту — пара рубашек в шкафу, кружка, раскрытая книга. Словно даже в собственном доме Гао Ту только арендовал пространство. Вэньлан резко выдохнул, и этот выдох прозвучал скорее насмешкой. Такие мысли бесполезны. Бессмысленны. Он прошелся по гостиной, сел, встал, заметался по комнате. Воздух был тяжелее, чем следовало. Тишина давила со всех сторон. Так лучше, — сказал он себе. Но чем сильнее он пытался упорядочить мысли, тем яростнее они оборачивались против него — зацикливались, сжимались в петлю, прокручивали заново. Каждая улыбка. Каждый смех. Каждый раз, когда он позволял себе расслабиться — хоть чуть-чуть. Каждый раз, когда он верил. Он поверил. Теперь каждое воспоминание жгло, как свежая рана: доказательство того, каким же он был дураком. Он рухнул на диван, локти упер в колени, ладони — в лицо. Дыхание стало неровным, тяжелым. Как он допустил это? Его обманули. С ним поиграли. Использовали. Из горла вырвался горький смех — хриплый, надорванный. Он должен был предвидеть. Он должен был знать. Это было унизительно — то, как он убрал защиту, как вообще… доверился. Вэньлан покосился на телефон. Мелькнула мысль позвонить Хуа Юну, но раньше, чем он протянул руку, в голову ворвался язвительный голос. Этот самодовольный, всезнающий тон. Обожаешь, когда он о тебе беспокоится. Он презрительно хмыкнул. Нет, не годится. Не нужна ему проницательность Хуа Юна. И жалость тоже не нужна. Квартира была слишком тихой. Собственное рваное дыхание заполняло пространстве. Каждые несколько секунд он ловил себя на том, что поворачивает голову: ожидая услышать шаги на кухне, голос, зовущий его по имени. Осознание заставило сжать зубы. Он ненавидел это. Ненавидел, что его руки дергались, будто тянулись к тому, кого рядом не было. Ненавидел, что тело помнило того, кого разум отказывался принимать. Ненавидел, что отсутствие Гао Ту ощущалось тяжелее, чем его присутствие. Он ненавидел это. Он ненавидел его. Злость давалась легче, чем боль. Злость была чище. Проще. Он со всей силы прижал ладони к глазам, пока за веками не заплясали белые искры, пока тупая боль не затмила все остальное. Его использовали. Свели к чему-то мелкому и жалкому — к человеку, который сам себя не узнавал. И все же… Разум снова предал его. Тот голос. Проклятый голос — мягкий, невозможный, нежный: Спи дальше, Вэньлан. Он почти слышал его — низкий, ровный, пронизанный теплом, которое до сих пор звучало как правда. Он судорожно выдохнул, испытывая к себе отвращение. Ненавидел, что даже сейчас, после всего, слышал и помнил, и чувствовал.

***

Два дня спустя Шэнь Вэньлан вошел в офис раньше большинства сотрудников — как ни в чем не бывало. Словно не провел предыдущие сорок восемь часов, расхаживая по квартире, как зверь в клетке, ненавидя себя и ненавидя Гао Ту. Двери лифта разъехались, и его встретил привычная тишина представительского этажа. Слишком светло. Слишком безжизненно. Он оправил манжеты, заставил лицо принять привычную маску... Ту самую, что говорила: неприкасаем. Он был готов к схватке. Готов кричать, требовать, наброситься на Гао Ту, пока у того не кончатся оправдания. Он готов был увидеть в этих глазах вину. Панику. Все, что угодно... Все, что позволило бы ему не чувствовать себя таким одураченным. Но когда Гао Ту появился в дверях — чуть позже — не было ничего подобного. Только спокойствие. Выдержка. Выражение его лица слишком правильное, слишком безупречное. — Доброе утро, директор Шэнь, — произнес Гао Ту ровным, почти безличным тоном. Что-то в груди Вэньлана болезненно сжалось. Он ждал утренний чай — тот маленький ритуал, который отмечал каждое утро с тех пор, как Гао Ту пришел в компанию. Но вместо чашки секретарь положил на стол тонкую папку. Заявление об уходе. Вэньлан уставился на папку. Потом на Гао Ту. На одно биение сердца мир почти рухнул. — Что это? — спросил он с вызовом. — Мое заявление об увольнении, — ответил Гао Ту. — Вступает в силу немедленно. Слова были такими вежливыми, что обжигали. Как же, держи карман шире! Вэньлан издал короткий, резкий смешок, без тени веселья. — Думаешь, можешь просто взять и уйти? — Я имею на это право, — тихо ответил Гао Ту. — Не нужно усложнять то, что и так слишком сложно. Руки Вэньлана сжались в кулаки. — Усложнять? Ты́ все усложнил. Думаешь, можешь просто уйти? После всего? Гао Ту даже не вздрогнул. — Директор Шэнь, пожалуйста. Давайте сохранять профессионализм. Профессионализм. После того, как он... после того, как они... — Профессионализм… — повторил Шэнь Вэньлан. — Скажи мне, что было профессионального между нами с тех пор, как ты разыграл передо мной этот спектакль? Гао Ту не встретил его взгляд — единственная слабость, которую Вэньлан сумел в нем уловить. — Это мое рабочее место, и я отношусь к нему с уважением, как и ожидаю того же от вас… Вэньлан поднялся на ноги, голос стал низким и опасным. — Это не тебе решать. Ты останешься, пока я не захочу подписать. Выражение лица Гао Ту дрогнуло и тут же снова сгладилось; сквозь маску мелькнула какая-то эмоция, но Шэнь Вэньлан ее не распознал. — Директор Шэнь. При всем уважении, это не ваш выбор. Челюсть Вэньлана окаменела. — Здесь любой выбор — мой. Долгое мгновение они стояли в тишине — воздух между ними стал густым и накалился. Потом Гао Ту коротко кивнул. — Понял. Он вышел, не проронив больше ни слова. Шэнь Вэньлан остался стоять. Пульс колотился в ушах. Следовало бы почувствовать победный трепет, но вместо него была только ярость. Он с размаху ударил ладонью по столу. Бумаги разлетелись. В стеклянной стене отразился бешеный, чужой взгляд — дыхание слишком частое, глаза слишком яркие. Он не имеет права уходить! Альфа схватил заявление и разорвал его в клочья. Если Гао Ту думает, что может просто исчезнуть, он ошибается. Он будет работать. И заплатит за обман всеми возможными способами. Шэнь Вэньлан тяжело опустился в кресло, впиваясь взглядом в пустое напротив. Он завалит его поручениями. Утопит в отчетах. Заставит пожалеть, что Гао Ту вообще когда-то переступил порог его жизни. Это будет ему уроком. Но минуты тянулись, офис снова застыл в безмолвии, и к нему начало подкрадываться что-то другое. Вернее — отсутствие чего-то. Никакого запаха. Ничего. Шэнь Вэньлан втянул воздух снова. Это было невозможно. После землетрясения аромат Гао Ту всегда витал в воздухе. Слабый, теплый, раздражающе-приятный. Теперь он исчез. Полностью. Словно все выскребли дочиста. Он ощутил странное опустошение. А через секунду внутрь ударила злость и затопила эту пустоту. Хорошо. Даже лучше. Он и не хотел больше чувствовать этот отвратительный, вызывающий привыкание запах. Не хотел вспоминать, как тот когда-то его успокаивал. Альфа резко мотнул головой, будто можно было так вытряхнуть эту мысль. Сентиментальный вздор. У него есть работа. Нельзя позволять себе тратить время на подобные глупости.

***

Гао Ту вернулся к подавителям в ту же минуту, как вышел из квартиры Шэнь Вэньлана. Таблетки привычно горчили на языке. Спрей жег горло. Инъекции разливали по венам жидкий огонь. Но он не выносил мысли о том, что Вэньлан учует хоть отголосок его запаха — и вспомнит. Вспомнит, кто он такой. Что он натворил. Он и так причинил достаточно вреда. Самое малое, что он мог сейчас сделать, — исчезнуть тихо, аккуратно, как и подобает профессионалу. Вот только тело уже не принимало препараты так, как раньше. Годами он злоупотреблял подавителями, а последние несколько месяцев позволил себе прийти в естественное равновесие — наконец-то дал своим железам шанс вздохнуть. Теперь же попытка снова загнать тело в клетку ощущалась так, будто он сдирал с себя живую кожу. Головные боли. Лихорадочные приливы. Желудок выворачивало так, что он переставал отличать голод от тошноты. Железы постоянно горели — ныли, зудели, пылали. Протестовали каждый раз, когда он пичкал организм новой дозой химии. Но каждый день Гао Ту выходил на работу с прямой спиной, бесстрастным лицом, в безупречном костюме. Он переживал и не такое, говорил Гао Ту себе. Он выживал без помощи во время течек. Выживал после многих лет химического подавления, которое едва не убило его систему. Физическая боль — это терпимо. Даже легко. К ней он привык. Невыносимым было другое. Тишина. Тишина в кабинете Вэньлана по соседству. Тишина, которая встречала его каждый раз, когда он приносил папку и уходил, не обменявшись даже взглядом. Он подготовил заявление об уходе в тот самый вечер, когда ушел из дома Вэньлана: распечатал, подписал, запечатал. Он думал, это будет самое малое: уйти тихо, не создавая проблем. Но Вэньлан, разумеется, не позволил ему. Он отклонил заявление. Без объяснений. Просто сказал, что не Гао Ту решать, когда уходить. Омега выбежал в туалет, едва покинув кабинет. Он думал, что разозлится. Но нет. Он просто устал. Так сильно устал. Почему Вэньлан не дает ему уйти? Почему нельзя просто оставить его, с тем жалким огрызком достоинства, который еще оставался? Может, Вэньлан хочет его наказать. Может, держать его рядом — это его версия правосудия: держать под присмотром, в пределах досягаемости, чтобы постоянно напоминать ему о том, что он сделал. Как бы то ни было, это не имело значения. Он будет приходить. Будет работать. Будет делать все, что прикажут, — пока Вэньлану не надоест видеть его лицо. А потом он уйдет снова. Навсегда, в этот раз. Он больше не мог спать — по-настоящему. Сны всегда были одни и те же: теплый смех, случайные прикосновения на кухне, запах чая. Те маленькие, живые мелочи, которыми были наполнены их дни. Он просыпался каждый раз, дрожа и с пустотой в сердце... тянулся к чему-то, чего уже не было. Поэтому Гао Ту принимал еще одну дозу подавителей. Глотал еще одну таблетку. Обезболивал очередной слой самого себя. Какая разница, если больно? Если он должен остаться, если им придется ходить по одним коридорам и дышать одним воздухом.... Он будет делать это тихо, пока от него не останется ничего, что Вэньлану можно было бы ненавидеть.

***

Шэнь Вэньлан заметил это уже к концу первой недели в офисе. Сначала он решил, что ему мерещится. Гао Ту всегда был тихим, ненавязчивым, эффективным — идеальный помощник. Но сейчас все было по-другому. В кабинете стояла напряженная тишина. Приходилось просить самому. Приходилось напоминать про утренний чай. Гао Ту делал все, что ему велели. Но ни на йоту больше. Ни мягких напоминаний. Ни следа того запаха, который раньше вился по комнате тонкой нитью... Теперь воздух стал безликим. Холодным. Так лучше, — говорил он себе. Но когда альфа поднимал взгляд от компьютера и замечал Гао Ту, стоящего в дверях — какого-то осунувшегося, побледневшего, — в груди возникало неприятное чувство. Он даже не смотрел на Вэньлана. Просто заходил, клал папку на стол и говорил с профессиональной отстраненностью: «Директор Шэнь, контракты, которые вы запрашивали». Все. Ни тепла. Ни заботы. И все же Шэнь Вэньлан ловил себя на том, что его взгляд задерживается на двери слишком долго после того, как Гао Ту уходит. Первые несколько раз он списывал это на раздражение. Гао Ту просто мелочится, пытается играть в невинность. Хочет вызвать у него чувство вины. И это работало, что злило Вэньлана еще сильнее. Он говорил себе: Гао Ту снова притворяется. Эта тихая, послушная маска — он такое уже видел. Но потом он заметил дрожь в его руке, когда тот клал документы на стол. Расфокусированный взгляд. То, как воротник болтался на шее слишком свободно. Он больше ничем не пах. Вот что тревожило его больше всего. Он твердил себе, что ненавидит тот запах — мягкий, чистый шалфей, который прокрался в его квартиру, в его простыни, под его кожу. Теперь, без него, воздух казался слишком разреженным. Однажды он поймал себя на том, что ищет этот запах, вдыхает глубже, не осознавая, что делает. Когда осознал — выругался сквозь зубы и с грохотом задвинул ящик стола. Это было нелепо. Совершенно нелепо. Этот человек обманул его. Врал ему месяцами. Использовал. Почему же он не мог перестать замечать каждую мелочь? Почему вид темных кругов под глазами Гао Ту заставлял что-то болезненно сжиматься в груди? Может, он снова манипулирует. Может, делает это специально, чтобы вызвать жалость. Да, точно. Омеги на это мастера. Он сказал себе, что больше не попадется. Он отказывался. И все же ближе к вечеру, когда рука Гао Ту дрогнула так сильно, что он чуть не уронил папку, первая, неконтролируемая мысль Шэнь Вэньлана была не гневной. Он почувствовал беспокойство. Это привело его в ярость. Ни о каком беспокойстве не могло быть и речи! Ему все равно! — Если вы не в состоянии нормально удержать документ, может, стоит пересмотреть вашу так называемую профессиональность? — отрезал он гораздо жестче, чем следовало. Гао Ту только кивнул, опустив глаза. — Понял, директор Шэнь. Ни возражений. Ни извинений. Просто тихое принятие. Шэнь Вэньлан ждал чего-то — реакции, взгляда, хоть чего-нибудь. Но не было ничего. Только эта невыносимая, пустая невозмутимость. Когда Гао Ту вышел, Вэньлан осознал, что дышит чаще, чем нужно. Он провел рукой по волосам, прошелся по кабинету и замер у окна. Внизу раскинулся равнодушный город. В стекле отразился он сам — безупречный костюм, спокойное лицо, горящие глаза. Он резко выдохнул. Какого хрена этот фальшивый бета с ним делает? Стекло не дало ответа. Но тишина в комнате слишком сильно напоминала об отсутствии Гао Ту.