Глава 16

Утренний свет был беспощаден. Он просачивался сквозь жалюзи слишком остро, резал пол слепящими полосами и ложился прямо на Гао Ту — полуодетого, ссутулившегося, склонившего голову над галстуком. Пять минут он безуспешно пытался завязать узел. Пальцы не слушались, скользили по шелку, будто чужие. Он медленно выдохнул, пересчитывая вдохи, как когда-то во время долгих приливов течки. Вдох. Выдох. Снова. Пока муторное головокружение не отступило до терпимой, ноющей границы. В зеркале ванной на него смотрело отражение: бледное, осунувшееся, с тенями под глазами. Гуще, чем вчера. Темнее, чем день назад. Он выглядел усталым. Он действительно устал. Каждое утро приносило новую волну слабости. Сначала подкатывала тошнота, следом приходила глубокая, выматывающая усталость. Иногда тело дрожало так сильно, что приходилось садиться, чтобы не рухнуть. Но оставаться дома он не мог. Если он не выйдет на работу, Шэнь Вэньлан заметит. Он замечал все. Одной этой мысли хватило, чтобы последняя неделя превратилась в сущий ад. С тех самых пор, как случился тот приступ с ингалятором, Вэньлан не спускал с него глаз. И не особо скрывал это: острые, изучающие взгляды на совещаниях, затянувшиеся паузы, когда Гао Ту вставал слишком резко или машинально прижимал ладонь к животу, словно ему было больно. Гао Ту потер виски. Он снова начал пользоваться пластырями. Каждое утро новым, чтобы полностью нейтрализовать свой след. Слабый запах — меньше шансов ошибиться. А если феромонов будет слишком много, Шэнь Вэньлан… что? Отреагирует? Начнет задавать вопросы? Он предпочел не узнавать. К тому моменту, как Гао Ту добрался до офиса, тошнота улеглась до глухой, ноющей боли. Он шел, опустив голову, отвечая на приветствия сдержанными кивками. Лифт поднимался бесконечно долго... каждый этаж тянулся на одно лишнее, выматывающее мгновение. Двери открылись, и Шэнь Вэньлан уже ждал его. Разумеется. — Доброе утро, — бросил Вэньлан. Тон — отрывистый, по-деловому сухой. Но взгляд скользнул по Гао Ту с той же острой, цепкой внимательностью, которая за последние дни превратилась в привычку. — Доброе утро, директор Шэнь. — Гао Ту говорил ровно, лицо оставалось бесстрастным. — Ты опоздал, — заметил Шэнь Вэньлан, хотя часы показывали 09:03. — Простите, — ответил Гао Ту, даже не пытаясь оправдываться. Вэньлан несколько секунд разглядывал его. — Ты бледный, — наконец произнес он. — Все в порядке, — привычно отозвался Гао Ту. Он скользнул мимо, к своему столу, прежде чем Вэньлан успел спросить еще что-то. Он чувствовал взгляд мужчины на спине, тот провожал его через всю комнату. Тяжелый, настойчивый, застывший между лопаток. Он попытался сосредоточиться на отчетах, но зрение затуманилось, а затылок покрылся липким холодным потом. Он снова не позавтракал. В последние дни Гао Ту почти ничего не ел. Одна мысль о еде заставляла желудок возмущенно сжиматься. Нужно было снова навестить врача. Он не был уверен: насколько нормальна такая изнурительная утренняя тошнота? Он работал молча, и какое-то время его никто не тревожил. Но затем из кабинета донесся голос Вэньлана: — Секретарь Гао. У Гао Ту екнуло сердце. Он поднялся слишком резко. Комната накренилась, но он заставил себя выпрямиться, одернул галстук, поправил пиджак. К тому моменту, как он поравнялся с дверью, его самообладание было безупречным. Идеальный сотрудник. Шэнь Вэньлан ждал у стола, скрестив руки. Он молчал, просто смотрел, изучал, сканировал, считывал каждую мелочь. — Ты похудел, — наконец сказал он. — Я был занят, — ответил Гао Ту. Вэньлан прищурился: — Брось. — Я справляюсь со своими обязанностями, — Гао Ту старался говорить спокойно, расслабленно. — Не в этом дело. Гао Ту хотел спросить — в чем же, но напряжение в голосе Вэньлана подсказывало: лучше промолчать. Вместо этого он тихо произнес: — Вам не нужно обо мне беспокоиться. Лицо альфы дрогнуло — мелькнуло что-то неуловимое, почти мягкое, прежде чем он отвел взгляд. — Думаешь, я хочу? — спросил он с горечью. Гао Ту опустил глаза, пальцы сжались по бокам. Он чувствовал запах Вэньлана: чистый, острый, с колкой нотой тревоги. Сердце сбилось с ритма — мгновенно, на инстинктах. Он ненавидел эту реакцию. Нужно было заканчивать разговор, пока снова не закружилась голова. — Если ничего больше нет, директор Шэнь, я вернусь к работе, — произнес он нейтрально, вежливо. Пауза. Затем, словно через силу: — Ладно. Гао Ту развернулся, и едва вышел за дверь, как маска треснула. Он прижал ладонь к прохладной стене, дыша сквозь тошноту, подкатывающую к горлу горячей волной. Нужно быть осторожнее. Нельзя вызывать подозрений. Не сейчас, когда Вэньлан смотрит на него так пристально, тревожно, почти отчаянно. Он выпрямил спину, придал лицу привычное, спокойное выражение и вернулся за свой стол. Он должен был делать то, что умел лучше всего. Быть тем, кого Шэнь Вэньлан хотел в нем видеть: тихим, незаметным, безупречно исполнительным. Если дверь кабинета начальника все утро оставалась приоткрытой, Гао Ту делал вид, что не замечает.

***

Шэнь Вэньлан убеждал себя, что это не беспокойство. Он просто… наблюдает. Это же его работа: следить за командой, поддерживать эффективность, замечать тревожные сигналы. Но вопреки всему Гао Ту всегда притягивал его взгляд. После того как он запретил ему подавители, Гао Ту какое-то время выглядел лучше, свежее. Но теперь что-то опять пошло не так. И Вэньлан не мог перестать это видеть. Он ловил себя на том, что замирает в дверях, поднимает глаза на секретаря и в точности успевает заметить, как тот прижимает ладонь к животу, а лицо на долю секунды искажается, прежде чем вновь стать безучастно-профессиональным. Слишком быстро для чужого глаза. Но Вэньлан видел. Он всегда видел. Он уже не помнил, когда именно начал так остро — почти болезненно — воспринимать Гао Ту. Может, после того эпизода с ингалятором. Когда омега выглядел таким растерянным и бледным, что это испугало его сильнее, чем он готов был признать. Тот разговор засел глубоко, колючей занозой. Голос Гао Ту стал совсем тихим, когда он сказал: «Не нужно обо мне беспокоиться». Словно беспокойство было его собственным выбором. Словно он сам захотел так остро чувствовать чужую боль. Вэньлан вздохнул и устало потер переносицу. Он не должен был испытывать ничего подобного… что бы это ни было. Забота? Любопытство? Тревога? Это неправильно. Это вообще лишено логики. Гао Ту солгал ему, обманул его доверие. Вэньлан не должен испытывать к нему сочувствие — ни капли. И все же он замечал каждую мелочь: как Гао Ту теперь избегает кофе, как морщится от резких звуков, как упрямо, почти отчаянно, клеит на себя пластыри — это его почему-то раздражало, почти оскорбляло. Внутри поднималось глухое раздражение каждый раз, когда Гао Ту было трудно. Почему он не может просто взять себя в руки и сходить к врачу? Почему не может перестать быть таким… таким… Шэнь Вэньлан не находил слов. Но раздражение, которое он чувствовал, больше не было горьким. Оно стало тревожным и щемящим. Потому что правда заключалась в простой и пугающей вещи: бо́льшая часть его гнева уже растаяла. А на смену пришло нечто куда более опасное. Когда Гао Ту чуть позже тихо постучал в дверь, держа в руках папку, пульс Вэньлана сбился. Так сильно, что он едва сдержался, чтобы не стиснуть зубы. — Войдите, — сказал он, и собственный голос прозвучал ниже, сдавленнее, чем хотелось бы. — Вот финальный вариант для встречи с инвесторами, — произнес Гао Ту, входя. Их пальцы коснулись друг друга, когда Вэньлан взял папку. Пустяк, случайность. Но Гао Ту едва заметно вздрогнул, и у Вэньлана сдавило грудь. — Спасибо, — тихо сказал он. — Всегда пожалуйста. — Гао Ту помедлил мгновение, словно ожидая чего-то еще, затем слегка поклонился и повернулся к выходу. Вэньлану следовало бы отпустить его. Но слова сорвались сами, раньше, чем он успел подумать: — Гао Ту. Секретарь замер на пороге, обернулся. — Ты… как ты? — наконец спросил он. Гао Ту удивленно посмотрел на альфу. — В порядке, — медленно, осторожно ответил он, словно примеряя ответ перед тем, как произнести. — Ты себя не переутомляешь? — Голос Вэньлана прозвучал мягче, чем он хотел — и он возненавидел себя за это. Губы Гао Ту чуть дрогнули: не улыбка, а ее тень. — Вы ведь именно этого от меня ждете? — спросил он беззлобно. Это не должно было ранить — но ранило. Острее, чем он ожидал. Шэнь Вэньлан отвел взгляд первым. — Я не… — Он досадливо выдохнул, провел рукой по волосам. — Просто не переусердствуй. На секунду повисла плотная звенящая тишина. Затем Гао Ту тихо произнес: — Хорошо, я учту, — и вышел. Дверь мягко щелкнула, и кабинет вдруг показался пустым. Опустевшим — сильнее, чем за все последние недели. Вэньлан уставился на папку в своих руках. Аккуратный, каллиграфический почерк Гао Ту, четкие, выверенные пометки... каждая строчка напоминала: этот человек был рядом с ним годами. И не просто рядом. Гао Ту был единственным, кто заботился о нем, когда он болел. И в один миг все раздражение, вся эта тягучая, липкая путаница растаяли в тихой, неохотной, но неизбежной правде. Он не хотел его терять. Не так. Не из-за холодных стен. Не из-за изнеможения. Не из-за той хрупкой, надломленной тайны, которую Гао Ту так отчаянно, так болезненно охранял. Шэнь Вэньлан откинулся в кресле, глядя на смутный, размытый силуэт секретарского стола сквозь стеклянную стену. Может быть, он больше не злился. Может быть, в этом и заключалась проблема.

***

Шэнь Вэньлан ни за что не признал бы этого вслух, но он никогда не умел разговаривать с людьми. Он подозревал, что винить в этом стоит отцов; они вырастили его без капли эмпатии. Но от осознания правды не становилось легче. Вэньлан всегда считал: если что-то сломалось, логичнее всего просто починить, не тратя лишних слов. Но Гао Ту не был тем, что можно починить. В следующие несколько дней он все равно пытался. Без лишней показухи. Он был не настолько безрассуден, чтобы позволить кому-то еще заметить. Но усилия были. Маленькие, неуклюжие, всегда попадавшие не в цель. Он позаботился, чтобы нагрузка Гао Ту уменьшилась, и с раздражением увидел, как тот тут же нагрузил себя новыми заданиями от кого-то из секретариата. Он согласовал дополнительные расходы на командные обеды. Он даже перестал срываться на совещаниях, его гнев утих до низкого, почти безобидного кипения. Но единственный человек, чьего внимания он добивался, ничего не замечал. Если на то пошло, Гао Ту, казалось, только отдалялся еще больше. Вэньлан замечал эту дистанцию в каждой мелочи: в том, как голос Гао Ту снова стал подчеркнуто профессиональным, как его улыбка превратилась в ту поверхностную, вежливую, что приберегают для клиентов. Это бесило его. А под гневом таилось нечто худшее... глухая, ноющая пустота, которую нельзя было объяснить логикой. В среду он поймал себя на том, что замер в дверях своего кабинета. Все давно уже разошлись по домам. Гао Ту поднял взгляд, когда он вошел. — Директор Шэнь, — голос осторожный, почти безучастный. — Почему ты все еще здесь? — Вэньлан попытался придать голосу нейтральный оттенок, но вырвалось почти обвинение. — Заканчивал отчеты. — Гао Ту кивнул на бумаги, разложенные по столу идеально ровными стопками. — Вам что-то нужно? Он ненавидел этот вопрос. Он заставлял его звучать как чужого. Ему хотелось сказать: да, нужно, чтобы ты перестал притворяться, будто между нами ничего не было. Вместо этого он произнес: — Ты избегаешь меня. — Нет. — Не ври, — резко бросил Вэньлан, не успев себя остановить. — Ты почти не разговариваешь со мной вне работы. Уходишь раньше меня. Ты даже не… — Он осекся, сжав челюсти. На одно короткое, хрупкое мгновение лицо Гао Ту смягчилось, но это прошло слишком быстро. — Я просто делаю свою работу, — тихо сказал он. — Вот как. — Вэньлан невесело рассмеялся. — Твою работу. Наступившая тишина была удушающей. Гао Ту снова опустил взгляд, нервно перебирая бумаги, лишь бы занять руки. — Я не избегаю тебя, — наконец произнес он, не поднимая глаз. — Просто подумал… так будет легче. — Легче? — переспросил альфа. — Для кого? Гао Ту не ответил. Горло Вэньлана сжалось. Он ненавидел это. Ненавидел эту пропасть. Ненавидел, что не понимал, как ее преодолеть. Он никогда не умел обращаться с чувствами. Но это… это было невыносимо. Он сделал шаг вперед и остановился. — Если это из-за того, что случилось, — заговорил он тише, — я не… я не думаю… — Он даже не знал, как закончить эту фразу. Он не умел выражать то, что чувствовал. Он не умел просить о том, чего хотел. Он не умел сказать Гао Ту, что хочет одного — просто поговорить. Гао Ту наконец поднял на него непроницаемый взгляд. — Думаю, обсуждать такие вещи в офисе неуместно, — наконец произнес он. Неуместно? Шэнь Вэньлан смотрел на него долгую, молчаливую секунду, и что-то внутри него треснуло. — Но было уместно, — начал он опасно низким голосом, — когда ты месяцами изображал мою пару, а я едва помнил собственное имя? Это было нормально? Гао Ту застыл. Кровь отхлынула от его лица, но он не отвел взгляда. Шэнь Вэньлан видел эту вину; ту, что не нуждается в оправданиях, поэтому Гао Ту никогда не пытался оправдываться. — Я… — голос Гао Ту дрогнул. Он снова опустил глаза. — Ты прав. Это не было нормально. Это простое признание причинило Вэньлану больше боли, чем любые оправдания. — Ты даже не попытался объяснить, — тихо сказал он, почти себе под нос. — Ни разу. — Нечего объяснять, — голос Гао Ту стал таким тиим, что Вэньлан едва расслышал. — Я знал, что поступил неправильно. — Неправильно? — Смех Вэньлана вышел хрупким, как сухая ветка. — Ты солгал мне. Ты воспользовался мной. Ты заставил меня… — Он осекся, прикусив последние слова. Ты заставил меня поверить, что ты мой. Тишина снова растянулась. Руки Гао Ту едва заметно дрожали на краю стола. Вэньлан смотрел на него, каждый вдох давался тяжелее предыдущего. — И ты думаешь, я могу просто смотреть, как ты притворяешься, будто ничего не случилось? — Я не притворяюсь, — сказал Гао Ту. — Я пытаюсь двигаться дальше. — Полностью отдалившись от меня? Губы Гао Ту приоткрылись и снова сомкнулись. — Так лучше, — наконец сказал он так тихо, что альфа едва расслышал. — Лучше для кого? — снова спросил он. Но Гао Ту не ответил. На этот раз тишина между ними показалась окончательной. Шэнь Вэньлан стоял долгую минуту, глядя на омегу. Затем он резко развернулся и вышел, пока не сказал того, что нельзя будет забрать обратно. В пустом коридоре воздух был холоднее, чем прежде. Он дошел до своего кабинета, сел за стол, но слова не отпускали. «Нечего объяснять». Он прижал большой палец к уголку глаза и только тогда понял, что делает. Годы напролет Гао Ту был надежным, точным, безмолвно преданным. Пока однажды не перестал им быть. И Вэньлан думал, что предательство должно облегчать ненависть. Но теперь, сидя в тишине с голосом Гао Ту в голове, он чувствовал только усталость. И хуже всего было то, что, несмотря ни на все проблемы, он не хотел его отпускать.

***

Гао Ту по-прежнему приходил на работу. По-прежнему здоровался с тихой, безупречной вежливостью. По-прежнему каждое утро аккуратно раскладывал на столе папки. Все изменилось в тот момент, когда Шэнь Вэньлан заметил тонкий белый бланк в самом низу очереди отдела кадров. Что-то внутри него замерло. «Заявление об увольнении Гао Ту». Слова были напечатаны аккуратно, его подпись — четкими, выверенными штрихами внизу. Вэньлан немедленно открыл документ. Вступает в силу через месяц, как и требовали правила компании. Он сидел очень долго, глядя на бумагу. На этот раз заявление было подано напрямую через отдел кадров, а не ему. Это делало его официальным. Он не мог его остановить. Следовало ожидать этого. Гао Ту отдалялся уже несколько недель. Это был логичный следующий шаг. Вид этого заявления глубоко ранил Вэньлана. Он прижал ладонь к этому груди, будто мог облегчить давление, нараставшее под кожей. Он не позвал Гао Ту. Пока нет. Вэньлан не мог решить, что вообще скажет. Что он хотел сказать? «Ты не можешь уйти после того, что между нами было». «Ты должен остаться». «Не бросай меня». Слова звенели в голове — нелепые, тяжелые. Вэньлан проглотил их, но они застряли камнями в горле. Почему он чувствовал это? Откуда взялись эти мысли? Он не мог мыслить ясно. Рука дернулась к телефону — набрать внутренний номер Гао Ту, — но он остановил себя. В прошлый раз, когда они говорили лицом к лицу, Вэньлан сказал все неправильные слова. Может, очередная вспышка не поможет и на этот раз. Может, сначала нужно подумать. Или хотя бы притвориться, что думаешь. Он бесцельно пролистывал контакты, холодный свет телефона резал глаза, пока знакомое имя не привлекло его внимание. Мгновение поколебавшись, он нажал кнопку вызова. Гудок. Второй. — Вэньлан? — в голосе слышалось легкое удивление. Фоновый звук — шипение чего-то на сковороде. Вэньлан замер, нахмурившись. — Ты готовишь? — Да, — голос Хуа Юна звучал насмешливо. Это не должно было удивлять, но почему-то удивило. — Почему ты не на работе? — Я вернулся домой готовить, — весело сказал Хуа Юн. — Варю суп для своего беременного альфы. Он всё ещё торчит в офисе. Ему нужно полноценное питание. Вэньлан застыл, сбитый с толку. — Ты серьезно? — Конечно серьезно, — протянул Хуа Юн. — Когда я бываю несерьезен? На короткую секунду Шэнь Вэньлан забыл, зачем вообще звонил. — И ты не мог заказать еду в офис, как нормальный человек? — Господин Шэн заслуживает только лучших ингредиентов, — беззаботно ответил Хуа Юн. — Тебе не понять. У тебя ведь нет омеги, который ждет дома. — Он сделал паузу ровно настолько, чтобы ранить сильнее. — Точнее, был. Пока ты все не испортил. Вэньлан потер переносицу. — Мне не следовало звонить. — Действительно не следовало, — согласился Хуа Юн. — Но раз уж позвонил... Что случилось на этот раз? Не говори, что у тебя очередной кризис. — …Нет. — А. — Пауза. Затем многозначное, понимающее хмыканье. — Это из-за Гао Ту, да? Молчание Вэньлана было ответом. — Я слышал, он подал заявление об уходе, — через некоторое время сказал Хуа Юн. — Через отдел кадров, да? Умный ход. Не дает тебе порвать бумагу у него перед носом. — Откуда ты узнал? — спросил Вэньлан, искренне удивленный. — Ты забываешь, как много я вложил в HS, да? — напомнил Хуа Юн. — Это не объясняет, как ты узнал об этом раньше меня. Хуа Юн хмыкнул. — Я просто настолько хорош, — сказал он. — В любом случае, ты звучишь как человек, у которого отобрали любимую игрушку. Так что выкладывай. — Хуа Юн. — Ладно, ладно, — тон энигмы стал чуть мягче. — Но если серьезно, Вэньлан, чего ты ожидал? Ты топал по офису, пыхтел и дулся. Бедняга, наверное, боится тебя до смерти. — Я не… — Вэньлан осекся. — Он солгал мне. — Я знаю, — просто сказал Хуа Юн. — Но ты наказывал его с тех пор. И теперь, когда он уходит, ты не знаешь, что делать. — Это неправда. — Конечно правда. Ты не можешь прожить и дня, чтобы не думать о нем. Вэньлан внезапно пожалел об этой беседе. — Ты невыносим. — Меня называли и хуже, — легко отозвался Хуа Юн, а затем добавил: — Слушай, я понимаю. Ты чувствуешь себя преданным. Но ты чувствуешь и кое-что еще — то, в чем не можешь признаться, потому что это означало бы простить его. А ты не готов. Альфа не ответил. Тишину заполнил слабый звук ложки, помешивающей бульон. Хуа Юн вздохнул. — Ты слишком много думаешь и слишком мало говоришь, как всегда. Если хочешь, чтобы он остался, то придется сказать это. Если нет — перестань мучить себя и его. — Я не… — начал Вэньлан, но Хуа Юн перебил. — Вэньлан. Тон был непривычно мягким. — Ты больше не злишься, — сказал Хуа Юн. — Ты просто испуган. Эта беспомощность убивает, правда? На мгновение Вэньлан не мог дышать. — Я злюсь, — наконец сказал он, хотя в голосе не было уверенности. — Я тоже участвовал в обмане, — заметил Хуа Юн. — И все же ты не злишься на меня. — Ты не спал со мной, пока у меня была амнезия, — сухо ответил альфа. — Но это я первый сказал ему притворяться. Вэньлан молчал. Он не знал, что ответить. — Тебе не кажется, что это немного лицемерно, наказывать только его? Наступила долгая тишина. На том конце провода что-то звякнуло. — Лицемерно, — наконец повторил Вэньлан. — Ты думаешь, это лицемерие? — Я думаю, — парировал Хуа Юн, — что ты притворяешься, будто злость — это то же самое, что праведность. Он разрушил то представление, которое у тебя о нем сложилось. Но вместо того, чтобы смириться, ты решил быть злым. Так проще. Вэньлана сжал зубы. — Ты слишком упрощаешь. — Возможно, — допустил Хуа Юн. — Но скажи мне: за что именно ты его наказываешь? За ложь? Или за то, что все еще хочешь его? Слова больно хлестнули по самолюбию. Вэньлан не ответил, потому что не знал как. Хуа Юн тихо рассмеялся. — Видишь? Ты злишься, потому что тебе не все равно. И ты ненавидишь, что тебе не все равно. Ты твердишь, что он солгал, но если бы ты не любил его, тебе не было бы так больно. — Я не… — О, брось, — перебил Хуа Юн. — Ты звонишь мне из своего кабинета, а он, вероятно, в соседней комнате готовит твои презентации. Думаешь, я не узнаю этот тон? Ты в отчаянии. Вэньлан медленно выдохнул через нос, пытаясь взять себя в руки. — Ты слишком много говоришь. — Для этого ты мне и позвонил, — беззаботно отозвался Хуа Юн. — Ты хотел, чтобы кто-то высказался за тебя, раз уж ты сам никогда не говоришь то, что на самом деле имеешь в виду. Он помолчал, затем добавил тише: — Тебе следует поговорить с ним, Вэньлан. По-настоящему. Без криков. Просто… поговорить. Альфа уставился на бледный экран телефона, на свое отражение в темном стекле. — И сказать что? — спросил он голосом, едва различимым. — То, отчего ты сидишь сейчас так, будто у тебя сердце на части разрывается, — сказал Хуа Юн. — Но зная тебя, ты, скорее всего, дождешься, пока он уже уйдет. Сквозь динамик донесся долгий вздох, а следом звук половника, скребущего по кастрюле. — Я отключаюсь, — наконец сказал Хуа Юн. — Суп готов. А вот ты далеко не готов. Подумай над тем, что я сказал. — Хуа Юн… — Не звони мне сегодня вечером, — перебил энигма, хотя на этот раз его голос был мягче. — Будешь ныть, спорить и убеждать себя, что ты прав. А это не так. Раздался тихий щелчок... линия оборвалась. Вэньлан долго сидел неподвижно. Рука, сжимавшая телефон, казалась тяжелой. Документ лежал на столе с подписью Гао Ту, аккуратно выведенной внизу. Окончательной. Нерушимой. Он снова прочитал имя, водя по иероглифам взглядом, пока они не начали расплываться.

***

На следующее утро Шэнь Вэньлан приехал раньше обычного. В офисе еще царил полумрак... жалюзи опущены, город за окнами расплывался в бледном, сонном мареве. Он почти не спал, и эта тишина казалась передышкой, которой он не заслуживал. Накануне он решил не сталкиваться с Гао Ту напрямую. Решил подождать, переварить свой гнев, не дать себе взорваться. К тому времени, когда на этаже зазвучали привычные шаги и приглушенные голоса, заявление об увольнении все еще лежало на его столе — развернутое, так и не убранное в папку. Он перечитывал его так много раз, что бумага начала загибаться по краям. Когда часы показали 9:15, он поднял трубку и набрал знакомый номер. — Зайди ко мне, — сказал он коротко и ровно. На том конце повисла крошечная пауза, а потом тихо ответили: — Да, директор Шэнь. Он чуть не сказал: «Не называй меня так». Чуть не сказал. Через несколько минут в дверь тихо постучали. — Войди, — произнес Шэнь Вэньлан. Гао Ту вошел. Прямая спина, безучастное лицо. Рубашка выглажена до хруста, галстук завязан идеальным узлом. Это не должно было раздражать, но почему-то раздражало. Сама эта дистанция. Эта безупречная, отстраненная вежливость. То, что он выглядел так, будто уже начал растворяться в воздухе. — Ты меня звал, — сказал Гао Ту, прикрывая за собой дверь. Вэньлан молча кивнул на бумагу на столе. — Что это значит? Взгляд Гао Ту на мгновение скользнул к документу, потом снова поднялся. — Мое заявление об увольнении, господин Шэнь. Думаю, оно говорит само за себя. — Вступает в силу через месяц, — заметил Вэньлан. — Именно так. Он чувствовал, как пульс отдается где-то в горле. — И ты не счем нужным сообщить мне первому? — Я подал заявление как положено, — спокойно ответил Гао Ту. — Не думал, что мои личные решения нуждаются в твоем одобрении. — Мои личные решения, — повторил Вэньлан, и в голосе его вдруг прорезалась сталь. — Ты работаешь непосредственно на меня, Гао Ту. И правда думаешь, что можешь просто сунуть это в отдел кадров и уйти? — Я не ухожу, — тихо сказал Гао Ту. — Я отрабатываю положенный срок. Простота его тона превратила гнев Вэньлана во что-то тяжёлое, почти неподъемное. — Почему? — спросил он. . — Почему что? — Почему ты уходишь? — отрезал Вэньлан. — Если тебя не устраивала работа, мог бы сказать прямо. Если дело в том… — Он запнулся, сжав челюсти. — Если в том, что случилось между нами… — Не в этом, — перебил Гао Ту. Тихо, но твердо. Руки Вэньлана сжались на столешнице. — А в чем тогда? Гао Ту помолчал, словно подбирая нужные слова. — Просто пришло время, — наконец сказал он. — Так будет лучше для нас обоих. — Лучше, — снова повторил Вэньлан, и это слово горчило на языке. — Ты все время твердишь это слово. Лучше для кого, Гао Ту? Для тебя? Или для той твоей части, которая даже смотреть на меня не может? Слова попали в цель. Шэнь Вэньлан увидел это по мимолетной тени в глазах Гао Ту, прежде чем тот снова опустил взгляд. — Директор Шэнь, — тихо проговорил он. — Я благодарен вам за все. Но я не могу оставаться здесь вечно. Вэньлан откинулся в кресле, заставляя лицо застыть в холодной, равнодушной маске. — Значит, вот так. — Да. — Ты сбегаешь. — Я ухожу, — поправил Гао Ту. — Одно и то же. Молчание Гао Ту говорило громче любых слов. Какое-то время никто из них не произносил ни звука. Затем Вэньлан произнес — тише, гораздо тише: — Ты мог бы сказать мне. Гао Ту наконец поднял на него глаза. В низ отражалась такая бесконечная усталость, что у альфы перехватило дыхание. — В прошлый раз, когда я попробовал, ты разорвал мое заявление в клочья. Вэньлану нечем было крыть. Когда Гао Ту повернулся к выходу, рука Вэньлана дрогнула, совсем чуть-чуть, будто он хотел его окликнуть. Но слова не пришли. Дверь мягко щелкнула за его спиной. Вэньлан сидел очень долго, глядя на пустое место, где только что стоял Гао Ту, пока тишина снова не стала невыносимой. И только тогда он заметил, что его палец все еще прижат к краю бумаги — и аккуратная подпись расплылась под ним, будто он мог стереть ее одной лишь силой желания.