Глава 24

Гао Ту никогда не думал, что сборы могут вызывать в душе такой горький коктейль чувств. Он стоял посреди своей крошечной квартирки рядом с полупустыми коробками, и пытался понять, что же он на самом деле испытывает. По правде говоря, это никогда не было по-настоящему уютным домом. Стены покрывали трещины, трубы жалобно стонали при каждом включении воды, оконная рама дребезжала на ветру, сколько ни затыкай щели газетами. Зимой обогреватель работал только когда у него хорошее настроение; летом потолочный вентилятор скрипел на каждом обороте. Но это был его дом. Первое место, которое он выбрал сам, уйдя из родительского жилья. Совсем еще юный, едва вышедший из подросткового возраста, он нашел самую маленькую и дешевую квартиру, которую мог себе позволить. Тогда он просто не замечал всех проблем, потому что здесь он был свободен. Он прожил в этом месте почти десять лет. По крайней мере, большую их часть. После больницы, после переезда, который Хуа Юн организовал у него за спиной, после месяцев жизни в чужой роли, выдаваемой за свою, — а потом после того, как все рухнуло… именно эта крошечная квартира первой подарила ему покой. И сейчас он ее покидал. Не потому, что за него решил кто-то другой. Потому что решил сам. Он аккуратно завернул очередную кружку в газету и опустил в коробку, на которой его собственным неровным почерком было выведено «кухня». Пальцы на мгновение замерли на ободке, прежде чем закрыть крышку. Скоро заедет Шэнь Вэньлан. Он сам вызвался помочь с переездом — вернее, настоял, — хотя вещей было немного. Гао Ту сначала отказывался: «Не нужно, это всего пара ходок». Но в конце концов согласился. Может, в этом и суть: учиться принимать помощь, не чувствуя себя побежденным. Он еще раз окинул взглядом комнату. Почти пустая, она казалась меньше, будто уже отступала из его жизни. Взгляд задержался на пятне краски, которой он когда-то пытался замазать сам стену, — оттенок чуть светлее, неподходящий. Гао Ту улыбнулся. Теперь этот изъян казался почти родным. Когда раздался стук, Гао Ту вытер руки о джинсы и открыл дверь. На пороге стоял Вэньлан, с едва заметной улыбкой на губах. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе утро, — отозвался Гао Ту. Вэньлан заглянул ему за плечо — на полупустые полки, заклеенные коробки — и тихо произнес: — Ты правда это делаешь. — Правда, — ответил Гао Ту. — Ощущается… странно. Вэньлан осторожно шагнул внутрь. — Хочешь остановиться? Гао Ту покачал головой. — Нет. Просто… — Он снова огляделся, проглатывая неожиданный комок в горле. — Это место долго было моим единственным домом. Вэньлан кивнул, и его лицо смягчилось. — Тогда не будем спешить. Гао Ту чуть улыбнулся. — Ты говоришь так, будто я переезжаю через всю страну, а не в другой район. — Это кажется более значительным, — просто ответил Вэньлан. Возможно, так оно и было. Они собрали оставшиеся вещи — книги, нехитрую кухонную утварь, плед, который подарил Гао Ту сам Вэньлан. Тот без единой жалобы таскал коробки вниз и тихо шутил, заполняя тишину. Когда последняя коробка исчезла, Гао Ту задержался на пороге. Еще один взгляд назад — на пустую комнату. Уличный свет тонкими полосами ложился на стены, выхватывая старые трещины и неровный пол. «Прощай», — подумал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к квартире. Вэньлан терпеливо ждал снаружи. Гао Ту шагнул на лестничную клетку, закрыл дверь и в последний раз повернул ключ. В машине Вэньлан потянулся и взял его за руку. — Ты в порядке? Гао Ту медленно выдохнул, глядя, как дом постепенно исчезал из вида. — Да, — сказал он после паузы. Вэньлан улыбнулся и большим пальцем провел по его руке. Гао Ту откинул голову на подголовник — тепло этого прикосновения словно удерживало его на земле. Город проплывал мимо размытыми пятнами света и теней, и впервые за долгое время он ни от чего не бежал. Он ехал домой — не в то место, которое кто-то выбрал для него, а в то, которое он выбрал сам.

***

Когда Шэнь Вэньлан представлял себе возвращение Гао Ту, он думал, что это будет похоже на триумф. В его воображении все выглядело почти как в кино: коробки у двери, тихий смех, его рука, находящая талию Гао Ту и задерживающаяся на ней — там, где ей и положено быть. Но когда это стало реальностью, оказалось, что все совсем не похоже на победу. Это было зыбко. Словно они стояли на краю чего-то тонкого, невесомого, что могло разбиться от одного слишком громкого вдоха. Конечно, Гао Ту уже жил здесь. Те несколько месяцев эта квартира была и его домом. Тогда Вэньлан приходил словно кающийся грешник — с ужином, цветами, извинениями. Но то было другое. Гао Ту впускал его, но сам не возвращался. Теперь запах в квартире менялся. Медленно, неуловимо. Резкий аромат ириса, принадлежавший Вэньлану, уступал место более мягкому, травянистому шалфею Гао Ту. Сам воздух стал теплее. А Гао Ту двигался по комнате так, словно изучал ее заново. Он бесшумно ступал босыми ногами по гостиной, закатав рукава, разбирая стопку книг на журнальном столике. Свет позднего дня струился сквозь шторы, застревая в его волосах, окрашивая в золотой цвет щеку. Вэньлан наблюдал за ним с кухни, сжимая в ладонях кружку давно остывшего чая. Его внезапно поразило, каким тихим может быть счастье. — Хватит стоять столбом, — сказал Гао Ту, не оборачиваясь. — Ты меня нервируешь. Вэньлан оправдался: — Я ничего не делаю. — Вот именно. Он улыбнулся, поставил кружку и пересек комнату. — Я просто подумал, что теперь ты здесь… по-настоящему. Гао Ту поднял голову, приподняв бровь: — Я был здесь три месяца. — Не так, как сейчас, — тихо ответил Вэньлан. Помедлил, подбирая слова. — Раньше… было ощущение, что это не совсем я. Понимаю, что это был я, но это похоже на сон, который прожил кто-то другой. А теперь, когда ко мне вернулись все воспоминания, все кажется новым. Как в первый раз. Гао Ту кивнул: — Прости. — За что? — Я вошел в твой дом — жил в нем — без разрешения. — Я простил тебя, — тут же отозвался Вэньлан. Голос его звучал низко, почти благоговейно. — Я больше не злюсь. Я просто счастлив, что ты здесь. — И все же, — Гао Ту провел пальцами по подушке дивана, — кажется, что это было так давно. — Я рад, что так вышло, — вдруг сказал Вэньлан. Гао Ту повернулся к нему: — Чему рад? — Амнезии, — тихо признался Вэньлан. — Если бы я не потерял память… если бы ты не согласился на план Хуа Юна… не знаю, стояли бы мы сейчас здесь. — Пожалуйста, не говори так, — нахмурился Гао Ту. — Ты очень страдал, Вэньлан. В этом нет ничего хорошего. — Мне плевать на боль, — сказал Вэньлан. — Мне важен только ты… и наш ребенок. Он взял Гао Ту за руку, голос его звучал искренне: — Я хочу все сделать правильно. Хочу быть хорошим партнером. Хорошим отцом. Это ты помог мне понять. Гао Ту смотрел на него, потеряв дар речи. — Если бы не ты, — добавил Вэньлан, и голос его дрогнул от этой простой правды, — я бы так и остался холодным, озлобленным, одиноким. — Ты никогда не был одинок, — мягко сказал Гао Ту. — Я был рядом. Я всегда был здесь. — А я обращался с тобой ужасно, — слова полились рекой. — Был жестоким, пренебрежительным… оскорблял при тебе омег. Я не заслуживаю твоего прощения. Пальцы Гао Ту сжались крепче. — Ты никогда не говорил ничего такого, чего я сам не твердил себе, — тихо ответил он. — И это должно меня оправдать? — Нет, — признал Гао Ту. — Но это я был обязан защитить себя, и я этого не сделал. Ты же ничего не знал. — Я должен был знать! — вырвалось у Вэньлана. Глаза защипало. — Не будь ко мне так добр. Ты должен злиться. Сильно. — Знаю, — тихо сказал Гао Ту. В его голосе звучала такая глубокая, честная усталость, что Вэньлан содрогнулся. — Но я не злюсь. Я больше не хочу злиться. — Почему? Я же злился на тебя. И обижался. Гао Ту улыбнулся той самой теплой улыбкой, которая всегда обескураживала альфу, и протянул руку, чтобы коснуться его щеки. — Мне достаточно того, что ты сожалеешь. Мне не нужно злиться. — Ты вообще никогда не злился, — пробормотал Вэньлан почти капризно. Гао Ту мягко поцеловал его в губы. — Вэньлан, — нежно сказал он. — Я не злюсь. Не потому, что тогда это не имело значения. А потому, что это не имеет значения сейчас. Сейчас, когда мы решили быть вместе. Жить вместе. Растить нашего ребенка вместе. Слова отозвались в груди Вэньлана теплом. «Нашего ребенка». — Я все равно все исправлю, — голос Вэньлана стал хриплым. — Клянусь. — Он поднес руку Гао Ту к губам. — Теперь это и твой дом. Можешь менять что хочешь — перекрашивать стены, переставлять мебель, сжечь мои старые рубашки… — Не искушай, — рассмеялся Гао Ту. Вэньлан ответил с кривой улыбкой: — Я серьезно. Хочу, чтобы это место было нашим. Не моим. Не твоим. Нашим. Гао Ту помолчал мгновение. А затем просто сжал его руку — тихо, ободряюще. Но этого оказалось достаточно. Позже тем же вечером, когда Гао Ту уснул посреди фильма, Вэньлан не стал его будить. Он просто накрыл омегу пледом и сидел рядом, прислушиваясь к ровному дыханию, наполнявшему комнату. Впервые за много лет Шэнь Вэньлан не чувствовал, что выиграл битву. Он просто почувствовал себя дома.

***

Прошла неделя с тех пор, как Гао Ту переехал к Шэнь Вэньлану. Квартира снова начала меняться, становясь все больше похожей на ту, что была до его ухода. Любимые кружки Гао Ту вернулись на полку, шампуни и гели — на край ванной, а несколько аккуратно сложенных рубашек теперь делили пространство в шкафу Вэньлана между дорогими пиджаками и отутюженными сорочками. Но важнее всего был запах — приятный аромат шалфея. Вэньлан скучал по этому аромату больше, чем осмеливался признаться. Этот запах ассоциировался с домом. Он скучал по тому, как засыпал, уткнувшись лицом в изгиб шеи Гао Ту, чувствуя под кожей слабый пульс. Скучал по теплу в груди, когда открывал дверь и этот запах окутывал его еще до того, как появлялся сам Гао Ту. Теперь каждое утро Вэньлан просыпался первым, как раньше. Первые несколько раз он думал, что это сон — тот тихий, щемящий сон, где кровать больше не пуста. Но каждый раз, открывая глаза, он видел Гао Ту — спящего, с растрепанными волосами, с футболкой, открывавшей бедра настолько, чтобы у него перехватывало дыхание. Он заставлял себя подняться, уйти на кухню и заняться завтраком. Теперь он научился готовить. К тому времени, когда Гао Ту присоединялся к нему, стол уже был накрыт. Вэньлан завтракал, прежде чем ехать в офис, и каждый вечер, возвращаясь домой, находил ужин — сколько бы он ни твердил, что Гао Ту не нужно готовить. Все было так просто. Так обычно. И это радовало его больше всего. Однажды утром он сидел за столом, подперев подбородок ладонью, и молча смотрел на Гао Ту. Солнце заливало комнату, ловило пар над миской, окрашивало его в золото. — Ты пялишься, — сказал Гао Ту, не поднимая глаз. — Я любуюсь, — поправил Вэньлан. — Есть разница. — Это ты так теперь это называешь? — Только когда речь о тебе. Это вызвало у Гао Ту сдержанную улыбку — ту, что смягчала его лицо. Они ели молча; тишина была легкой, привычной. Потом Вэньлан спросил: — Каким я был… когда ничего не помнил? Ложка Гао Ту замерла на полпути ко рту. — В каком смысле? — Я был невыносим? Гао Ту покачал головой: — Нет. Ты был… другим. — Он говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Спокойнее в одних вещах, нетерпеливее в других. Мне было больно на тебя смотреть, потому что я знал: все это ненастоящее. Наши отношения были ненастоящими. Вэньлан кивнул. — Странное чувство. Когда ко мне вернулись воспоминания, я был слишком зол. Слишком зациклился на том, что меня обманули. — Он тихо выдохнул. — Я делил себя на два человека — преданного и дурака. И ненавидел обоих. Гао Ту молча слушал, его лицо оставалось непроницаемым. — Больше всего я ненавидел, — продолжил Вэньлан чуть слышно, — что с амнезией моя жизнь была намного лучше. Что я был… добрым. Счастливым. Что понадобилась ложь, чтобы я это почувствовал. А когда все кончилось, я остался озлобленным и… одиноким. — Он провел пальцем по краю чашки. — Но теперь я думаю, что обе версии были настоящими. Тот, кто знал тебя, и тот, кому пришлось узнавать заново. И я больше не ненавижу ни одну из них. Что-то мелькнуло в глазах Гао Ту — что-то очень похожее на вину. — Прости. Тогда… я все думал о том, сколько я украл. — признался он. — О том, как жестоко было заставлять тебя любить меня, скрывая правду. — Ты ничего не крал, — мягко сказал Вэньлан. — Ты дал мне шанс жить по-другому. Ты дал мне шанс быть с тобой без моей брони высокомерия. Полюбить тебя без гордости. Может, именно это было мне нужно, чтобы все осознать. Гао Ту опустил взгляд: — Не винишь меня за это? — Винил, — честно ответил Вэньлан. — Но обида делала только хуже. И ранила тебя. А я не выношу вида твоей боли. На мгновение оба замолчали. Свет, пробивавшийся сквозь шторы, ложился теплыми пятнами на стол между ними. Наконец Гао Ту коснулся пальцами тыльной стороны ладони Вэньлана: — Теперь понимаешь, почему я не держу на тебя зла? Вэньлан кивнул: — Да. Альфа понял. Они не могли видеть страдания друг друга. Когда тем вечером Гао Ту уснул на диване, уронив книгу, Вэньлан не стал его будить. Он просто сел рядом, беззвучно водя пальцами по изгибу его запястья, прислушиваясь к ровному дыханию.

***

Все началось тихо. Едва ощутимая дрожь, которая никак не хотела униматься. Сначала Шэнь Вэньлан думал — просто смена сезона. Воздух стал суше, дни — прохладнее. Он просыпался раньше и подолгу лежал неподвижно, вслушиваясь в дыхание Гао Ту рядом с собой. Но к третьему дню беспокойство стало слишком явным. Его тело словно настроилось на какую-то одну частоту — которая резонировала только с Гао Ту. Чувства обострились до предела: запах Гао Ту, звук его голоса, пульс. Он знал, что это значит. Приближался гон. С прошлого гона прошло много времени, после аварии не было ни одного. Врачи регулировали его гормоны, держали все под контролем. Теперь, без лекарств, естественный ритм возвращался, и это пугало Вэньлана сильнее, чем он готов был себе признаться. Гао Ту вступал во второй триместр. Сердцебиение малыша было ровным, врач доволен, дом наполнился тихими, почти священными ритуалами. Мысль о том, что он разрушит этот покой грубой силой своей потребности, вызывала у Вэньлана тошнотворное чувство вины. Поэтому он попытался скрыть свое состояние. Он с головой ушел в работу, задерживался в офисе допоздна, возвращался домой с напряжением и натянутой улыбкой на лице. Гао Ту, конечно, все замечал. Он всегда замечал. — Ты снова устал, — сказал омега однажды вечером, когда Вэньлан едва прикоснулся к ужину. — Просто завал, — пробормотал тот, бесцельно ковыряя еду вилкой. — Пара дедлайнов. Это было не совсем ложью, но взгляд Гао Ту говорил, что он не верит. — Я могу помочь? — спросил он. — Нет, все в порядке, — заверил Вэньлан. Гао Ту на мгновение задумался, потом снова подал голос: — Я еще не на таком большом сроке. Я мог бы… ненадолго вернуться на работу… если ты, конечно, не против, — сказал он с запинкой. — Нет, тебе нужно отдыхать, ты только что уволился, — поспешно возразил Вэньлан. — Я не хочу, чтобы ты переутомлялся. — Но… мне скучно. Я хочу работать. Я мог бы помогать тебе, — настаивал Гао Ту. — Может, поговорим об этом завтра? — мягко спросил Вэньлан — ему совсем не хотелось заводить непростой разговор. Гао Ту молча кивнул, губы его сжались в тонкую линию, и Вэньлану вдруг отчаянно захотелось извиниться. Он не извинился. Когда тем вечером альфа лег в постель, он дождался, пока любимый уснет, и только тогда придвинулся ближе. Запах Гао Ту в последние дни стал сильнее, слаще, мягче. Он обвивал Вэньлана словно обещание и предупреждение одновременно. Тело отреагировало раньше, чем разум успел остановить: бедра сами собой прижались к бедру Гао Ту. Он с трудом оторвался от него и остаток ночи простоял на балконе, глядя, как расплываются в темноте огни города. В последующие дни признаки становились только ярче. Запах сгущался, терпение таяло. Когда кто-то на работе случайно задел его плечом, Вэньлану пришлось стиснуть зубы, чтобы не зарычать. Когда Гао Ту рассмеялся с соседкой в лифте, в груди вспыхнуло что-то первобытное — он едва узнал себя в этом чувстве. Он ненавидел это. Он так долго боролся, чтобы снова стать мягким, чтобы отстроить утраченное доверие. Последнее, чего он хотел, — напугать Гао Ту чем-то столь же базовым и инстинктивным, как гон альфы. В тот вечер он вернулся домой и застал Гао Ту на диване с книгой. Гостиная пропахла шалфеем так сильно, что Вэньлану пришлось стиснуть зубы, чтобы не совершить какую-нибудь глупость. Он долго стоял в дверях, прежде чем Гао Ту заметил его. — Ты пришел рано, — сказал Гао Ту, откладывая книгу. — Не мог сосредоточиться на работе, — ответил Вэньлан. Голос прозвучал грубее, чем хотелось бы. — Что-то случилось? Все внутри кричало: «Скажи нет». Но правда давила, пока не стало физически больно. — У меня гон, — тихо признался он. — Скоро начнется. Гао Ту моргнул — на его лице мелькнуло удивление. — Насколько скоро? — Через несколько дней. Может, раньше. Я уже чувствую. — Вэньлан выдавил улыбку, не затронувшую глаз. — Я сниму номер в отеле на выходные. Не хочу рисковать… — Не надо, — мягко перебил Гао Ту. Вэньлан поднял взгляд. — Тебе не нужно уходить, — сказал Гао Ту. — Если ты, конечно, сам не хочешь. На мгновение альфа забыл, как дышать. Комната стала слишком маленькой, запах Гао Ту — слишком теплым. Все инстинкты кричали: останься, но сама мысль о том, чтобы причинить ему боль — или даже просто напугать — была невыносима. — Гао Ту, — хрипло сказал он, — я не могу… — Можешь. — А как же ребенок? — С ребенком все будет хорошо, — заверил его Гао Ту. Вэньлан хотел спорить, но тихая уверенность в голосе омеги пригвоздила его к месту. Последние отговорки рухнули. Той ночью, когда Гао Ту выключил лампу и откинулся на спину, прижимаясь к нему, Вэньлан осторожно, дрожащими руками, обвил его талию. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Он не сомкнул глаз до рассвета. Вдыхал запах, который всегда лишал его воли, и молился, чтобы на этот раз ему хватило сил сохранить тот хрупкий мир, который они выстроили.