Горький шоколад

Кофейня «Лунный переулок», Сеул 7 июля, 23:12, ночная смена --- Дождь хлестал по окнам, как будто кофейню построили в Атлантиде. Молнии раз за разом разрывали небо, на миг освещая пустой зал — тени столиков со стульями тянулись длинными, искажёнными пальцами по стенам, а бутылки сиропов — их когтями. Соль стоял за стойкой, вцепившись в нее до побеления костяшек. Он старался дышать ровно и считать раз-два, повторяя про себя: «Это всего лишь гроза, ничего больше». Но внутри уже нарастала неконтролируемая паника. Колокольчик звякнул и последовал мокрый, жалобный звук, почти погребённый в гуле ливня. Браун ввалился внутрь, промокший до нитки. Сольым, вжатый в стеллаж позади себя, смотрел, как рубашка прилипла к торсу, просвечивая каждый мускул и контур — ткань облепила тело Брауна прозрачной кожей. Причесанные, но мокрые волосы. Капли стекали по лицу, по шее, капали с подбородка на пол и грудь. Браун выглядел уставшим. — Голубчик, скоро конец света, а я и не знаю? — Браун закрыл двери, стряхнул воду с плеч и подошел к стойке. — Я думал, утону по дороге сюда или увязу в болоте. Соль уставился на него, пытаясь сосредоточиться на заказе, на чём угодно, кроме этой проклятой рубашки. Просвечивает, слишком сильно. Он почувствовал, как жар ползёт вверх по щекам, и быстро отвернулся к кофемашине, бормоча: — Латте? С ананасовым сиропом? Или как обычно, кофе по-римски? Или… — Мистер Сольым, я хотел бы сегодня попробовать ваш какао, но сначала… — Браун потянул за воротник рубашки, морщась. — Можно снять? Не хочу капать на пол. Соль замер, пальцы на бутылке с сиропом дрогнули. Он окаменело повернулся на Брауна, что стоял в ледяной тряпке. Снова раздался гром и вспышка, словно камеры, и осветила все помещение. Сольым снова вздрогнул и сильнее сжался. Его глаза стекленели. — Мистер Сольым? Снять? Здесь? В кофейне? Это неподобающе. Но это было сейчас не самое страшное и также грозило пневмонией постояльца, поэтому Сольым спеша буркнул, забыв про официальную речь. — Подожди, я поищу что-нибудь. Он метнулся в подсобку за спиной, путаясь в собственных ногах — в тесную комнату за стойкой, заставленную коробками с зёрнами, сиропами, швабрами и всяким хламом. Он осмотрел крючки для одежды и некоторые полки, но сменщик как раз забрал вещи постирать их дома, а сестра уехала в командировку и тоже забрала некоторые вещи. Осталась только старая маленькая куртка сестры — еще и розовая с единорогами. Соль смотрел на нее, представляя Брауна. Ну нет. — Ничего нет подходящего. Сольым вышел, думая, предложить ли хотя бы собственный фартук, чтобы Браун не щеголял с голым верхом. Но Браун уже стоял в пиджаке на голое тело. Сольыму было даже всё равно на переодевания Брауна, пока за окном кинжалами падали молнии, но посетитель объяснил. — А, спасибо, что поискали. Я пока одел пиджак, чтобы вас не смущать. Сольым, словно увидя убийцу у себя в доме, замер где стоял и опустил только глаза, проследив за руками Брауна. Он и правда держал вешалку с одежным чехлом, который Сольым не сразу заметил. Он растерянно кивнул, закрывая кладовку, и старался меньше смотреть на человека перед собой. С мокрых волос еще капала вода на лацканы пиджака, по лицу Брауна скользнула мимолетная улыбка, и молния снова осветила зал, после чего свет погас. Браун расслабленным движением положил вешалку с чехлом на стул рядом. Остался только шум дождя и вспышки молний, которые оживляли тени дефибриллятором. Стало добавляться и тяжелое дыхание Сольыма. Столики казались ногами, полки — руками, тянущимися из стен. Соль почувствовал, как воздух сгущается, как горло сжимается. Он шагнул назад, упёрся в стену. Дыхание стало прерывистым, коротким, невидимые тиски сжимали грудь. «Сольым, ты бывший прокурор, ты сажал людей в тюрьму. Ты допрашивал убийц и заламывал им руки, ты не можешь умереть от сердечного приступа во время грозы, просто испугавшись воды с неба». — Мистер Сольым? — раздался голос Брауна из темноты, ближе чем раньше и обеспокоенный. — Вы в порядке? — Д-да, — выдавил Соль, но голос предательски дрогнул. Он снова кусал губы. — Где у вас щиток? Пробки, наверное, выбило. Надо проверить. — В подсобке, — выдохнул Соль. Он и так мысленно собирал себя в эту непростую экспедицию. — Но там темно, нужен фонарь. Помещение снова осветила вспышка и Сольым рефлекторно сжался и зажмурился от страха, но грома не последовало. Открыв глаза, Сольым увидел фонарик телефона. — Идёмте вместе? — Я... — Соль хотел сказать, что сам справится, но ноги будто вросли в пол. Руку Сольыма взяли даже без спроса, Браун держал того за локоть. Сначала Сольым на всякий случай закрыл входные двери, раз в зале никто не будет находиться. Пока Браун держался за него, Сольым дрожащими шагами вышел вперёд и направился в подсобку с щитком. В ней было еще темнее, чем в зале, хоть глаз выколи. Соль нащупал на стене щиток под светом фонарика и потянулся, чтобы включить, и в этот момент сзади что-то грохнуло. Похоже на гром, но не совсем. — Что это? — вздрогнул Соль. — Кажется, я уронил коробку, простите, — виновато сказал Браун. — Тут всё заставлено, ничего не видно. Я сейчас... Он шагнул в сторону и задел дверь. Та с громким щелчком захлопнулась. — Ой, — сказал Браун. Соль мигом дёрнул ручку — бесполезно. Дверь заклинило, рука заледенела. — Ты специально? — выпалил он. — Что? Нет, конечно! — Браун осветил замок. — Старая дверь, и ручка сломана с этой стороны… «Нет! НЕТ! НЕ-ЕТ!» Сменщик придет только с утра, сейчас гроза, еще и ночь. Остается только дождаться. Связи тоже нет. — С вами всё в порядке? Соль не ответил, не смог. Дыхание застряло в горле, челюсти сжались так сильно, что зубы заболели. Он стал сползать на пол, прижимаясь к стеллажу. Колени оказались поджаты к груди, тело дрожало — мелко и неконтролируемо. Вентиляция завыла — или это ветер — раскатывался гром и по ушам хлестал шум ливня. Перед глазами было ничего и Соль с ужасом прижал руки к себе, боясь коснуться ими хоть чего-то еще. Он зажмурился, впивая ногти в собственную кожу. «Дыши, придурок, ты видел и хуже…» Браун опустился рядом — Соль почувствовал тепло тела и услышал шорох ткани. — Эй, Сольым, дыши. — Голос мягкий и твёрдый. — Это всего лишь гроза, здесь только мы, ничего страшного. Ты не умрешь. Сольым не мог сказать, что это и страшно. Его челюсти стиснулись до скрежета. Воздух не проходил и через нос. Грудь горела, сердце колотилось барабаном, отдаваясь эхом в ушах. Все мысли сузились только до иррационального страха и ужаса, который неразборчиво шептал прямо внутри сознания. Браун коснулся его плеча. Соль дёрнулся, но не отстранился, боясь напороться на острые крючки. — Сольым, открой рот. Дыши ртом. Соль не мог. Челюсти не разжимались — мышцы застыли, слезы не могли течь, но глаза пекли. Браун пробормотал что-то тихо, похоже на ругательство, и наклонился ближе. Сольым ощущал дыхание перед собой, словно перед поцелуем. Он спрятал лицо в коленях, но рука настойчиво поднимала его голову, а пальцы — влажные от дождя — коснулись щек Соля. Большой палец упёрся в подбородок, пытаясь разжать. Соль инстинктивно сопротивлялся, но Браун не отступал. Другую руку он положил на скулу и стал прикладывать всё больше силы. — Прости, Соль, но так надо. — Обратился неформально. Он надавил сильнее, указательным и средним пальцами протискиваясь между губами. Соль почувствовал вкус соли — пальцы скользнули внутрь, разжимая зубы резко и настойчиво. Соль дёрнулся, зубы рефлекторно сомкнулись — достаточно сильно, чтобы прикусить кожу. Браун шикнул от боли, но не убрал руку. Он просунул еще и большой палец, пробираясь глубже. Зубы кололи костяшки. Соль вдохнул — резко, судорожно, он этого и не понял. Воздух ворвался в лёгкие, обжигая. Сольым невольно прикусил сильнее — глаза стали мокнуть — и почувствовал вкус меди на языке. Кровь? Браун не дёрнулся, только на щеку Соля легла свободная рука, поглаживая скулу под глазом. — Молодец. Ещё раз, повтори. Вдох-выдох. И вот так Браун оказался в том положении, которое и представить себе не мог еще днём. Его спина прижималась к холодной металлической двери, ноги согнуты в коленях, так что туфли упирались в противоположную стену, выше его уровня глаз сейчас. Мокрые, чёрные туфли с развязанными шнурками, что иногда покачивались от судорожного вдоха. Брюки помятые и местами мокрые от капель воды. Между ног сидел Сольым, втиснувшись, как утопающий Титаника в шлюпку. «Ну и подкат, Браун. Пиздец романтично». Сольым трясся, как подшипник в старом, ржавом моторе, который вот-вот разлетится на куски. Всё тело — от макушки до пят — мелко дрожало, даже зубы клацали, хотя он пытался их стиснуть. Пальцы Браун уже достал. На плечи Соля он накинул свой пиджак и, насколько мог, укутал. Мокрое от слёз и пота лицо приклеилось к обнажённому торсу Брауна — туда, где заканчивалась грудная клетка и начинался живот. В оголеный торс. Кожа была горячей, влажной, солоноватой — Сольым чувствовал это губами. Он тянул и хватался за брюки Брауна — обеими руками, комкая мокрую ткань, цепляясь за ремень, за карманы, за бёдра. Пальцы то сжимались в кулаки, то обратно разжимались и скользили выше. В панике, Сольым не знал куда деть руки и изучал тело Брауна, вовсе не обращая внимания на то, что делает. Браун молчал. Только иногда, когда пальцы Соля слишком сильно сжимали или скользили по внутренней стороне бедра, из его груди вырывалось тихое, сдавленное «ммх…», которое он тут же проглатывал, стискивая зубы. Он не отстранялся, только тер стену напротив подошвой туфли. Ноги немного затекли от долгого пребывания в непривычной позе. Тяжёлые капли с мокрых волос Брауна падали на макушку Соля. Они стекали по пробору, по вискам, по шее, смешивались с его собственными слезами и потом. Сольым не вытирал их, вместо этого он сильнее прижимался лбом к животу, вдавливая лицо в тёплую впадину под рёбрами, прятал глаза. Рукава накинутого пиджака болтались пустыми, полы свисали до пола, воротник закрывал уши. Пальцы под пиджаком продолжали блуждать по телу Брауна — они скользили по рёбрам, по ложбинкам между мышцами, цеплялись за кожу, в некоторых оставляли красные полосы от ногтей. Иногда Сольым просто прижимал ладонь плашмя и чувствовал, как под ней тяжело поднимается и опускается грудь, как учащенно бьётся сердце. Молния ударила снова — тени дёрнулись, коробки стали похожыми на гробы, полки — на весящие лопаты. Сольым всхлипнул — коротко, тихо — и тело дёрнулось вверх от паники. Губы скользнули по коже выше. — Ш-ш-ш, — Браун перехватил его за плечи, прижимая обратно, не давая оторваться. Соль всхлипнул снова, но послушно опустился назад, уткнувшись носом куда-то в солнечное сплетение. Браун чувствовал каждое прикосновение и поток горячих слёз взрослого мужчины. Он старался дышать ровно, хотя это было непросто. Гром грохнул где-то совсем рядом — казалось, прямо над крышей. Соль дёрнулся, вцепился пальцами в бока Брауна, оставляя на коже красные полумесяцы. — Мой друг, вы прямо таки умница. Сольым не соображал, кто этот человек — сутенёр, маньяк, мафиози, — ему было всё равно. Рядом было тепло, и это тепло не давало провалиться окончательно. — Ты бывший прокурор, дружище, — прошептал Браун спустя вечность. Голос низкий, хриплый от тесноты и от того, что Сольым всё ещё прижимался губами к его коже. — Ты видел вещи, от которых людям сняться кошмары до конца жизни. А сейчас боишься темноты… Это... Это жалко, — он замолчал, сглотнул. Рука лежала между лопатками Сольыма. — Ты помнишь своих посетителей? мужики с харчками, дамы с утянутым злым лицом от тугого пучка, беспокойные собаки, шумные компании молодёжи и бегающие кричащие дети. Конечно, были и приятные посетители. Я, например. К слову, все они тут именно из-за твоего кофе. Я не строю свою жизнь вокруг кофе, я же великолепный многогранный ведущий, но от тебя я готов слушать любую тему. Если это будет одно лишь кофе — тоже неплохо. Потому что мне нравиться разговаривать с тобой про что угодно. И я не знаю, сам ты покусал свои губы или это твоя пассия, но заботься о них. Я не хочу видеть, как краснеют твои ранки, прямо на лице, на этих губах, чью улыбку я еще не видел. Я был бы непротив создать линейку парфюмов с твоим ароматом. Не буду спешить, может, он не стал бы моим любимым... Я шучу, Соль. Голос Брауна звучал ровно, без напряжения, будто он вёл очередной эфир. — Ну, слушай. У хорошего ведущего должны быть шрамы на душе, Слова лились рекой, выгоняя темноту из подсобки и не давая теням оживать. — Сегодня у меня был дурацкий день, — продолжил он, поглаживая Соля по волосам. Часть скрывалась за воротом большого на Соля пиджака, а другая часть была местами мокрая от стекающей воды. — Сначала на совещании продюсеры полчаса спорили, какого цвета должен быть фон в студии. Топаз или лазурь. Представляешь? Я даже не знал, что это за цвета, и думал, усну прямо там за столом совещаний. Потом принесли этот ужасный кофе из автомата — ты бы его, наверное, всё равно выпил. Но он просто отвратный. Когда вспоминал, что вечером увижу тебя, как-то полегчало. Соль всхлипнул, Браун погладил его по верху спины. — Хочешь послушать историю про одного кота? — Браун говорил без остановки, слова перетекали легко, будто его пригласили на радио. — Жил он на телевизионной студии. Серый, пушистый, британец, разумеется. С наглой мордой. Гримёрки его обожали, а операторы боялись и седели, потому что он вечно путался в проводах. Знаешь, как его звали? Тучка. Оригинально, да? Он был до невозможности пушистым и с характером, как у тебя. Пальцы на боках Брауна чуть расслабились. — Сначала он всех незнакомцев дичился, шипел, прятался под диваны. А когда привыкал — начинал тереться о ноги и мурлыкать так, что нельзя не влюбиться в это очарование еще сильнее. И ещё он любил сидеть на самом видном и высоком месте и делать вид, что ему всё равно. Узнаёшь себя? — Я не кот, — сипло прошептал Соль. — А кто? — Браун наклонил голову, щекой прижимаясь к макушке Соля. — Весь такой независимый, холодный, а на самом деле только и ждёшь, чтобы кто-нибудь почесал за ухом. — Не жду, — глаза и рот были забиты слезами, даже из носа текло. — Врёшь. — Браун усмехнулся и поудобней переставил ноги на стене напротив. — Я же вижу. Ты пока только шипишь, но я терпеливый. Соль промолчал. Гром грохнул где-то далеко и он вздрогнул, но голос Брауна был громче любой грозы. Слёзы было так просто не остановить, но Сольым даже не шморгал. Просто выплакивал всё накопившееся. Его сердце снова билось медленнее, в более привычном темпе. — А ещё Тучка однажды чуть не сорвал эфир, — продолжил Браун. — Запрыгнул на пульт и нажал какую-то кнопку. Одна половина студии погасла, вторая — залилась красным светом, третья… Ах да, половин ведь всего две. И вот он сидит на пульте, виляет хвостом и смотрит, будто так и задумано. И я тоже должен был держать лицо невозмутимым. Профессионализм. Сольым закрыл глаза. Он всё ещё прижимался к Брауну, всё ещё вцепился в его брюки, но уже не так отчаянно. — Ты ж моя Тучка без хвоста. Да? — Браун наклонил лицо, но в темноте кладовки его встретила только макушка Соля. Он всхлипнул — но уже не от страха, а от того, как нелепо это звучало. — Когда ты впервые сварил мне клубничный раф, я понял, что попал. — Браун вздохнул. — Потому что такой кофе может сварить только человек с очень тёплым сердцем. Даже если он это сердце прячет за каменным лицом. Очень некрасиво было так меня обманывать. Соль шумно выдохнул — ровно, глубоко. Дыхание выравнивалось. Он вырубился, уткнувшись носом в живот Брауна, с мокрыми от слёз щеками, с пальцами, всё ещё сжимающими ткань брюк. Дышал он ровно, глубоко — впервые за последние дни. Браун замолчал, прислушиваясь. Потом тихо выдохнул и продолжил гладить его по волосам.