Between the lines

«Тот, кто не был по-настоящему любим, не знает, насколько он ценен. Исцеление начинается, когда кто-то смотрит на тебя и видит не твою тьму, а тебя самого». — Карл Роджерс Посвящается тем, кто забыл, что достоин света. И тем, кто помог им вспомнить. ------------------------------------------------------------------------------------------------------------ Первые дни после того утра тянулись странно — будто время сломалось. Гермиона почти не спала. Она дежурила у кровати Нарциссы, следила за показателями, меняла повязки, вливала зелья. И каждый раз, когда янтарный цвет начинал проступать в голубых глазах, она брала пациентку за руку и говорила: — Я здесь. Ты не одна. Они не вернутся. Иногда это помогало. Иногда — нет. Тени всё ещё шептали по углам, но теперь они держались на расстоянии. Шкатулка пульсировала на тумбочке, напоминая о себе каждую ночь глухим, ритмичным стуком, похожим на сердцебиение. Драко приходил каждый день. Садился в углу, смотрел на мать, изредка перекидывался с Гермионой парой фраз. Они стали странными союзниками — два человека, которых объединила любовь к одной женщине. — Она спрашивала о тебе, — сказала как-то Гермиона, когда Нарцисса уснула. — Когда ты не приходишь, она волнуется. Драко усмехнулся горько. — Она всегда волновалась. Всю мою жизнь. Даже когда я был в Хогвартсе, она слала мне сов по три раза на дню. Бесило жутко. — Он помолчал. — А теперь я бы всё отдал, чтобы она снова начала меня бесить. Гермиона молча кивнула. Она понимала это чувство. К концу первой недели Нарцисса достаточно окрепла, чтобы сидеть в кровати и даже делать несколько шагов по палате. Её губы заживали, язык тоже — магия творила чудеса с физическими ранами. С душевными было сложнее. Однажды утром Гермиона застала её сидящей у окна. Солнце светило в стекло, отражаясь в светлых волосах, и на секунду показалось, что перед ней не измученная безумием женщина, а та самая ледяная королева с платформы 9¾, которой когда-то засматривалась семнадцатилетняя Гермиона. — Красиво, — тихо сказала Нарцисса, не оборачиваясь. — Я забыла, как выглядит солнце. Гермиона подошла ближе, встала рядом. — Оно всегда здесь. Даже когда нам кажется, что мир погрузился во тьму. Нарцисса повернула голову и посмотрела на неё. Глаза были голубыми — чистыми, почти прозрачными. — Ты говоришь как поэт, Гермиона. Или как психотерапевт. — Как человек, который тоже через это прошел, — ответила Гермиона. — Я знаю, каково это — забыть, что свет существует. Пауза повисла в воздухе, наполненная чем-то невысказанным. — Мне нужно чем-то себя занять, — сказала Нарцисса, отводя взгляд. — Если я буду просто лежать и думать, они вернутся. — Что ты любила раньше? — спросила Гермиона. — До всего этого? Нарцисса задумалась. Её лицо, измождённое и бледное, вдруг осветилось слабой тенью улыбки. — Читать. В детстве я читала запоем. У нас была огромная библиотека в Мэноре... — она запнулась. — Была. Не знаю, что с ней сейчас. — А что именно ты любила? — Всё подряд. Но больше всего — романы. Глупые, сентиментальные, магловские романы о любви, где всё заканчивается хорошо. Мать говорила, что это ниже моего достоинства, и я прятала их под подушкой. Гермиона улыбнулась — впервые за долгое время искренне, тепло, по-настоящему. — Знаешь, у меня тоже была такая тайная страсть. В школе я тайком читала Джейн Остин, пока все думали, что я штудирую историю магии. Рон однажды застал меня за этим занятием и полчаса не мог поверить, что я читаю не учебник. — Джейн Остин? — Нарцисса приподняла бровь, и в этом жесте вдруг мелькнуло что-то от прежней аристократки — высокомерное, но не злое, скорее любопытное. — «Гордость и предубеждение»? — О да. Мистер Дарси — моя первая книжная любовь. — Гермиона мечтательно закатила глаза. — Этот взгляд поверх книги, эти манеры, эта скрытая страсть... — А я любила «Джейн Эйр», — тихо сказала Нарцисса. — История гувернантки, которая полюбила хозяина дома, а он оказался чудовищем, прячущим жену на чердаке. Она горько усмехнулась, и в этой усмешке было столько боли, что у Гермионы сжалось сердце. — Теперь это звучит слишком близко к реальности. Только в моей истории чудовище было не одно, и прятались они не на чердаке, а в подвале. И я была не гувернанткой, а хозяйкой дома, которая делала вид, что ничего не замечает. Гермиона шагнула ближе и осторожно коснулась её руки. — Ты не виновата в том, что делали другие. — А если я не делала ничего? — Нарцисса подняла на неё глаза, и в них блестели слёзы. — Если я просто смотрела и молчала? Если я закрывала двери, чтобы не слышать криков, и приказывала домовикам убирать кровь? Это не делает меня менее виновной. Это делает меня трусихой. — Это делает тебя выжившей, — твердо сказала Гермиона. — Ты делала то, что должна была, чтобы защитить себя и своего сына. Осуждать тебя за это может только тот, кто сам не был в аду. Нарцисса смотрела на неё долго, очень долго. А потом её лицо дрогнуло, и она уткнулась лбом в плечо Гермионы. — Спасибо, — прошептала она. — За то, что не судишь. Гермиона обняла её, осторожно, боясь сделать больно, боясь нарушить эту хрупкую близость. — Хочешь, я принесу тебе книгу? — спросила она, когда они отстранились. — У меня где-то была старая потрёпанная «Гордость и предубеждение». Могу поискать. Нарцисса посмотрела на неё с такой благодарностью, с таким теплом, что у Гермионы перехватило горло. — Правда? Ты сделаешь это? — Конечно. — Тогда я попрошу у тебя кое-что ещё, — тихо сказала Нарцисса. — Тогда будешь читать мне вслух. Я люблю, когда читают вслух. Мать читала мне в детстве, перед сном. Это было единственное время, когда я чувствовала себя в безопасности. Гермиона кивнула, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и болезненно-сладкое. — Договорились. На следующий день, сдав дежурство, Гермиона отправилась домой. Она аппаратировала прямо в прихожую своей квартиры и замерла. Здесь всё было чужим — аккуратные полочки, ровные ряды книг, чистота и порядок, за которыми она так тщательно следила. Но сейчас этот порядок казался мёртвым. Стерильным. Безжизненным. Она прошла в гостиную, остановилась перед книжным шкафом. Провела пальцами по корешкам — классика, история магии, медицинские трактаты, несколько детективов на магловском. «Гордости и предубеждения» не было. Она перерыла все полки. Заглянула в коробки с вещами из Хогвартса, которые так и не разобрала до конца. Перетряхнула ящики письменного стола. Пусто. — Чёрт, — выдохнула она, садясь на пол посреди разбросанных книг. — Чёрт, чёрт, чёрт. Она уже хотела заказать новую через совиную почту, но потом вспомнила, что в соседнем квартале есть магловский книжный магазин. Старый, пыльный, пахнущий бумагой и временем — именно такие она любила в детстве. Они с родителями часто ходили туда по воскресеньям, пили какао в маленькой кофейне рядом и листали новые книги. Гермиона замерла, поймав себя на этом воспоминании. Родители. Она не думала о них давно. Слишком давно. Стыд и боль смешались в груди в тугой комок. — Потом, — сказала она себе. — Разберёшься с этим потом. Она накинула пальто, вышла из дома и пешком направилась к магазину. Холодный воздух обжигал лёгкие, но это было приятно — чувствовать себя живой после дней, проведённых в больничных стенах, пропахших зельями и страхом. Магловский книжный оказался именно таким, как она помнила: высокие стеллажи до потолка, запах старой бумаги, смешанный с ароматом кофе из соседней кофейни, тишина, нарушаемая только шелестом страниц и редкими шагами покупателей. Гермиона прошла к разделу классики и начала искать. «Джейн Эйр» стояла на нижней полке, задвинутая между какими-то детективами. Она вытащила книгу, провела пальцами по обложке — старое издание, с потёртостями, с пожелтевшими страницами, пахнущее временем. Идеально. — Вам помочь найти что-то ещё? — раздался голос за спиной. Гермиона обернулась. Пожилой продавец в очках и клетчатом жилете смотрел на неё доброжелательно. — Нет, спасибо, я уже нашла, — улыбнулась она. Но вместо того чтобы уйти к кассе, она замерла. Её взгляд упал на самую верхнюю полку, почти под потолком. Там, в тени, стояла книга, которой здесь не должно было быть. Корешок был чёрным, без названия, без имени автора. Но когда Гермиона посмотрела на него, у неё закружилась голова. На секунду ей показалось, что книга пульсирует — медленно, ритмично, в такт её сердцу. Точно так же, как шкатулка в палате Нарциссы. — А это что? — спросила она, указывая наверх. Продавец проследил за её взглядом и нахмурился. — Странно. Я никогда раньше её не видел. И на полке этой... тут обычно другая литература. Энциклопедии, справочники. Откуда она взялась? — Можете достать? — Сейчас попробую. Он принёс лестницу, полез наверх, снял книгу и протянул Гермионе. Обложка была кожаной, старой, потрескавшейся. Ни названия, ни имени автора. Только вытесненный золотом символ на корешке — тот самый, что был вырезан на шкатулке, которую принёс Драко. Гермиона похолодела. — Сколько? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Эм... пять фунтов? — неуверенно сказал продавец. — Хотя не знаю, стоит ли продавать, если мы не знаем происхождение. Может, кто-то забыл, или... — Пять фунтов, — повторила Гермиона, доставая купюры. — Спасибо. Она сунула книгу под мышку, схватила «Джейн Эйр» и выбежала из магазина, чувствуя спиной недоумённый взгляд продавца. В больницу она влетела через полчаса, тяжело дыша и сжимая обе книги в руках. Драко сидел в холле, листая старую газету. Увидев её лицо, он вскочил. — Что случилось? Ты белая как мел. — Где она? — выдохнула Гермиона. — В палате. Спит. Грейнджер, что... Она не дослушала. Вбежала в палату, захлопнула дверь перед его носом, прислонилась к ней спиной. Нарцисса спала. Её лицо было спокойным, почти безмятежным — впервые за всё время. Светлые волосы разметались по подушке, губы, всё ещё зашитые, но уже заживающие, были чуть приоткрыты. Гермиона перевела дыхание, заставила себя успокоиться. Подошла к тумбочке, положила «Джейн Эйр» рядом с подушкой. А потом, помедлив, поставила чёрную книгу рядом со шкатулкой. Два предмета — древних, тёмных, пульсирующих — лежали рядом, и казалось, что они дышат в унисон. Шкатулка дрогнула, издала тихий, довольный звук. Книга ответила ей таким же звуком. — Что вы такое? — прошептала Гермиона, глядя на них. — Ты принесла это сюда? — раздался тихий голос за спиной. Гермиона обернулась. Нарцисса смотрела на неё расширенными глазами. Глаза были янтарными — чистыми, горящими, страшными. — Прости, — выдохнула Гермиона. — Я не знала. Оно само... — Оно позвало тебя, — перебила Нарцисса, садясь в кровати. — Оно чувствует тебя. Так же, как чувствует меня. Ты теперь связана с ним, Гермиона. — Нет. Я не открывала ее. Я даже не смотрела внутрь. — Неважно. — Нарцисса покачала головой. — Ты прикоснулась к артефакту. Ты принесла его в дом. Ты впустила его в своё пространство. Теперь оно будет ждать. Так же, как ждало меня. Гермиона почувствовала, как холодок пробежал по спине. — Тогда мы должны узнать, что это, — сказала она, заставляя голос звучать твёрдо. — Должны понять, с чем имеем дело. Это единственный способ защитить тебя. И меня. Нарцисса смотрела на неё долго. Янтарный цвет в глазах начал тускнеть, отступать, пока радужка снова не стала голубой. — Ты правда готова пойти на это? — прошептала она. — Ради меня? — Да, — ответила Гермиона просто. — Ради тебя — да. Она подошла ближе, села на край кровати, взяла Нарциссу за руку. Та не отстранилась. Наоборот — переплела свои пальцы с её. — Я не оставлю тебя, — сказала Гермиона. — Слышишь? Ни теням, ни артефакту, ни этой книге, ни смерти. Я узнаю, как их уничтожить. И мы сожжём это всё дотла. Нарцисса смотрела на неё, и в её глазах было что-то, чего Гермиона не видела раньше. Что-то тёплое, живое, настоящее. — Зачем ты это делаешь? — прошептала она. — Зачем ты рискуешь собой ради меня? Гермиона помедлила с ответом. Слова крутились на языке — правильные, безопасные, профессиональные. «Потому что я врач». «Потому что ты моя пациентка». «Потому что я дала клятву». Но вместо этого она сказала правду. — Потому что когда ты рядом, они замолкают. Чудовища внутри меня. Они замолкают, когда я смотрю на тебя. Потому что я знаю, что ты чувствуешь. Потому что ты не чудовище. Ты женщина, которую сломали. И я... — она запнулась, подбирая слова. — Я хочу быть рядом, когда ты будешь собирать себя заново. Нарцисса смотрела на неё долго, очень долго. А потом её лицо дрогнуло, и она уткнулась лбом в плечо Гермионы. — Не уходи, — прошептала она. — Пожалуйста, не уходи. — Не уйду, — ответила Гермиона, гладя её по голове, перебирая спутанные светлые волосы. — Обещаю. Драко тихо приоткрыл дверь, заглянул в палату и замер. Он увидел мать — впервые за многие месяцы — не безумную, не кричащую, не пустую. Живую. Человеческую. И Гермиону, которая обнимала её, прижимая к груди. Он ничего не сказал. Просто кивнул и тихо закрыл дверь, оставляя их наедине. Книга и шкатулка пульсировали на тумбочке, но в этот момент они были просто предметами. Потому что свет, исходящий от двух женщин, обнявших друг друга, был сильнее любой тьмы. Ночью, когда Нарцисса уснула, Гермиона взяла чёрную книгу и вышла в коридор. Села на пол, прислонившись спиной к стене, открыла наугад. Текст внутри был написан на парселтанге. Змеиные буквы извивались на пожелтевших страницах, складываясь в слова, которые она не могла прочитать — но понимала сердцем. Тот, кто ищет тьму, найдёт её. Тот, кто открывает дверь, войдёт. Тот, кто любит чудовище, станет чудовищем сам. Гермиона захлопнула книгу и зажмурилась. — Я не боюсь тебя, — прошептала она в пустоту. — Я не боюсь стать чудовищем. Потому что я уже была им. И я знаю, как вернуться обратно. В темноте коридора кто-то тихо засмеялся — тонко, женственно, безумно. Но в этот раз в смехе не было угрозы. Было любопытство. Посмотрим, — прошелестело в темноте. — Посмотрим, Грейнджер. Игра начинается. Гермиона открыла глаза. Коридор был пуст. Но она знала — это только начало. *** Месяц пролетел как один долгий, бессонный день. Гермиона почти не бывала дома. Её штаб-квартирой стала ординаторская, а позже — маленький столик в углу палаты Нарциссы, заваленный книгами, свитками и её бесконечными записями. Чёрный фолиант лежал отдельно, всегда под рукой, всегда пульсируя на грани восприятия. Она изучала его каждую свободную минуту. Парселтанг давался тяжело — пришлось просить помощи у Гарри. — Ты серьезно? — спросил он, когда она впервые позвала его в больницу. Они сидели в пустой ординаторской, перед ними лежала открытая книга. — Гермиона, это же... это Малфой. Нарцисса Малфой. Ты помнишь, кто она? — Я помню, кем она была, — ответила Гермиона, не поднимая глаз от страницы. — Сейчас она моя пациентка. — Пациентка, — Гарри хмыкнул. — Я слышал, ты проводишь у её кровати больше времени, чем у себя дома. — Я и у себя дома не проводила времени последние лет пять, — парировала она. — Гарри, пожалуйста. Мне нужна твоя помощь. Он вздохнул, но пододвинулся ближе. — Ладно. Что тут у нас? Так начались их вечерние посиделки. Гарри переводил змеиные письмена, Гермиона записывала, сопоставляла, искала закономерности. Иногда они спорили до хрипоты, иногда молчали, уставшие, над очередной бессмысленной страницей. — Ты сама застрянешь в этой тьме, — сказал он однажды, закрывая книгу. Было далеко за полночь, за окном выл ветер. — Я чувствую её, Гермиона. Эта книга... она живая. И она тянется к тебе. — Я знаю, — тихо ответила она. — Но если я не пойму, как это работает, я не смогу ей помочь. — Помочь? — Гарри покачал головой. — Ты говоришь о ней так, будто она тебе небезразлична. Будто это не просто работа. Гермиона промолчала. — О нет, — выдохнул Гарри, глядя на неё. — Только не говори мне, что... — Не говори ничего, — перебила она. — Я сама ещё не знаю, что это. Но она... она не та, кем мы её считали. Она сломлена, Гарри. Так же, как многие из нас. Может, даже сильнее. Гарри смотрел на неё долго, изучающе. Потом откинулся на спинку стула. — Знаешь, я ведь тоже её помню. С той ночи в Мэноре. Она смотрела на меня, когда я лежал на полу, и в её глазах не было ненависти. Только страх. И какая-то... тоска. А потом она солгала Волдеморту. В лицо. Рискуя всем. — Я знаю, — кивнула Гермиона. — Может, поэтому я согласился помогать, — тихо сказал Гарри. — Не из-за тебя. Из-за неё. Она заслуживает второго шанса. Как и многие из нас. Через две недели Гарри пришёл снова. Но в этот раз — не в ординаторскую, а к палате. — Можно? — спросил он, кивая на дверь. Гермиона удивлённо подняла бровь. — Ты хочешь увидеть её? — Я хочу кое-что отдать. Он открыл дверь и вошёл. Гермиона осталась в коридоре, давая им пространство, но дверь оставила приоткрытой — на всякий случай. Нарцисса сидела в кресле у окна. Она уже могла ходить, могла сидеть, могла даже читать — «Джейн Эйр» лежала на тумбочке, заложенная закладкой на середине. Увидев Гарри, она напряглась, вцепилась в подлокотники. — Не бойтесь, — сказал он тихо, останавливаясь в дверях. — Я не враг. — Я знаю, кто ты, — ответила Нарцисса таким же тихим голосом. — Ты тот мальчик, которого я спасла. — Тот мужчина, — поправил Гарри. — Которого вы спасли. Я никогда не забывал этого, мисс Малфой. — Просто Нарцисса, — она покачала головой. — Мой муж мёртв. Я больше не ношу его имя как титул. Гарри кивнул, подошёл ближе, достал из кармана что-то маленькое, блестящее. — Я хочу, чтобы это было у вас, — сказал он, протягивая руку. На его ладони лежал золотой снитч. Маленький, идеальный, с гравировкой «I open at the close». — Это мой первый снитч, — пояснил Гарри. — Тот самый, который я поймал ртом в первом матче. Он много раз спасал мне жизнь. В нём был философский камень, потом я носил его как талисман. Он приносит удачу. Нарцисса смотрела на снитч, не прикасаясь. — Почему ты отдаёшь это мне? — Потому что вы подарили мне шанс на жизнь, — просто ответил Гарри. — Теперь я хочу подарить вам немного удачи. И может быть... надежды. Она взяла снитч дрожащими пальцами. Крылышки затрепетали, но не раскрылись. — Он не откроется, — тихо сказала она. — Почему? — Потому что он ждёт своего времени, — ответил Гарри. — Как и все мы. Нарцисса подняла на него глаза. В них блестели слёзы. — Спасибо, — прошептала она. — Я не заслуживаю... — Не надо, — перебил Гарри. — Все мы заслуживаем второго шанса. Даже если сами в это не верим. Он вышел, оставляя её одну со снитчем в руках. В коридоре Гарри столкнулся с Драко. Два бывших врага замерли друг напротив друга. Тишина повисла между ними тяжёлая, как свинец. — Поттер, — кивнул Драко. — Малфой, — ответил Гарри. Они не пожали руки. Но и не вцепились друг другу в глотки. Иногда этого достаточно. — Гермиона сказала, ты помогаешь с книгой, — нарушил молчание Драко. — Да. — Спасибо. Гарри удивлённо поднял бровь. — Ты мне? Спасибо? — Не тебе, — Драко покачал головой. — Ей. Грейнджер. За то, что не бросила. За то, что борется. Моя мать... она начала улыбаться. По-настоящему. Впервые за годы. — Она хороший человек, — тихо сказал Гарри. — Лучший из всех, кого я знаю. — Я знаю, — ответил Драко. И, помедлив, добавил: — Береги её. У неё есть привычка забывать о себе, когда спасает других. Они разошлись, не оглядываясь. Но что-то неуловимо изменилось в воздухе между ними. Драко вошёл в палату с букетом жёлтых роз. Нарцисса сидела всё в том же кресле, сжимая в руке снитч. Увидев цветы, она улыбнулась — слабо, но искренне. — Ты запомнил, — сказала она. — Мои любимые. — Я всегда помню, мам, — Драко поцеловал её в лоб, поставил розы в пустую вазу на подоконнике. — Как ты себя чувствуешь? — Лучше, — ответила она. — Намного лучше. — Тебе она помогает? — он кивнул в сторону коридора, где только что скрылась Гермиона. Нарцисса помедлила с ответом. Её глаза потеплели. — Да, — сказала она тихо. — Очень помогает. Драко сел на край кровати, взял её за руку. — Она хорошая, — сказал он. — Я никогда не думал, что скажу это о Грейнджер, но она... она настоящая. — Я знаю, — прошептала Нарцисса. — Ты ей небезразлична, мам. Я вижу. И если это... если то, что я думаю... — он запнулся. — Ты заслуживаешь счастья. После всего, через что ты прошла. Ты заслуживаешь быть счастливой. Нарцисса посмотрела на него, и слёзы снова навернулись на глаза. — Мой мальчик, — прошептала она. — Мой хороший мальчик. Как же я тебя люблю. — Я знаю, мам, — он обнял её, осторожно, боясь сделать больно. — Я тоже тебя люблю. Ночь опустилась на больницу тихая и тёмная. Гермиона сидела в ординаторской над книгой, но буквы расплывались перед глазами. Она не могла сосредоточиться. Мысли возвращались к Нарциссе снова и снова — к её улыбке, к её голосу, к теплу её руки. — Хватит, — сказала она себе, закрывая книгу. — Просто проверю её и пойду спать. Она встала, прошла по пустому коридору, толкнула дверь палаты. И замерла. Нарцисса сидела на кровати в одной тонкой ночнушке. Светлые волосы рассыпались по плечам, лунный свет струился по бледной коже, делая её почти прозрачной, почти нереальной. В руке она сжимала золотой снитч, глядя на него с какой-то детской надеждой. — Ты не спишь, — сказала Гермиона глупо. — Не могу, — ответила Нарцисса, поднимая глаза. — Всё думаю. — О чём? Пауза. Долгая, тягучая, наполненная чем-то, что висело между ними уже несколько недель. — О тебе, — прошептала Нарцисса. — О том, почему ты здесь. Почему ты не уходишь. Почему смотришь на меня так... — Как? — голос Гермионы сел. — Так, будто я не чудовище. Будто я... будто я имею значение. Гермиона шагнула в палату, закрыла за собой дверь. — Ты имеешь значение, — сказала она тихо. — Для Драко. Для Гарри, который принёс тебе свой самый дорогой талисман. Для меня. — Для тебя? — Нарцисса поднялась с кровати, сделала шаг навстречу. Ночнушка почти ничего не скрывала — тонкая ткань обрисовывала грудь, бёдра, длинные ноги. — Какое значение я имею для тебя, Гермиона? Они стояли в полуметре друг от друга. Лунный свет падал на них, создавая вокруг серебристое сияние. — Ты не представляешь, — выдохнула Гермиона. — Ты даже не представляешь, что ты для меня значишь. — Тогда скажи, — прошептала Нарцисса, делая последний шаг. Их разделяли сантиметры. Гермиона чувствовала тепло её тела, слышала её дыхание, видела, как расширяются зрачки в голубых глазах. — Я не могу, — ответила она. — Если я скажу, обратного пути не будет. — А ты хочешь обратного пути? Гермиона смотрела в эти глаза — чистые, голубые, без единого проблеска янтаря — и понимала, что не хочет. Никуда не хочет. Только быть здесь, с ней, в этой лунной тишине. — Нет, — прошептала она. И поцеловала её. Губы Нарциссы были мягкими, тёплыми, чуть солёными от слёз, которые она так и не позволила себе выплакать. Гермиона чувствовала, как та дрожит — от холода, от страха, от желания. Она обняла её, прижала к себе, углубляя поцелуй. — Гермиона, — выдохнула Нарцисса в её губы. — Я... я не знаю, как... — Ничего не надо знать, — ответила Гермиона, целуя её щёки, веки, уголки губ. — Просто чувствуй. Она повела её к кровати, осторожно, будто боясь спугнуть. Нарцисса села на край, глядя на неё снизу вверх с такой смесью надежды и страха, что у Гермионы сжалось сердце. — Ты красивая, — сказала Гермиона, опускаясь перед ней на колени. — Самая красивая женщина, которую я когда-либо видела. — Не говори так, — прошептала Нарцисса. — Я старая, сломанная, вся в шрамах... — Твои шрамы — это твоя история, — перебила Гермиона, проводя пальцами по её щеке, снова привстав. — И я хочу знать каждую её страницу. Она наклонилась и поцеловала её снова — медленно, глубоко, смакуя каждый миг. Её руки скользнули по плечам, по тонкой ткани ночнушки, спуская бретельки. Нарцисса вздрогнула, но не остановила. Ткань соскользнула вниз, обнажая грудь. Гермиона замерла, глядя на неё с восхищением. — Боже, — выдохнула она. — Ты совершенна. — Не смотри так, — смутилась Нарцисса, пытаясь прикрыться. — Не смей, — мягко остановила её Гермиона, убирая руки. — Не смей прятаться от меня. Никогда. Она коснулась губами её шеи, спускаясь ниже, к ключице, к ложбинке между грудей. Нарцисса выгнулась, закусив губу, чтобы не застонать слишком громко. — Не молчи, — прошептала Гермиона, проводя языком по нежной коже. — Я хочу слышать тебя. Она взяла в рот сосок — медленно, смакуя, чувствуя, как он твердеет под языком. Нарцисса вздрогнула, выдохнула прерывисто. — Да, — выдохнула она, запуская пальцы в волосы Гермионы. — Да... так... Гермиона посасывала, покусывала, ласкала языком, переключаясь с одного соска на другой, не давая передышки. Нарцисса извивалась под ней, тихо постанывая, и эти звуки заставляли кровь Гермионы закипать. — Ещё, — прошептала Нарцисса, прижимая её голову ближе. — Пожалуйста... ещё... — Ты такая чувствительная, — выдохнула Гермиона, отрываясь на секунду, чтобы посмотреть в её затуманенные глаза. — Такая красивая, когда стонешь. — Не дразни меня, — простонала Нарцисса. — Пожалуйста... Гермиона улыбнулась и снова склонилась к её груди, уделяя внимание каждому миллиметру, каждому нервному окончанию. — Что ты хочешь? — спросила Гермиона, поднимая голову. Её глаза горели в темноте. — Скажи мне. — Тебя, — прошептала Нарцисса. — Я хочу тебя. Всю. Гермиона поднялась, одним движением скинула халат, рубашку, осталась обнажённой перед ней. — Смотри, — сказала она. — Смотри на меня. Я не боюсь твоих глаз. Нарцисса смотрела. Её взгляд скользил по телу Гермионы — по груди, по талии, по бёдрам, по шрамам, которые тоже были частью её истории. — Мы обе сломлены, — прошептала она. — Мы обе носим шрамы. — Тогда давай соберём друг друга заново, — ответила Гермиона, укладывая её на кровать. Она нависла сверху, целуя живот, спускаясь ниже, к трусикам. Пальцы замерли на резинке. — Можно? — спросила она, глядя в глаза. Нарцисса кивнула, не в силах говорить. Гермиона медленно, очень медленно стянула трусики вниз. Обнажилось самое сокровенное — и шрамы. Тонкие белые линии, следы от заживших ран, напоминание о той ночи, о ножке стула, о крови на полу. Гермиона замерла, глядя на них. — Страшно? — прошептала Нарцисса, пытаясь свести ноги. — Нет, — ответила Гермиона, разводя их обратно. — Красиво. Потому что это ты. Вся ты. Со всей твоей болью и всей твоей силой. Она наклонилась и поцеловала шрам. Один. Второй. Третий. Нарцисса всхлипнула — от нежности, от неожиданности, от того, что её принимают такой, какая она есть. — Гермиона... — Тсс, — прошептала та, опускаясь ниже. — Теперь я позабочусь о тебе. Она провела языком по самому чувствительному месту, и Нарцисса задохнулась. Пальцы вцепились в простыни, голова откинулась назад. — Да, — выдохнула она. — Да, пожалуйста... Гермиона ласкала её медленно, нежно, изучая каждую складочку, каждую реакцию. Она чувствовала, как тело под ней дрожит, как сжимаются мышцы, как учащается дыхание. — Ты так вкусно пахнешь, — прошептала она между поцелуями. — Так сладко. Я могла бы делать это вечно. — Не останавливайся, — выдохнула Нарцисса. — Пожалуйста, не останавливайся. Гермиона ускорилась, добавила пальцы, находя ритм, который заставлял Нарциссу выгибаться и стонать уже в голос, забыв о том, что за стеной может кто-то быть. — Я здесь, — шептала она. — Я с тобой. Чувствуй меня. Оргазм накрыл Нарциссу волной — горячей, долгой, вымывающей всю боль, весь страх, все тени, что прятались внутри. Она закричала — тихо, сдавленно, уткнувшись лицом в подушку, но это был крик освобождения. Гермиона поднялась, легла рядом, прижала её к себе. — Я здесь, — повторила она. — Я никуда не уйду. Нарцисса плакала — беззвучно, уткнувшись ей в грудь, и Гермиона гладила её по голове, по спине, целовала мокрые щёки. — Я никогда не думала, — прошептала Нарцисса, когда слёзы утихли. — Никогда не думала, что смогу снова чувствовать это. Что смогу быть желанной. Что смогу... доверять. — Теперь можешь, — ответила Гермиона. — Мне ты можешь доверять. Всегда. Они лежали в темноте, сплетясь телами, слушая дыхание друг друга. За окном занимался рассвет. Шкатулка на тумбочке пульсировала, но тихо, будто издалека. Чёрная книга молчала. Тени в углах не шевелились. Потому что в этой комнате сейчас было слишком много света. Света, который они зажгли друг в друге.