Коснись моих шрамов (_Банни Иглесиас_)

Не все кролики белые и пушистые

Этого нельзя заметить сразу. Банни так естественно двигается, так уверенно смеётся, что посторонний человек ни за что не догадался бы. Но ты уже не посторонний. Вы сидите на широком подоконнике вашей комнаты. За окном — тёмное небо и редкие фонари. Банни откинулся на стену рядом, одна его нога касается твоей, и он не убирает её. Это маленькое прикосновение, которое кажется знаком доверия. — О чём задумалась, хм? — спрашивает он, и в голосе нет обычной насмешки. Только усталая нежность. Ты пожимаешь плечами, но взгляд всё равно падает на его крестообразный шрам на лице. На полосы светлой, чуть блестящей ткани — шрама, который идёт прямо через правый глаз. Банни никогда не скрывает свои шрамы. Футболки с коротким рукавом, расстёгнутые рубашки, даже на тренировках — никаких длинных компрессионных рукавов, если только этого не требуется, или в холодную погоду. Никакого стыда, абсолютно. Но и гордости тоже в этом никакой нет… Ты помнишь, как однажды сказала ему: «Они по-своему очень красивы». Банни тогда просто усмехнулся и перевёл тему. Не грубо, нет. Просто закрылся — мягко, но наглухо. Сегодня он выглядит иначе. Расслабленно, почти сонно. Подаренная тобой серебряная цепочка на шее поблёскивает при каждом движении. Волосы растрепаны, и ты не можешь удержаться — протягиваешь руку, убирая прядь с его лица. Банни замирает на секунду. Потом ловит твою ладонь и переплетает пальцы. — Ты опять пялишься, mi corazón, — говорит он не обвиняюще, а скорее констатируя факт. — Да, — соглашаешься ты, не скрывая. И добавляешь то, что давно вертелось на языке: — Можно я коснусь ещё раз? Он знает, о чём ты. Тишина растягивается на несколько ударов сердца. — Зачем? — Банни смотрит в сторону, но руку не отпускает. Ты не говоришь «потому что они часть тебя» или «мне всё равно на них». Это было бы красиво, но неправда. Тебе не всё равно. Ты хочешь понять каждый изгиб его истории, его скрытого от тебя прошлого. — Чтобы ты перестал их ненавидеть, — тихо отвечаешь ты. — Хотя бы на минуту. Он смеётся — коротко, почти нервно. — Ненавидеть их? Ты думаешь я их ненавижу? Ты не отвечаешь. Вместо этого осторожно, давая ему возможность отдёрнуть руку, касаешься кончиками пальцев его щеки. Кожа в этом месте гладкая и чуть плотнее, чем вокруг. Ты проводишь по всей длине — медленно, нежно, даже слишком. Подушечка касается закрытого глаза, шрам был отпечатан на веке слишком чётко, пересекая ресницы, а повыше — бровь. Банни выдыхает. Беззвучно. Потом ты касаешься шрама на шее, слева, глубокой полоски, из которой когда-то тоже текла алая кровь. Ещё один — на плече, такой же заметный и глубокий. Ты не спрашиваешь, откуда они. Банни не рассказывает, никогда. Но его плечи постепенно опускаются, и он перестаёт сжимать твою руку до белых костяшек. — Это очень глупо, — шепчет он. — Не глупее, чем считать себя уродливым из-за них. Некоторым они очень нравятся. Он поворачивает голову. В темноте его глаза кажутся почти тёмными как кровавая луна, но в них нет той защиты. Впервые за всё время вашего знакомства. — Как и тебе? — тихо спрашивает он, его обычная улыбка померкла. Вместо ответа ты переводишь его ладонь на свой затылок — пусть сам решит. Банни притягивает тебя ближе и утыкается лицом в твою шею. Его дыхание тёплое и неровное. — Останься со мной, — просит он так, словно это не просьба, а признание в собственной слабости. Ты обнимаешь его и чувствуешь под пальцами все эти линии, все эти плотные рубцы. Шрамы не исчезли и не исчезнут никогда. Банни не полюбит их за минуту. Но когда он засыпает, прижавшись к твоему боку, ты замечаешь, как его пальцы расслабленно лежат поверх твоей ладони. Банни не скажет о том что случилось, тебе нужно догадаться самой. Он не прячет шрамы, он не прячет своё лицо, вместо этого он носит маску, уже сломленную тобою.