Преданные твари

Мир всё ещё ходил волнами перед глазами. Желудок, по ощущениям, прилипал к позвоночнику. Руку ему вообще отрезали, а рёбра, причём все, перемололи в кашу. Но жар, кажется, спал. Мысли больше не трескались о череп, не рассыпались в бессвязную кашу. Они шли медленно, вязко, но прямо. Это уже что-то. Даже голову удалось перевернуть, хоть и через усилие закостенелых мышц. Зверь улетел. Наверное, навсегда. Вернулся к хозяйке. А та не будет забирать уже ненужного союзника. Даже злость не поднялась где-то внутри. Ладно. Где наша не пропадала. Вытащили хотя бы из воды — и ладно. Дальше он сам. Он же живучий ублюдок. Может, и тут выкарабкается. Мозг работал неохотно. Хотелось снова провалиться в сон и набраться сил. Но если уснуть, можно уже не проснуться. Как и в холоде, тут, в удушающей влажности леса, тоже хотелось спать. Куоритч припал к земле, прикрывая глаза. Нужно очистить голову от каждой мысли и превратиться в слух. И думать. Думать, думать, думать. Что же делать дальше? Только сердце болезненно стучало в висках, не позволяя нормально прислушаться. Оставалось ждать, пока оно хоть немного успокоится. И сквозь все возможные звуки джунглей выцепить именно шорох воды. Совсем недалеко, едва ли метров пятьдесят. Ладно. Он всё-таки поблагодарит умную зверюгу, что оставила его у воды. Может, она даже будет пресной и не ядовитой. Куоритч почти готов поблагодарить эту отсталую планету за то, что она не забетонирована насквозь, как Земля. И за то, что морпехов учили ориентироваться вот так. По звуку. И ползать, когда во время обучения он-то думал, что никогда это не понадобится. Встать он не может — сил просто не хватит. Значит, придётся ползти. Раненая рука висит плетью. Остаётся одна, здоровая, и слабые от потери крови ноги. Но это уже много. Он медленно перевернулся на живот. Это заняло вечность. Грудная клетка протестующе заскрипела, воздух вырвался из лёгких с сипом, и на секунду в глазах потемнело. Земля оказалась слишком близко, слишком влажной. Мокрая листва липла к лицу, в нос забился запах гнили, сырости и чего-то сладковатого, разлагающегося. Он вытянул здоровую руку вперёд, вынув из пояса чудом оставшийся у него нож. Тот неохотно входил в землю, но держался хорошо. Рёбра вспыхнули огнём. Куоритч замер, пережидая всплеск боли, потом осторожно подтянул ноги. Те слушались плохо, как чужие. Ползти приходилось через корни, через мелкие камни, через влажную подстилку, которая прилипала к одежде и коже. Несколько раз он цеплялся раненой рукой за ветки, и каждый раз это вызывало вспышку, от которой хотелось заорать. Он не орал. Только сдавленно выдыхал сквозь зубы и пережидал, пока мошки перед глазами хотя бы уменьшатся. Ползти приходилось долго. Почти до того момента, когда Куоритч терял смысл этих движений и продолжал только из чистого упрямства. Когда уже просто хотелось лечь и сдаться. Смириться, что шорох воды — лишь галлюцинация его вновь начавшего лихорадить воображения, и ползёт он уже часа два, никуда не приходя. А потом он почти скатился по мокрым от влаги листьям. Вот было бы забавно, если бы он приложился лбом о камень и так и сдох. Но ему опять повезло, и он запустил руку в воду, уже не до конца доверяя глазам. Куоритч наклонился к воде так жадно, что в горле сразу встало, и пил, пока не начал захлёбываться собственным дыханием и зубы не взвыли от холода. Знал, конечно, что стоит делать это постепенно, а то его вырвет. В лучшем случае вырвет, а может, он и заразится чем-то от этого неизвестного источника воды. Но все теперешние инструкции были посланы к чёрту. Он наглотался воды так, что в горле стояло, и засунул голову под струю, позволяя смыть хотя бы с головы пот и грязь. Вода была ледяной и только заставляла что-то стягиваться в мозгу от холода, вызывая боль. Тело, обманутое полным желудком и холодом, стало расслабляться. Влажный шум ручья, равномерный и убаюкивающий, тянул вниз. Влажность леса, монотонный шум ручья, холод, который медленно притуплял мысли, — всё это тянуло вниз, в тёплый полусон. Он почти позволил себе закрыть глаза окончательно. Пришлось вытягивать себя из блаженного полусна, чтобы хотя бы сдвинуть голову от ручья. Самая идиотская смерть будет, если после всего он просто захлебнётся тут, заснув головой в воде. Пандора уже начала темнеть. Всё вокруг начинало светиться, вспыхивать мягкой люминесценцией, будто сама планета включала ночной режим. Листья дышали голубым, мхи отливали ядовито-зелёным, тонкие прожилки в стволах пульсировали фиолетовым. Даже сам Куоритч светился. Кожа аватара ловила это сияние, отражала его. Природный дискошар, чёрт побери. Когда уже казалось, что он снова провалится в лихорадочный сон, послышался хлопок крыльев. Было плевать, даже если это противник. Неохота было даже глаза открывать. Только ленивая мысль промелькнула, что лучше бы ему сразу вцепились в глотку, а не выжирали кишки наживо. Но всё-таки пришлось открыть глаза, когда его требовательно боднули. Протрещало вопросительное, похожее на животное уточнение: «Эй, ты там живой ещё?» И потом чуть заискивающе пододвинули мордой что-то к его ногам. Куоритч приоткрыл один глаз, и то наполовину. Тварь вернулась. Чёрт, надо всё-таки вспомнить, как его там Варанга звала. Ладно, пока будет Тварью. Он смотрел на Тварь несколько секунд, будто не до конца верил, что тот настоящий, а не плод его воображения. Та с интересом на него смотрела. Ждала будто какой-то реакции. Похвалы, что ли. Губы Куоритча дёрнулись в ухмылке. — Всегда хотел… — теперь он так адски не хрипел горлом, но проталкивать слова приходилось на выдохе, — служебную собаку. Тварь едва ли что-то поняла, но удовлетворилась тоном. Прорычала что-то одобрительно и сама отошла к ручью напиться. Со стороны воды слышались жадные лакание и хлюпанье. Промурчав какое-то совсем себе неуместное «У-ру-ру», зверь лёг рядом. Куоритч ещё раз убедился в мысли, что тварь умная. Прикрывает им собственную спину. Так что если кто-то нападёт сзади, его сожрут первым, а зверюга успеет ещё что-то сделать. А Куоритча не отпускали мысли о собаке. А ведь он, когда шёл в морскую пехоту, правда думал о псе. Нет, конечно, их там уже не было давно, лет сорок точно. Обидно даже ему тогда было, ещё зелёному мальчишке. Как же робот может заменить собаку? Когда ещё в школе учился, была у них популярна одна книжка. Бравые морские пехотинцы, космические сражения, и непременно среди суровых вояк и прекрасных грудастых медсестёр была собака. Хотя агитка агиткой, если подумать. Он, наверное, в те годы был просто придурком. Книжка была рассчитана на придурков чуть помладше, которым едва по четырнадцать. А он повёлся в шестнадцать. На него смотрели как на идиота, когда он прямо в день совершеннолетия пришёл. И правда же. Фирменный идиот. Хотя куда ему тогда дорога была? Мозгов никаких. Хотя варианты, конечно, были. На подпольные бои можно было. С людьми или с роботами. Платили бы хорошо. Или можно было не бойцом, а вышибалой. Это тот, кто разнимает пьяных, а оттого ещё более злых проигравших на своей ставке. А ещё он же относит тела неудачливых бойцов в «шахту». Шахтой называли сток воды, куда скидывали тела. Вечно у её конца, где решётка железная, полиция толпилась. Если не вышибалой, то можно было к наркоторговцам. Не варить, конечно, у него на это и сейчас, наверное, мозгов не хватит. Но вот курьеры им всегда нужны были. Правда, часто нужны были оттого, что их тоже находили на конце трубы. Мысли слиплись с воспоминаниями. Даже с теми, которые были не совсем его. Было сложно даже понять сейчас, спит он или нет. — Опять ты лезешь. Сука. Где-то глубоко внутри, под шум воды и дыхание зверя, Пандора тихо засмеялась. Конечно, она подсматривала. Ей действительно принесли интересную куклу. Упрямую. Злую. А она не спешила. Она вообще никуда не спешила.