Акт II. Глава 7

Ноэлль вернулась в свой кабинет, подозревая, что Четвёртая может быть всё ещё где-то здесь. Девушка старалась даже дышать тихо, чтобы не вызвать гнев элегантного палача. Соппортато осматривала кабинет, думая, что больше никогда сюда не вернётся, что Царица всё‑таки решила издать тот самый указ и выбрала самый изощрённый способ казни – от когтей Арлекино. Ей уже нужно было идти к вокзалу в свой последний путь. «Не буду ничего брать… всё равно в гробу мне это не пригодится», – считала девушка. Дорога до вокзала была недолгой. Людей внутри было немного, но Ноэлль казалось, что все провожают её на Селестию, хотя на неё даже никто не смотрел. У вагона её встретил проводник. Тот самый, что когда‑то показывал, как настраивать отопление. — Доброй ночи, госпожа Соппортато! — улыбнулся старик, кивнув. — Снова в пути? Пойдёмте, проведу вас к купе, вас уже ждут. Ноэлль попыталась выдавить улыбку, но получилось лишь жалкое подобие судороги. «Он… да, он соучастник, – пронеслось в голове. – Как же я раньше не догадалась… Он улыбается, потому что знает, что я окончу жизнь в этом поезде смерти». Открыв дверь купе, Соппортато встретила ЕЁ, чуть не упав в обморок. Арлекино просто сидела на полке, лениво помешивая чай в кружке, стоявшей на столике в подстаканнике. Когти изящно держали ложечку. В стороне от неё лежала открытая кожаная сумка. В ней были… всего лишь шторы, сделанные в Снежной по спецзаказу у одной старой умелицы, и древние книжки. Со сказками. Для детей. Когда Двенадцатая вошла, Арлекино посмотрела в сторону двери, и кресты в её глазах блеснули в свете луны – единственном источнике света в купе на тот момент. Звук ложки, бьющейся о стекло, показался Ноэлль погребальным колоколом, а стук колёс поезда, который ещё даже не пришёл в движение, – звоном молотка, которым будут заколачивать гвозди в её гробу. «Всё. Конец. Это конец. Она на меня посмотрела. Она уже думает, как её когти окажутся в моей шее…» – единственная мысль, пришедшая в голову перепуганному администратору. Проводник лишь щёлкнул тумблером, включив свет в купе, и… ушёл, пожелав попутчикам удачи. Арлекино не отводила взгляда от своей коллеги, ожидая, когда та наконец перестанет стоять столбом и сядет на полку. Ноэлль не садилась. Четвёртая когтем указала на соседнюю полку – Двенадцатая тут же покорно села с мыслью, что Четвёртая просто пока не решила, как именно её казнит. Прошло полчаса, и поезд наконец тронулся. Девушка сидела не двигаясь, вжавшись спиной в стенку, ожидая, когда же её мучения прекратят. Четвёртая же… просто допила чай, убрала, не закрывая, сумку в нишу под полкой, сняла фрак, туфли и легла на спину, подложив руки под голову. До сих пор она не сказала ни слова, видя, как Соппортато дрожит от одного её присутствия. И тут, как гром среди ясного неба… в дверь вежливо постучал проводник. Открыв дверь, он так же вежливо спросил, не желают ли Предвестники ужина. Перуэр, достав из кармана фрака карандаш и записную книжку, сделала короткую запись и передала мужчине. — Как всегда записки, госпожа Четвёртая… Ладно, ничего страшного. Всё будет исполнено в лучшем виде, – с почтением сказал старик и вышел, отправляя заказ на кухню. «АААААА… Сейчас меня начнут пытать. ВСЁ!!! Он точно соучастник, сомнений не осталось!!! Она написала, что со мной сделать после моей смерти!!! Она меня СЪЕСТ!!!» – внешне Ноэлль была спокойна, ведь была парализована от ужаса, но внутри у неё был пожар. Перуэр написала и вторую записку, положила на стол и когтем протянула в сторону своей нерадивой коллеги: «Я заказала ужин, не более того.» Прочитав содержание этой, казалось бы, совершенно безобидной бумажки, сознание Двенадцатой докрутило его… до масштабов немыслимой катастрофы. «Последний ужин. Сначала меня накормят, а потом… За что Царица так со мной??? Это точно из‑за сейфа. Или из‑за чековой книжки. Или… я не знаю. В сумке у неё инструкции к пыткам и саван, в который меня закутают…» – девушка чуть не начала плакать. Теперь она дышала в такт стуку колёс, чтобы хищник, лежащий сейчас в тени, не дай бог не кинулся на неё, услышав тяжесть её дыхания. Тишина в вагоне стала невыносимой для Четвёртой. Ноэлль, сидящая в одной и той же позе, и скука ожидания блюд подтолкнули её к действиям, а вернее – к очередной записке: «До отъезда я писала, что не хотела бы, чтобы ты упала в обморок от моих речей. Готова ли ты их услышать? Если готова – то кивни» – Перуэр протянула записку попутчице, а та, прочитав её, наконец перестала дрожать и кивнула. Ненадолго. — Я вырву твои уши и залью кровавые раны расплавленной медью, чтобы ты, мелкая сволочь, могла слышать только свою боль, – сказала Арлекино предупреждающим голосом, глядя прямо в глаза Соппортато. Ноэлль побледнела, потому что, как она считала, её худшие опасения подтвердились. Она теперь была уверена, что вагон на самом деле – пыточная камера. Арлекино, увидев реакцию девушки, решила исправить ситуацию так… как умела. — Нет, нет, нет, ты всё неправильно поняла, Ноэлль. Я всего лишь… вижу твой испуг… и наслаждаюсь каждым мгновением твоего страха. Я выжму из тебя всю кровь, а потом сварю в ней, чтобы страх, что течёт по твоим жилам, остался с тобой в гробу навечно. Поняв, что бедная Двенадцатая сейчас, скорее всего, проломит стенку вагона и выйдет из него на полном ходу, Арлекино… начала лихорадочно писать очередную записку. Содержание её было таковым: «Это – моё проклятие. Вернее – действие Глаза Порчи. Я не могу говорить нормально, только писать. Первая фраза, сказанная мной, означает: „Я понимаю, что мои слова могут звучать страшно и болезненно, так что лучше закрой уши”. Вторая фраза означает следующее: „Прости, я вижу, что тебе страшно. Я не хотела тебя пугать”». Руки, принимавшие эту записку, уже не дрожали. Они были бледными, практически синими от ужаса. Прочитав её, Соппортато… опять перевернула всё верх дном. «Она просто издевается!!!!!! Она же сказала – наслаждается моим страхом… Я всё поняла!!!! Она просто хочет подольше меня помучить перед тем, как вырвать мне уши…» По щекам бедной Предвестника покатились слёзы, и она начала тихонько всхлипывать. Четвёртая… просто вздохнула и уставилась на неё с недоумением, оперев руки локтями о стол и держа ими голову. Проводник, вошедший с тележкой, накрытой белоснежной скатертью, увидел картину, которую видел перед собой десятки раз. Арлекино, смотрящая на путника с недоумением. И путник, который скоро перестанет дышать. — Как всегда, госпожа? – буднично сказал мужчина. — Да… очередной смертник в моей камере пыток. На этот раз – Предвестник, – так же буднично ответила Перуэр. Ноэлль, к тому моменту принявшая свою участь, теперь начала рыдать. В её голове всё было так: «Ну вот, всё понятно. Они уже утверждают детали того, как именно меня казнить. У них тут конвейер по переработке душ. Они привыкли к этому. Два палача… Ещё и привезли эту еду на откорм. Всё. Не надо было мне ехать в эту Снежную. Даже Предвестника не пожалели…» Проводник, оставивший тарелки, лишь пожелал обеим приятного аппетита и вышел, не сказав больше ни слова. Еда, внесенная проводником, выглядела… необычно. На столе располагались тарелки: миски с борщом, макароны с фаршем, черный хлеб с чесноком и салом. Арлекино хотела познакомить коллегу с кухней Снежной, ибо Соппортато все время ела лишь то, что привыкла есть в Мондштадте. Борщ казался Ноэлль не просто супом, но кровью, в которой ее сварят, а черный хлеб – погребальной землей. Двенадцатая ела сквозь слезы, и что удивительно, было вкусно, несмотря на то, что ей казалось, что еда – отравлена. Перуэр лишь молчала, чтобы не добивать коллегу, и так перепуганную до смерти. Ужин был закончен. Никто так и не проронил ни слова. Арлекино встала с полки, заставив Ноэлль дернуться от этого действия, но она лишь… выключила свет в купе, отвернулась к стенке и легла спать. Через несколько минут дыхание ее стало тихим и ровным. «Так… я жива. Она меня пока не убила. Яд в еде просто еще не подействовал… или его там нет? Спать нельзя, нельзя…» — думала про себя девушка. Прошло несколько часов. Звук колес, казавшийся ей недавно звуком молотка, которым забьют гвозди в ее гроб, стал… удивительно тихим. Купе, как и раньше, освещала лишь ночная луна. Фигура спящей Арлекино в этом свете казалась особенно мрачной, как и содержимое ее сумки. Двенадцатая, положив руки на голову, смотрела на неподвижное тело и не сводила с него взгляд. Как вдруг – Четвертая, неожиданно резко проснулась и встала с полки, блеснув светом своих жутких глаз. Она стояла посреди купе в полный рост, смотря на Соппортато сверху вниз. — Твоя служба окончена, Соппортато. Царица в тебе очень, очень разочарована. Ты не оправдала ожиданий Ее Величества, — сказала Арлекино голосом, в котором не было ничего, кроме холодной преданности Архонту. Она занесла когти над головой. Ноэлль не могла сказать ни слова. Двенадцатая попыталась ударить, чтобы защитить себя, но руки, которые еще недавно могли рвать стальные двери, будто обмякли. Сказать она тоже ничего не могла, у нее будто отобрали голос. — И это всё, на что ты способна? Этого мало, чтобы меня одолеть. Предвестник, пребывавшая до этого в каком-то странном, мутном шоке… впала в ужас, лишь тогда, когда Четвертая, начала замах. Ее когтистая лапа будто приближалась к ее лицу, хотя на самом деле, она удалялась. Резкий взмах. Холодная сталь когтей полоснула Двенадцатую по шее. Девушка почувствовала, как горячая кровь хлынула на руки, как жизнь начала стремительно вытекать из неё вместе с теплом. Она схватилась за горло, пытаясь остановить кровь, но кажется, не могла ничего сделать. Не долго Арлекино стояла, и смотрела, как Соппортато истекает кровью. Неожиданно для девушки, в которой еще теплилась жизнь, Четвертая… положила руку ей на плечо, и начала настойчиво трясти. Ноэлль проснулась в холодном поту, всё ещё сидя на полке. За окном только-только начинало рассветать — бледные лучи едва пробивались сквозь заснежённые стёкла, делая тени в купе особенно длинными и густыми. — Аааа… — тихо, одними губами, выдохнула Двенадцатая. Сердце колотилось где-то в горле. Она судорожно схватилась за шею — пальцы нащупали чистую, сухую кожу. Ни крови, ни ран. Ничего. Сон смешался с реальностью, но оказался правдой лишь отчасти. Над ней действительно стояла Арлекино. И действительно трясла её за плечо — настойчиво, но без той леденящей жестокости, что мерещилась минуту назад. Двенадцатая моргнула, не понимая. Потом до неё дошло: они на границе. Поезд стоял. Пар паровоза, котел которого сбрасывал давление, окутывал вагон, в котором они находились. Арлекино уже собрала свою сумку — ту самую, со шторами и книжками. Она поправила белый фрак, положила на столик сложенный листок и буквально исчезла из купе. Соппортато взяла записку дрожащими руками. Почерк был тем же — искусным, аккуратным, почти каллиграфическим, что и в предыдущих записках. «Наш поезд виден из окна, стоит на соседнем пути. Отправление – через двадцать минут. Не опаздывай». Девушка перечитала дважды. Потом отложила листок и, наконец решившись, поднесла руку к горлу ещё раз. Провела пальцами по тому месту, где во сне когти Арлекино полоснули по коже. Как и при первой проверке – никакой раны не было. Она встала, взяла в руки серебряный поднос, оставшийся от ужина, и всмотрелась в своё отражение. Тусклая луна, смешанная с первыми лучами солнца, превращала её лицо в бледную маску. Глаза красные, под глазами круги, но на шее — чисто. — Это был просто сон, — сказала она пустому купе. — Просто кошмар. Не более. Предвестник сделала паузу, будто ожидая, что кто-то ей ответит. Купе молчало. — Я жива, — добавила она тише. Она перевела взгляд на окно. На соседнем пути стоял другой состав — длинный, бело-голубой, с гербом Фонтейна на локомотиве. Пар валил из трубы, из котла чуть слышно постукивало — поезд готовился к отправлению. — Может… я просто зря себя накручиваю? Может… она такая же, как Зандик? — спросила она у того же молчаливого купе. Купе всё так же молчало. Вещей при себе у Предвестника не было — она ехала налегке, взяв только то, что было на ней. Чёрная накидка, сапоги - парадный комплект. Даже сумку она оставила во дворце, наивно полагая, что поездка будет короткой и смертельно опасной. Она поправила воротник, одёрнула жилетку и, собрав остатки смелости, шагнула в коридор. Проводника не было. Пассажиров тоже. Только лёгкий сквозняк гулял между пустыми купе, а из тамбура доносился запах свежего снега и непонятной гари: отработавших пиро-кристаллов. Ноэлль вышла из вагона на заснеженный перрон. Утренний холод обжёг лицо, прогнав остатки сна. У ближайшей двери, опершись спиной о стену вагона, стояла Арлекино. Она ждала, смотря в лицо своей пугливой коллеге, идущей навстречу. Когти её рук были спрятаны под накидкой – не такой, как у Двенадцатой. Ее накидка была белой, длиной до самой земли. По бокам располагались сразу два герба Фатуи, а на левом плече висел, на цепочке, красный шип. Чуть выше – медальон, тоже с фатуйской символикой. Четвертая кивнула в сторону двери, указывая Соппортато путь внутрь, и сама зашла следом. Купе первого класса встретило их холодным блеском латуни. Сиденья были обиты небесно-голубым бархатом, настолько чистым, что Ноэлль побоялась на него садиться в своей заснеженной форме. Стены были обиты сталью, и прямо по этой стали были проложены медные трубки, обеспечивающие работу поезда и вагона. Перуэр вошла первой. Она небрежно скинула свою длинную белую накидку на спинку дивана, и та, словно живое существо, медленно сползла вниз, чуть не упав. Четвёртая села у окна, закинув ногу на ногу. Двенадцатая замерла в проходе. Запах в вагоне был странным — смесью дорогого парфюма и, кажется, синтетического технического масла. Девушка села на соседнюю полку, положив руки на колени. В купе вошел проводник, молодой человек в очках. Он принес зеленую бутылку вина, запечатанную воском, пару бокалов и закуску к вину: сыр. Парень вышел, поклонившись, оставив бутылку и блюдо. Ноэлль не решалась взяться за еду, но Перуэр написала очередную записку: «В Фонтейне так принято. Неприлично будет отказаться от угощений». Арлекино, протянув записку, ждала реакции. Она видела, что Двенадцатая больше хотя бы не дрожит, что для Четвертой было большим успехом. Увидев положительную реакцию девушки, Арлекино, откупорив пробку когтем, разлила вино по бокалам. Из них тут же раздался аромат, подобный сумерской настойке Дотторе, только аромат этот был… виноградным, причём отличным от мондштадтского вина. Ноэлль никогда до этого не пила, но она видела, как пьют другие на ее родине – залпом. Чаще всего – прямо из бутылки. И она решила, что так будет правильно. Пока Арлекино рассматривала тёмно-красную жидкость в бокале, элегантно держа его когтями и помешивая… Соппортато просто употребила всё в один глоток, поставила бокал на стол, чуть не с грохотом и закусила сыром. Двенадцатая решила, что сейчас-то её казнят, ибо страх не ушёл, он лишь был замаскирован маской самоуверенности, которую иногда надевала девушка. Она решила проверить, кто Арлекино на самом деле – палач, который притворяется девушкой, или девушка, которая притворяется палачом. Именно поэтому она не старалась воспроизводить манеры Четвертой, да и к тому же – она просто перегорела по пути сюда, увидев во сне свою смерть. Арлекино, увидев поведение своей коллеги… лишь сделала небольшой глоток, слегка откусила сыр и принялась писать следующую, неизвестно какую по счету, записку: «Это вино – крепкое, будь с ним аккуратнее». Соппортато решилась наконец подать голос. Впервые сначала поездки. — Госпожа… вы… вы правда не собирались меня казнить? Перуэр лишь утвердительно кивнула. — То есть я зря пугалась? Перуэр кивнула снова. — А те слова… ну про медь в уши. Это правда Глаз Порчи? Перуэр кивнула вновь, слегка раздражившись, поскольку эта тема была для нее больной. Ноэлль до конца не была уверена, правду ли говорит Арлекино, но страх, который преследовал девушку ночью, хотя бы немного отступил. Тем временем Четвертая снова делала запись. «Те слова, сказанные мной ночью, были сказаны лишь потому, что мне было, во-первых, скучно. А во-вторых, потому что я потеряла контроль, как и тогда на совещании, когда кричала. Если я начну говорить - ты будешь слышать лишь обещания пыток или казни. Если же я зла… Ты уже слышала все на совещании. Я не собираюсь ничего делать с Фуриной. Да и, если честно, шансов у меня – нет, ибо она, все-таки, Архонт. С людьми, которые знают меня достаточно давно, я записками не общаюсь.» Прочитав текст письма, Ноэлль облегченно вздохнула. Уж слишком много деталей указывали на то, намерения Арлекино не соответствуют ее речи. Но когти все еще напрягали девушку, хотя она не подавала виду. Перуэр, почувствовав, что напряжение, кажется, спадает, предложила коллеге второй бокал, просто протянув бутылку. Соппортато, из вежливости, не отказалась. В этот раз Ноэлль пила медленнее и закусывала, стараясь подражать Четвертой и следуя предупреждению. Но это, кажется, не особо помогало – девушка уже начала пъянеть. — А почему… почему у Вас накидка белая, а у меня – черная? — бесцеремонно спросила Двенадцатая. Перуэр… решила-таки что-то сказать. — Твоя грязная тряпка, Соппортато, пропахла потом и желчью тех, кто всю жизнь лижет сапоги чужих господ, — голос Арлекино зазвучал тихо, вкрадчиво, почти ласково. — Я бы вырвала из неё каждую нить и заставила тебя проглотить их одну за другой, чтобы ты почувствовала вкус собственного ничтожества. Но твоя жалкая шкура нужна Царице живой — видимо для того, чтобы подтирать лужи в её новой резиденции. А моя накидка… каждое её волокно пропитано криками тех, кто осмелился перечить воле Архонта. Это знак того, что я — секира, палач и судья, а ты — просто метла, которой мы выметаем мусор из дворца перед тем, как сесть за стол. От этих слов у Ноэлль, кажется, завяли уши. Но она все-таки решилась уточнить о смысле, вспомнив о записках. И Перуэр ответила бумажкой. «Твоя чёрная накидка — форма дворцовой прислуги с вышитыми гербами. Моя белая - отличительный знак Предвестника. Не задавай глупых вопросов, а просто смотри, в чем ходит прислуга. У них такие же накидки.» — Аааа… то есть, за равную вы меня не считаете, да? — второй допитый бокал совсем убрал тормоза страха, которые останавливали Предвестника от тех самых глупых вопросов. Арлекино медленно повернула голову. Кресты в глазах блеснули в тусклом свете вагона, и она заговорила. Голос был мягким, почти нежным, каким говорят с обречёнными. Она слегка улыбнулась - одними уголками губ. — Я сейчас содрала бы с тебя кожу и повесила её сушиться на крышу этого поезда, чтобы ты до конца дней смотрела, как твоя собственная плоть треплется на ветру, — голос её был спокоен, почти ласков. — Но зачем мне заниматься таким трудоёмким ремеслом с тем, кто прошлой ночью рыдал на соседней полке, как брошенный щенок? Ты тряслась, ждала казни, а я… я просто занималась своими делами. Равный так себя не ведёт. Арлекино, ответив, отвернулась к окну, сдирая когтем засохший воск на бутылке, а Ноэлль, тем временем, прочувствовала вкус вина, и не особо слушала, что говорит Арлекино. Девушка наливала уже третий бокал. Кажется… она даже поняла, почему Барбатос иногда просыпался в грязи. Четвертая, которая предупреждала коллегу, смотрела на это… но не осуждала. Кажется, ей даже было интересно, что будет дальше. Опустошив третий бокал, Соппортато выдала то, чего даже Арлекино не ожидала – она начала… ныть. — Я… восемь лет… искала котов… и котов, и еще кого – то. Я думала, меня за это… примут… ик… а меня… не приняли, — говорила Ноэлль. — Маргарита… ты бы знала, какая она хорошая, на самом деле… Не то что Джинн… Перуэр пыталась вставить слово, но Ноэлль не давала ей сказать ничего своим словесным потоком. — Я тренировалась… иногда… а потом Джинн попросила помочь по мелочи. И ВСЕ! — Двенадцатая ударила кулаком по столу так, что он чуть не развалился. Арлекино обомлела, но не стала ничего делать. В ее присутствии еще никто не ныл. Обычно все шарахались по углам. Она хотела было написать записку или что-то сказать, но вместо этого Перуэр лишь облокотилась на стол, с любопытством слушая, что же пьяная Соппортато выдаст дальше. — Вот ты… скажи мне… зачем я вообще хотела в рыцари??? Арлекино лишь пожала плечами. — А вот и я не знаю… честно… вроде это… мечта была… или нет. Я же дверь в кабинет выбила… не от того, что в рыцари того сборщика приняли… может от того, что достало меня, что мной пользуются и не замечают. Или нет… я не знаю. Перуэр все же решилась написать своей коллеге кое-что. «Ты зачем мне это все рассказываешь?» - она передала записку, которую Ноэлль прочитала, похоже, не особо понимая ее содержание. — Зачем? А кто еще расскажет… как восемь лет котов искать… и рыцарем… быть. Или… не быть? Я… запуталась, кажется. Вот… кот этот… черный. Он за полгода… несколько раз терялся… Ну почему Маргарита такая невнимательная… К концу третьей бутылки Ноэлль окончательно развезло. Она даже говорила с трудом. Вспоминала и про Зандика, и про Тарталью, и про Портоса с его списками, и про Царицу. Арлекино лишь сидела, иногда вставляя пару слов, которые Двенадцатая не слушала. В конце концов она просто отключилась и легла на полку, заснув. До Кур Де Фонтейна оставалось около шести часов пути.