Акт II. Глава 8

В подсобке дворцовой кухни стоял плотный, почти осязаемый букет ароматов. Здесь смешивался дешевый табак из Натлана, который тайком провозили контрабандой через границу, и запах лежалой картошки, которую должны были перебрать ещё неделю назад. В тесной комнатушке едва помещались старый, продавленный диван и деревянный столик, на котором вместо пепельницы сиротливо стояла консервная банка. В этом уютном царстве безделья собрались те, кто всегда находил повод не работать, называя это коротким перекуром. Надя, повариха с двадцатилетним стажем, с наслаждением затянулась сигаретой и выпустила облако дыма в закопченный потолок. Справа, опершись плечом о подоконник, сидел Миша — грузчик, который умудрялся прятаться на кухне при каждой поставке провизии во дворец. Слева, на табурете, сидела Оля, мойщица посуды: она нервно перебирала пуговицы на своём фартуке. — Ну, — Надя выпустила ещё одно кольцо дыма, — Что слышно? — Соппортато уехала, — первым подал голос Миша. — Вчера ночью. С Арлекино. Оля вздрогнула, и пуговица отскочила, покатившись по полу. — В смысле, уехала? Насовсем? — А кто ж её знает. Говорят, в Фонтейн. Арлекино приехала, и они вместе на вокзал укатили. Двенадцатая бесстрашная вроде, совсем тормозов нет, раз к Царице с криками приходит. Я сам слышал. — Арлекино… это та, которая из стен выходит? — тихо спросила Оля, машинально оторвав вторую пуговицу. — А других у нас нет, — усмехнулся Миша. — Одна из стен выходит, а вторая их ломает. Надя затушила сигарету уверенным, театральным жестом, даже не докурив до половины. — Слышали про Влада? — спросила она, понизив голос. Миша насторожился: — Влада? Который охранник в банке? — Он самый. Помните, когда наша Соппортато в Ли Юэ ездила, зачем-то в банк заходила? — Надя многозначительно помолчала. — С того дня Влад пропал. То есть совсем. Говорят, что его за пьянку уволили. — Влад? За пьянку? — Миша усмехнулся. — Да он трезвенником был же. Ну, когда он еще кучером здесь работал. — Вот и я о том, — кивнула Надя. — Что-то не сходится. Оля побледнела, а руки её замерли на фартуке. — Может, она ему просто пригрозила? — предположил Миша. — Хорошо, если просто пригрозила, — Надя махнула рукой. — Тарталью в стену вон отправила. Помните? Стена в трещинах была пару дней, пока не заделали. И дверь в лабораторию Дотторе сломала. Стальную. Вы сами знаете, он тот еще… учёный. И ведь не трогает её. — А почему ж он её не трогает? Я видела, что она сама к нему в лабу пришла однажды. Ты ж говорила уже что-то по этой теме… — она щёлкнула пальцами, пытаясь вспомнить. — Ладно, напомни, что там было… Надя выдержала драматическую паузу, окинув собеседников самым убедительным из возможных тоном. — Ученица она ему, говорю же. Иначе и быть не может. У него ж сестра была, вот и выращивает себе её копию, точно вам говорю. Оля побледнела ещё сильнее. — А если она вернётся? Ну… Соппортато. Из Фонтейна когда вернётся, что делать будем? — Посмотрим, — Миша пожал плечами, стараясь казаться беззаботным. — Но лучше поосторожнее быть. Я так считаю. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь равномерным тиканьем настенных часов. Где-то в коридоре грохнула тележка, и чей-то голос выругался крепким матом. — Ладно, — Надя встала, одёрнула фартук. — Перекур окончен. Работать надо, ибо скоро обед. Когда Оля уже слезла с табурета, и троица бездельников решила приступить к работе, она решилась задать вопрос, который висел в воздухе с самого начала этой странной беседы. — А она что, злая? — спросила девушка, направляясь к двери. — Она спокойная, — ответил Миша, тут же себя поправив: — Относительно спокойная. Вот это и страшно. Ты никогда не знаешь, когда она сорвётся. Тарталья — дурак, но добрый. От Дотторе тоже понятно, чего ожидать. А эта… молчит, улыбается, а потом — дверь в щепки. Или стена. Надя уже взялась за ручку двери, когда Оля вдруг остановилась. — Надь… — А? — А это всё… ну то, что ты рассказываешь. Это всё точно правда? Надя обернулась, и её глаза на мгновение хитро блеснули. — Девочка. Я тут двадцать лет работаю, а не как ты – две недели. Я тут про всех всё знаю, и знаю столько, что у тебя волосы поседеют. Да и зачем мне врать то, сама подумай? — Незачем, наверное… — Ну вот и всё. Ладно… работать надо. Они вышли в коридор, насквозь пропитанный кухонными запахами, оставив после себя лишь облака дыма и истории, которые, несомненно, будут пересказаны завтра с новыми, ещё более жуткими подробностями. Тем временем в Кур Де Фонтейне состав прибыл на вокзал. Колёса пронзительно завизжали, и облако пара окутало перрон. Арлекино, надев накидку и закинув сумку на плечо, готовилась к выходу. Сумка со шторами и книжками была закинута на одно плечо. Другой рукой она поправила воротник фрака. Ноэлль, которая за шесть часов после трёх бутылок креплёного вина так и не протрезвела, мирно спала на своей полке. Иногда она что-то бормотала во сне, иногда всхлипывала, но просыпаться категорически отказывалась. Перуэр разбудила её той же тряской за плечо, что и на границе. Ноэлль замычала, отмахнулась и попыталась перевернуться на другой бок. — Вставай, — голос Четвёртой был тихим, но в нём слышался металл раздражения. — Мне и тут хорошо… — пробормотала Двенадцатая, не открывая глаз. — Издеваешься? — Арлекино наклонилась ближе. — Вставай. — Неа… Тогда Четвёртая, недолго думая, взяла её за руку и буквально поволокла пьяную коллегу к выходу. Волоком — потому что ноги предвестника подкашивались, а собственного желания двигаться не было совершенно. — Я… сама… — попыталась сопротивляться девушка, но в конце концов она повисла на руке Арлекино. — Молчи, — отрезала Перуэр, неся её по коридору. Когда они появились на перроне, местные провожатые и встречающие уставились на них с откровенным любопытством. Арлекино в Фонтейне видели часто — она была своей, почти родной. Но Арлекино, которая на плече несёт девушку, еле перебирающую ногами, — это было зрелище необычное. Кто-то цокал языком, сетуя, что Предвестники уже не те пошли. Кто-то жалел бедную девушку, думая, что Четвёртая её измучила пытками, — ровно до тех пор, пока не слышали пьяный скулёж невысокой девушки, которая теперь пыталась обнять своего палача. — Прости… меня… — бубнила Соппортато себе под нос, уткнувшись носом в плечо Четвертой. — Ты такая… хорошая… как жаль, что ты меня убьёшь… Арлекино, не сбавляя шага и даже не глядя на пьяную ношу, ответила тем же ласково-ледяным тоном, каким обещала сварить Двенадцатую в крови. — Замолчи, или я вырву твой язык и привяжу его к хвосту этого поезда, чтобы ты до самого дворца причитала ему в такт колёсам. Ты нужна мне живой. Пока что. Если упадёшь, и придётся нести тебя волоком — тогда точно убью, но уже от стыда, что такой позор несу по родным улицам. Предвестник, кажется, не расслышала угрозы — или же они стали для неё уже привычным фоном. Она лишь счастливо икнула и тут же попыталась обнять Арлекино за талию, чуть не свалившись с плеча. Четвёртая молча, но без особой нежности, подхватила её поудобнее и понесла к выходу. На небольшой площади перед вокзалом бил необычный фонтан, если его можно так назвать. А рядом с фонтаном, застыв в ожидании, стоял автомобиль. Единственный автомобиль в этой части Тейвата. — Рад вас видеть в добром здравии, Отец, — произнёс немолодой мужчина в шляпе-котелке и тёмном костюме. Он учтиво приподнял шляпу, потом кивнул на донельзя пьяную девушку, — Кто это с вами? — Никто, — ответила Перуэр, открыв дверь паровой машины, кинув Двенадцатую на задний ряд, а затем ее захлопнув. Водитель Эдмонд, бывший машинист поезда и воспитанник Дома Очага, уже много лет верно служил Отцу. Когда-то, ещё молодым, он занимался делами приюта, но сейчас… он оказывал Арлекино одну услугу. — Минут двадцать придется ждать, пока котел снова прогреется. Иначе никуда не поедем. Эта рухлядь по-другому не может, сами знаете. Паровая карета, вернее автомобиль от «фирмы» Добль, была шедевром. Показательным примером того, как нужно осваивать государственные гранты на перспективные разработки. Именно из-за этого изделия — нелепого, грохочущего и вечно перегревающегося — Нёвиллет перестал выдавать деньги на развитие автомобильной промышленности. С тех пор других машин не появилось. А эта — доживала свой век в единственном экземпляре, пугая прохожих и изредка перевозя предвестников. Арлекино, уже уставшая ждать, дала своему работнику лишь один краткий указ. — Поехали, пока я не вживила твои ноги в педали этой колесницы смерти. — Слушаюсь. Как обычно, в Дом Очага? — Да. Котел к тому моменту прогрелся. Водитель провернул ключ в замке зажигания, дёрнул за какой-то рычаг — и машину мгновенно обволокло клубами пара и запахом испаряющегося спирта. По кузову пошла такая вибрация, что Ноэлль, снова заснувшая на заднем ряду, проснулась с криком: ей показалось, что началась война. — Тише, — бросила Арлекино, даже не обернувшись. Машина тронулась. Ехала она медленно, но издавала при этом такие звуки, будто внутри одновременно работали кузница, артиллерия и очень расстроенный оркестр, что неудивительно, ведь сделана она была из паровозных запчастей на том же заводе, где, собственно, и делали паровозы. Путь до приюта был недолгим — всего около часа езды. Но для Ноэлль, которую укачивало и которая периодически просыпалась от очередного грохота, эта дорога превратилась в бесконечный кошмар. Хуже всего было то, что котёл паровой машины не имел клапана для экстренного сброса давления — и в любой момент мог взорваться. На горизонте наконец показались знакомые для Арлекино очертания Дома Очага — старинного, но ухоженного здания, окружённого низкой каменной оградой. Афанасий лихо, насколько это слово применимо к паровой повозке, затормозил у ворот, выпустив последнее облако пара. — Приехали, — объявил он. Перуэр вышла, поправила накидку и бесцеремонно вытащила Двенадцатую из салона, поставив её на ноги. Соппортато тут же чуть не упала, но Четвёртая подхватила её за локоть. — Сумку не забудьте, — сказал Эдмонд, уже доставая багаж. — Жди, — бросила Арлекино водителю и, не оглядываясь, потащила свою, еле стоящую на ногах коллегу, к дверям. Ноэлль, которая в полузабытьи уже не понимала, где находится, доверчиво побрела следом. Прошло несколько часов — Я ничего не понимаю! Как ты это делаешь? — Фремине. Это простейшая лиминальная магия. Как у шабаша, только проще. Ты десятилетиями ничего понять не можешь… — Карта была там. Теперь – у меня в кармане. Как? — Все просто. — Нет. Все сложно. У нас опять подвал затопило. Опять мне под воду лезть, чтобы трубы переварить, потому что Перуэр обещала оторвать мне голову, если я этого не сделаю, но ты, похоже, сломаешь мой разум раньше! А еще шторы эти повесить надо… — Ой все… — Линетт, ты не забыла, что завтра выступление? — Помню конечно… О, гляди. Проснулась. Ноэлль, лежа на диване в кабинете Дома Очага, приходила в чувство. Диалог трех людей, имен которых она не знала, начал ее пробуждать. Во рту – пустыня. В голове – вязкий мрак. Сейчас ей казалось, что смерть от когтей Арлекино лучше чем то, что она чувствовала сейчас. — Воды… — прохрипела Соппортато, не вставая с дивана, ощущая, что от ее собственных слов по голове прокатились удары кувалдой. — Держи, — сухо бросил парень, опирающийся на трость, протягивая бутылку. — Друзья, работа не ждет. Вы идите, а я… позже подойду. Линетт, одетая в черный двубортный пиджак и белые брюки, встала, прибрав хвост и позвав Фремине. Она вышла из кабинета, не прикрыв за собой дверь. — С добрым утром, Соппортато! — сказал парень и ударил тростью по полу. Звук удара отдался в голове девушки взрывом, от чего та, вздрогнув, выронила запечатанную бутылку с водой. — Меня зовут Лини. Вижу… что вас мучает похмелье. Советую сходить в магазин, купить минералки… — Лини снова ударил тростью по полу, зная, как именно этот звук слышится в голове Ноэлль. — Спасибо… только тише, прошу… — Извините за мою нерасторопность, госпожа, — фокусник достал из кармана пиджака золотые часы, повешенные на цепочке и, открыв крышку, сверился с временем, — Мне уже пора идти, зрители не ждут! Двенадцатая, голова которой раскалывалась, увидела на крышке часов эмблему Фатуи, но значения этому не придала. Лини же… начал идти к выходу из кабинета, вытряхнув из шляпы черного кота и надев ее. Кот тут же выбежал в открытую дверь. Каждый шаг Лини давался ему тяжело, он сильно хромал на правую ногу. Мужчина в белых брюках словно специально вбивал трость в пол, причем делал это как можно громче, будто издеваясь над бедной Ноэлль. Предвестник встала, стараясь не упасть обратно на диван, и подошла к столу, на котором лежала записка, оставленная Арлекино: «Я в Мермонии. Все сделаю сама. Сиди в приюте и никуда не выходи.» — Видимо… она во мне разочаровалась, — подумала про себя девушка, продолжая осматривать кабинет и жадно пить воду. На стене за столом висела мрачная, но красивая картина с пейзажем огромной Алой луны. Картина эта девушку не удивила, в шоке она была от другого. Небольшой рисунок в рамке, стоявшей на столе. — Что за… — еле слышно произнесла Ноэлль. Этот явно очень старый рисунок изображал четверо подростков. Троих она узнала сразу – Лини, Линетт и Фремине. А вот Четвертая. Четвертая была девушкой с розовыми волосами и очень грустным, в отличие от остальных, лицом. Размышления Соппортато были прерваны странным звуком, отражавшимся в голове лезвием бритвы. Посмотрев в угол, она увидела огромного паука-птицееда, который сидел посреди террариума. Увидев питомца, Ноэлль тут же вскрикнула и выбежала из кабинета.