Вернутся к фанфику
III. Le prisonnier
18 апреля 2026, 21:43 Со стороны Александра было исключительным коварством приглашать Юрия на сие представление, хотя коварства того, безусловно, никем не замышлялось. Дух леса, паривший в белоснежном гриме и лёгкой тунике — образ, которым предельно просто очароваться. Вспомнить лучшие строки Байрона, обратить думы к возвышенному. Сегодня же судьба ниспослала Юрию Владимировичу искушение величайшее. Ряды масляных ламп у рампы таинственно теплились дрожащим светом, даря чарующий отсвет, будто лицезреть предстояло совсем не балет, а некую древнюю мистерию.
Из оркестровой ямы вслед за взмахом дирижёрской палочки поплыла тягучая восточная мелодия. Тоскливо завыл гобой, скрипки вплелись в его песнь тонкой вязью. Граф замер истуканом, едва на сцене появился он. Неизменная стать, натянутый носок, глубокая тень на скуле. Ждать пришлось совсем недолго: уж во второй картине. Александр был в черкеске из иссиня чёрного сукна, расшитой серебряным галуном, в высокой папахе, с кинжалом у пояса. Медовой кожи не коснулись белила, а сурьма сделала его глаза огромными, сияющими и исполненными той горячей страсти, что приписывали юношам с Кавказа. Юрий хотел поймать хотя бы мимолётный взгляд в сторону своей ложи, но Александр, как и прежде, отрешённо смотрел в никуда.
Музыка рванула и понеслась. Бубен ударял часто, лихорадочно, демонически, гобой запел дико и пленительно сладко, и Александр пустился вслед за ними. Круг, ещё круг, дробный перестук каблуков, и вдруг прыжок, высокий, невесомый, с поджатыми ногами. В воздухе он успел повернуться, раскинуть руки, и на миг показалось, что он не падает, а летит. И если в прежнем спектакле он явил публике белопёрого голубя, то нынче — ни дать ни взять орёл, что вот-вот бросится на добычу.
Граф упоенно следил за каждым мускулом, что проступал под сукном, когда Александр замирал в прыжке, словно паря. Когда он кружился, длинные полы черкески взлетали, открывая на миг ноги в облегающем чёрном трико. Юрий видел, как напрягаются икры, как перекатывается мышца над коленом, и от этого зрелища у него пересыхало во рту, как у путника посреди пустыни. Он ловил себя на том, что следит за этим с жадностью голодного пса, за которую тотчас становилось стыдно. Стыд, впрочем, ничуть не мешал ему продолжать — граф отличался завидной последовательностью в дурных наклонностях.
Таков Александр в своей подлинной красе. Не тот казеннокоштный Уваров, что мял картуз на скамейке и огрызался с хлёсткостью эпиграммы. Свободный, сильный, принадлежащий лишь музыке. Словно не плотью был он сейчас, а струной, по которой ударил незримый смычок. Этого Александра графу не купить, не уговорить, не дождаться под дождём. Этот Александр есть и будет существовать безотносительно к присутствию Юрия.
Музыка стихла так же внезапно, как началась. Александр замер в последней позе: рука вздёрнута, голова откинута, грудь открыта нараспашку. Стан вздымался широко, лицо взмокло, и граф от этого зрелища испытывал гамму разнородных ощущений, ни одно из которых, пожалуй, не подлежало огласке в приличном обществе. Одна мысль о капле пота, что непременно стечёт по ложбинке груди, которую Юрий углядел ещё у парадной, вынуждала его сжимать подлокотник так, будто его тело истязали мыслимыми и немыслимыми экзекуциями.
Кто-то рядом закашлялся, кто-то захлопал. По сторонам зашелестели веерами и зашептались. Не будь дурак, граф не стал занимать свою ложу, а купил билет в партер. Поступил он так с намерением совершенно очевидным и далёким от какого-либо благородства: он всё ещё с превеликим усердием избегал компании своих товарищей. От стыда в большей степени и в меньшей мере оттого, что в нынешнем расположении духа он вполне мог вызвать на дуэль за любой скабрёз в адрес танцовщика Уварова. И стрелять отнюдь не в воздух.
Кроме того, Савва, опасный человек, дружба с которым напоминала союз с прирученным тигром, имел привычку заглядываться на тех, к кому проявляли интерес его товарищи. Михаил в ответ дул губы и скандалил, а вот Юрий до своих интрижек ревнив не был. Его это исключительно забавило, как хорошая карточная партия: посоревноваться, кто ловчее.
Вряд ли бы Александра впечатлила бравада, с которой неизменно действовал Савва, но в нём всегда таилось нечто неземное, манящее, то, что хотелось попробовать на зубок, даже если то означало неминуемую гибель после. Нечто в прищуре его раскосых глаз или в ямке купидона. Или в том, как человек чарующей красоты выглядит в мундире, что кричит о его выслуге и статусе самым нескромным образом. И не приведи господь повстречать Савву на балу. За мазурку с ним можно было отдать полжизни.
Те же светские барышни, что боялись наступить Савве Павловичу на ногу во время вальса, Михаила Сергеевича находили исключительно неуклюжим, а манеры его — несносными. Зато до сих любезностей не было никакого дела цыганкам. Они не читали тех книг, коими Мишель был занят дни напролёт, но его знания имели и прикладной характер. И, потряхивая плечами под удары бубна да кружась, они всегда глядели на него и улыбались слаще, чем прочим.
Что до Юрия… Что ж, он был порывист и настырен, и в том, пожалуй, было его главное очарование. Обезоруживавший своей настойчивостью, граф был столь порочен, сколь и щедр, и теперь это делало его, вероятно, наиболее неприятной персоной в глаза Александра из троицы пройдох в ложе Оболонских. Он был бы рад не сравнивать себя с остальными и не глядеть на всю собравшуюся публику, как на соперников, но чувство, что без преувеличений любой проходимец был бы Александру менее отвратителен, чем он, не покидало Юрия, пока на сцене вновь не появился он, в ансамбле.
Граф не имел привычки следить за либретто, заглядывая либо в соседние ложи, либо следя за приглянувшимися ножками на сцене. Теперь же у его невежества был иной резон: пока главные герои балета, тот самый кавказский пленник и черкешенка, кружились в тоскливом танце обречённой любви, он вглядывался в кордебалет так пристально, что слух притупился, а мысли померкли.
Александр сидел в глубине сцены, прислонившись спиной к бутафорскому камню. Рядом с ним расположилась молодая черкешенка. В длинной юбке, тонкая, с тяжёлой чёрной косой, переброшенной через плечо. Она протянула ему кувшин. Александр взял его и, глядя прямо ей в глаза, сделал глоток. Даже не глядя в лорнет, Юрий был готов поклясться, что взор Александра потеплел. Девушка легко улыбнулась, приняв кувшин обратно, и он ответил ей тем же. Вероятно, они повторяют этот жест уж как сотый раз, но это ничуть не утешало. Затем черкешенка села рядом с Александром, устроившись у него на плече, и коса её упала на рукав черкески. Так они и сидели, пока на авансцене разворачивалась высокопарная трагедия. Порой их губы шевелились, и Александр щурился от очередной мягкой улыбки.
Смотря на это, Юрий не мог ни выдохнуть, ни вдохнуть. Ей позволено было сидеть рядом. Улыбаться ему, и он улыбался в ответ. Касаться его плеча с теплотой и непринуждённостью. Ей не нужно было сочинять предлогов, добиваться расположения, мучиться, она просто была там, рядом с ним, и принимала это как должное.
С завершением сцены поднялся вихрь аплодисментов. Граф же не пошевелился, сделавшись крайне неуместным для партера мраморным акротерием. Остаток балета, не озарённый присутствием Александра, прошёл как в тумане. Всё, о чём Юрий мог мыслить — о той девице с толстой косой. Верно, шиньон.
Он удержался от искушения опрокинуть рюмку коньяка в буфете, дождался финального поклона и поспешил к чёрному ходу. К которому, к собственному неудовольствию, знал дорогу чрезвычайно хорошо, отсиживая порой спектакли исключительно ради приличия, чтобы в самый неподходящий момент не услышать вопрос, отчего ж его ложа сегодня пустовала.
Ночь стояла сырая и мглистая. У чёрного хода толклись человек десять, не меньше, высокородных и не очень. Кто-то курил, кто-то переминался с ноги на ногу, делая вид, что проходил мимо и остановился по чистой случайности. Будто в Петербурге нашлась хотя бы одна случайность, способная свести дюжину господ в один час в таком неприглядном месте. В свете тщедушного фонаря пуговицы мундиров поблескивали, как ордена, и все глаза были устремлены на одну дверь.
Юрий надвинул цилиндр на самые брови. В нём и с трубкой в зубах он был неотличим от дюжины других господ с букетами в руках и надеждой в сердце. Закурив, граф повёл плечами и оторопел: в театре он и не приметил, как взмок от напряжения. Меж тем, рубашка прилипла к спине, а под мышками теперь неприятно холодило.
Довольно скоро, прежде артисток, имевших пренеприятную манеру сбиваться в группки, в гордом одиночестве вышел Александр. Стряхнувший с себя личину небожителя, во всё той же мышиной шинели, во второпях нахлобученном картузе и с тощим портфелем в руке, таким, какие носят студенты и мелкие чиновники. Он оглядел толпу мельком, без явного интереса, но глаза его быстро отыскали Юрия, стоявшего поодаль. Всякая ревность вмиг покинула графа, словно её и не случалось. Ну какая черкешенка, право. Если вот он, направил стопы к нему и ни к кому более.
— Вам нездоровится? — спросил Александр, подойдя. — Вы бледны.
— Добрый вечер, — по-светски собранно ответил Юрий, но тут же позволил себе глупость. — Должно быть, коньяк в вашем буфете крепкий.
— И вам добрый…
— Позволите проводить?
— Здесь всего пара шагов. Пройдёмся до набережной. Там и распрощаемся.
Юрий кивнул, боясь вымолвить лишнее и спугнуть донельзя хрупкую уступку.
— Что ж, — Александр стянул губы в вежливой улыбке и развернулся на каблуках в сторону канала. — Как вы находите представление?
Граф следовал за ним всего в нескольких вершках, чувствуя запах резкий камфоры и пота, которым он не мог насытиться. Эссенция всех его бед, не иначе.
— Либретто или ваш…
— Оставьте кокетство, прошу вас. Я сыт этим по горло.
— Я не кокетничаю. Я действительно смятён.
Александр остановился так внезапно, что Юрий едва не наскочил на него, затем обернулся, и в его глазах, с которых была не до конца смыта сурьма, зародилась искра неясной природы.
— Смятены? — переспросил он тихо. — Вы?
— Я. Вы — человек из другого теста, подневольный. Но я… я не привык быть тем, кого мучат.
— Чем же я вас мучу? — бровь Александра изогнулась.
— Я не знаю, как называются эти ваши… подскоки, — развёл руки граф с некоторым раздражением. Что ж опять ничего не ладится в их беседе.
— Очень жаль. Это единственный французский, на котором я изъясняюсь, — ответив колкостью, он перехватил портфель другой рукой.
Граф шумно выдохнул.
— Послушайте. Я себе могилу рою, но… сегодня вы впечатлили меня тем, от чего я бы хотел избавиться, глядя на вас.
— Говорите проще. Я ведь попросил вас. Избавьте от светских увёрток.
— Во мне голая баба меньше похабства пробудит, чем эти ваши... пляски! — выпалил Юрий и стукнул тростью. — Я из кожи вон лезу в попытках убедить себя и вас следом, что не в том причина моего столь страстного интереса. И чем больше я стараюсь сказаться достойным вашего внимания, тем больше в этом сомневаюсь, — граф порывисто освободил шейный платок, будь он неладен.
Александр провёл взглядом по трости из светлого дерева.
— Вы совершенно не умеете обращаться с честностью, граф, — застенчиво улыбнувшись, сказал он и зашагал дальше.
— Что это значит? — бросившись следом и едва не выронив трость, вскрикнул Юрий.
— То и значит. Вы книгу принесли?
— Я… оставил в экипаже. Простите. Простите! Передам швейцару.
— Что уж теперь.
До набережной они дошли в молчании под дальний стук копыт и плеск воды. Юрий глядел на абрис фигуры Александра и жалел обо всём сказанном, чего уже нельзя было воротить, но в то же время грел в душе подаренную ему скромную улыбку. Александр же… заразился тем самым злополучным смятением.
Он остановился напротив переулка, в тени которого крылось общежитие. Глянул на воду и рассеянно бросил:
— Завтра у меня своего рода выходной. Только репетиция вечерняя перед спектаклем. Я не смогу быть в саду к условленному часу. А днём там слишком людно.
— Спасибо, что сообщили, — с нескрываемой досадой поспешил ответить Юрий.
— Смогу отоспаться… Такое нечасто бывает.
— Благая весть.
Слова и жесты погрязли в несмелости. Разумеется, граф знал с десяток мест, где бы они могли отзавтракать. А если б Александр застеснялся своей шинели, он бы послал за ним извозчика и велел накрыть на две персоны. В малой столовой, в парадной, да где угодно. Но всё это не имело никакого смысла после того, как он самолично расписался в своём влечении. С таким мужчиной он не захочет делить ни стола, ни экипажа. Послал бы хоть коробку заварных пирожных, ничтожное утешение, да не знает, едят ли их балетные. Быть может, они на одном святом духе живут, кто их разберёт.
— Я зябнуть начинаю, граф. Пойду уж.
— Постойте. Вы ведь… не просто так это сказали? Про выходной?
— Нет... К слову пришлось. А то мы молчим с вами, а это страшно неловко, аж кошки на душе скребут, — он сам не знал, зачем соврал, но наитие подсказало поступить именно так.
Юрий кивнул, задержавшись взглядом на потёртом замке на портфеле. В руках Александра даже вынужденная прижимистость обретала оттенок необыкновенно романтический.
— Простите. Я снова возьму на себя лишнее. Но я хочу, чтобы вы знали … в моей досягаемости многое. То вам и так известно. Но я бы хотел поделиться этим с вами. Вы усердно трудитесь, творите искусство, честолюбивы как немногие. Вы этого заслуживаете больше, чем я, право слово. Я вовсе не хороший человек. Поверьте, я не питаю иллюзий на этот счёт. Это не выгораживает никоим образом моего низменного чувства к вам, но, уверяю вас, они сосуществуют.
Он говорил и не верил, что произносит это вслух. Слова, его самые верные союзники, складывались теперь сбивчиво, но остановить себя он уже не мог, словно с души сходила лавина, с самой её вершины.
— Я… учту. Спасибо.
— Через четверть часа книга будет у вас. Я позволил себе подчеркнуть одну строку. Хотите — верьте, хотите — нет, но она мне вспомнилась, когда я увидал вашего духа леса. Обмолвился о ней товарищам, а теперь, признаться, жалею, что обронил сокровенное так беспечно.
Александр потупил взгляд. Наверняка то обычная графская уловка. Чего он не знал, так это того, что Юрий хранил афишку с того вечера и спрятал в кармане фрака сегодняшнюю. А вчера подобрал цыплячье-жёлтый липовый листок, пока шёл по аллее к повозке, и спрятал меж страниц дневника. Сам не знал, отчего к нему подступила такая сентиментальность. Или же то было чистой воды наваждение и стремление обладать чем-то, имевшим способность напоминать об Александре.
— Что вы будете танцевать? Я имею в виду… спектакль завтра.
— А вам важно?
— Ничуть, — тотчас ответил Юрий, пряча дурашливую улыбку. — Знаете, мне подумалось, что это несколько подло со стороны судьбы по отношению к вам. Вы ведь никуда не исчезнете, как бы я ни напортачил. Я всегда смогу найти вас на сцене.
Подняв взгляд, Александр переложил портфель под мышку и прижал локоть к боку. Видать, мёрз. У воды всегда особо зябко.
— Я пойду, граф.
— Берегите себя, Александр.
— Доброй ночи.
Он пошёл, не оглядываясь. Юрий смотрел ему вслед. На мышиную шинель, на картуз, на видавший виды портфель. Какой разительный и несправедливый контраст с его сценическим костюмом, роскошным в своей простоте и изяществе. Нестерпимо хотелось побежать за ним, догнать, сказать что-то ещё, да он и без того обрушил на Александра сверх всякой меры. Так граф и простоял, пока фигура не скрылась за поворотом.
Доковыляв до своей комнаты, Александр скинул сапоги, повесил шинель на гвоздь, оставил портфель у входа и тут же рухнул на постель. Койка, стол, табурет — вот и всё убранство, и то добро сплошь казённое. Когда ни загляни, здесь всегда пахнет сыростью, камфорой и чужим табаком из дверной щели.
Ноги гудели невыносимо, поясница ныла. Он закинул руки за голову и почувствовал, как потянуло под мышками, следом в шее и лопатках. Значит, потрудился на славу и всё оставил на сцене, не смалодушничал. Хотел было хлебнуть воды, да так и не смог подняться с кровати, пока в дверь не постучали настойчиво, но не слишком громко, страшась перебудить соседей.
На пороге стоял швейцар, явно чем-то недовольный. Сунул ему в руки книгу в сафьяновом переплете, тиснённую золотом. Александр взял её не глядя, закрыл дверь и только тогда посмотрел на корешок. Байрон. В переводе. Из книги торчал острый уголок записки. Вопреки желанию отгородиться от графа, он вытянул её и поднёс к свече.
«У вас мало свободного времени, но больше всего на свете я мечтаю на него посягнуть».
Александр глядел на эти слова и не знал, что и думать. Хотелось разорвать записку в клочья, выкинуть этот день и эту сцену на набережной в корзину для сора и больше никогда не вспоминать. Но рука не поднялась. Он сунул записку обратно в книгу, захлопнул её и отодвинул на край стола, к охапке мирно увядавших багряных роз, чтобы поскорее оставить эти мысли в стороне.
Потушив свечу, он лёг на спину, глядя в потолок. В лунном свете, мутно продиравшемся через облака, комната казалась ещё меньше, почти тюремной камерой. За стеной зычно захрапели. Александр изо всех сил пытался не думать о графе. Перебирал в голове изъяны своих партий: недотянутая нога в жете, смазанное, на его взгляд, завершение пируэта, фальшивая улыбка Оленьке в благодарность за кувшин. Но мысли неминуемо возвращались на набережную, к сбивчивому графскому голосу, к словам, которых он совсем не ждал услышать в свой адрес: «Я не привык быть тем, кого мучат».
Глупость несусветная. Он граф, кто ж его посмеет мучить? Сам он себя мучит. И Александра заодно.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!