Вернутся к фанфику

IV. La nuit blanche

24 апреля 2026, 20:43
      По привычке Александр проснулся рано. Умылся ледяной водой, сделал утренние экзерсисы, потянулся с некоторым наслаждением от самоистязания, поминая нечистого вполголоса, но терпеливо снося боль. Он уже и не помнил себя без неё — того гляди ноготь выпадет или сухожилие потянется, и соседка будет делать ему жгучий компресс. Их балетмейстер, случись кому пожаловаться, громогласно окликал класс в просьбе поднять руку тех, у кого ничего не болит. И каждый раз все переглядывались в тишине, не шелохнувшись. Хоть Александр молод и крепок, по осени и по весне тело ноет сильнее, будто просыпается каждая болячка и считает своим непреложным долгом о себе напомнить.        Отзавтракавши в столовой кашей со дна котелка да пирожком, он похвалил стряпню кухарки, снёс вещи прачке, перемолвился с товарищами-фигурантами и пошёл прибирать свой угол, где роскошная корзина роз выглядела неуместнее, чем щербатый крестьянин на императорском балу. И где граф только изволил раздобыть столько цветов? Александр отродясь их не покупал и лишь смутно догадывался, что целковых десять за сие безобразие вполне могло быть отдадено. Почитай, его трёхнедельное жалованье стоит и медленно вянет. Лучше б граф дров преподнёс вязанку, ей-богу. На десять целковых можно приобресть сажени полторы. Всяко больше проку. У самого, поди, печи натоплены так, что хоть в одном крестике ходи.       День был хмур, за окном томилась бледная серая заря. Пока совсем не похолодало, Александр не упускал случая проветрить своё скромное жилище. Отойдя от окна, он глянул на томик на столе. Поддавшись искушению, сел на заправленную постель и стал читать, пока комнату заполонял свежестью осенний воздух.        Когда он добрался до строки, которую Юрий подчеркнул, что-то внутри него похолодело. «Сочетанья праха с божеством, которым ни парить, ни пресмыкаться не суждено». Словно ему, как мертвецу, вспороли грудь и нарочно в ней пошарились, чтоб достать оттуда густое, прельщённое смущение. Быть того не может, чтоб это было первым, о чём граф подумал. Брешет.       Байрон, однако ж, чтением оказался тяжеловесным, замысловатым. Об иные строчки Александр спотыкался, перечитывал снова. Поэма была мудрёнее балетов, что он танцует, но обладала тем же романтическим флёром, за которым, как ему начало казаться, граф скрывал свою непомерную потребность страдать по любому поводу. Особый лад, когда всё донельзя надумано и в то же время вполне достоверно, чтобы не счесть сказкой. Как в авантюрных романах, что он жадно читал в детстве, затаив дыхание. Их сиятельство может продолжать читать о героях, сражающихся в одиночку против всего мира, обсуждать это с другими счастливцами-барами, покуривая трубки за лафитом. А у Александра иная участь: танцевать эти самые сказки для этих самых господ.        Притомившись от стихотворных злоключений Манфреда, он взял в руки записку, дабы воспользоваться ей, как закладкой, и обратил внимание, что на другой стороне тоже были строки, которых вчера он не заметил в свете одинокой свечи. Писано бисерно, видать, впопыхах. Почерк Юрия был далёк от каллиграфического, и буквы вышли пузатенькими, не державшими верного угла наклона.       «Моя кухарка каждую осень делает сливовый пирог, сколько себя помню. Очень вкусный. Я бы был безмерно рад принять вас у себя. Обещаю вести себя исключительно благонамеренно.        Если вам не положено сладкое, то прошу прощения покорнейше. Вряд ли смогу залучить вас на чашку чаю.       Ваш покорнейший слуга, Ю.О.       Проживающий на Большой Морской под нумером 29. Сообщите швейцару свою фамилию, и вас проведут».       — Кто же так записки-то пишет, Юрий Владимирович… — пробормотал Александр и стал одеваться. Чёрт его знает, зачем. Он всё равно намеревался пройтись до репетиции за калачом. А здесь угощают, ещё и в четверти часа скорым шагом. При свете дня и в окружении слуг хотелось верить, что граф и впрямь благонамерен.       Великолепие в особняке Оболонских царило невообразимое. Не всякая сцена в родном театре Александра была так роскошна. Его провели в малую столовую мимо парадной (какое расточение — цельных две столовых!). Пышный обеденный зал располагался в анфиладе, второй комнатой от парадной, и был выдержан в той торжественной манере, что в полной мере отражала состоятельность и безупречный вкус хозяев: высокий сводчатый потолок с лепниной, тяжёлые драпировки на окнах, мебель из морёного дуба и красного дерева. Скатерть на столе с вышитыми по углам вензелями, на буфете, занимавшем всю стену, теснились канделябры, супницы, вазы — всё из серебра, всё с монограммами, всё начищенное до ослепительного блеска.       Над буфетом висел портрет, видать, Владимира Батьковича: те же глаза, те же волосы цвета сырой соломы. По бокам от него виды Италии, купленные во время гран-тура, и несколько охотничьих сцен работы французских мастеров. Ощутив непримиримый прилив неуюта, Александр был несказанно рад миновать эту комнату.       В малой столовой всё обстояло иначе и не сшибало с ног своей суровой чинностью. Посередине стоял круглый стол красного дерева на одной ножке, покрытый скатертью с вышивкой попроще. На нём самовар с фамильным гербом на тулове. Рядом чайный сервиз из севрского фарфора: чашки с блюдцами, молочник, сахарница, вазочки для варенья. Расставлено с безупречной симметрией, от которой хотелось протереть глаза.       Свет еле пробивался через серость облаков, и потому в канделябрах горели свечи, играя отсветами во всём, что способно было блестеть. Здесь пахло воском и тем особенным горько-сладким духом парадных комнат, где всё время натирают, чистят, приводят в порядок, но толком не живут.       Лакей в белых перчатках, которому Александр с великой неохотой отдал свою шинель при входе, бесшумно поправил салфетку на приборе, отодвинул стул ровно настолько, чтобы можно было сесть с достоинством, и замер у двери, готовый к любому распоряжению.       Не находя глазам места, Александр оглядел фарфор, серебро, картины на стенах. Всё здесь было чужим: хрупкость чашек, безмолвная выучка лакея, самовар, в котором отражалось его собственное лицо — смуглое и, пожалуй, особо пригожее от крепкого и спокойного сна.        Только было он расслабил спину, послышалось, как Юрий с кем-то ругался, и его повышенный голос стал стремительно приближаться. Плечи вмиг расправились стрелой, ладони легли на колени, и тогда в дверях появился Юрий. Увидев Александра, он просиял, но на миг замер на пороге, будто боялся, что видение сие тотчас рассеется, сделай он ещё шаг. Затем он всё же прошёл в столовую и сел напротив, откинувшись привычно, по-хозяйски, как сиживал, верно, ещё его дед за этим самым столом.       Когда граф только показался, Александр на мгновение запамятовал, зачем пришёл. На Юрии был домашний халат, не лоснящийся шлафрок, что носят старики у камина, а бухарский шёлк цвета переспелой вишни, расшитый золотом. По подолу, по рукавам, по вороту вилась виноградная лоза — работа искусная, но с налётом варварской роскоши. Халат был перехвачен витым шнуром, и кисти его подрагивали при каждом движении. Ворот тонкой рубашки под ним расстёгнут, из-под широких рукавов халата выглядывали смятые манжеты без запонок. Панталоны тёмные, домашние. На ногах мягкие сафьяновые туфли без задников, расшитые бисером. Граф Оболонский принимал гостя как восточный владыка, и Александр не знал, зазорно ли счесть это нелепым поветрием на всё восточное, что терзало умы аристократии. Ведь граф вполне мог ходить на турка и привезти трофей оттуда.       — Я, должно быть, сплю и вижу самый сладкий сон, — с разнеженной улыбкой проговорил Юрий. — Добрый день, Александр.       — Вы кажетесь ещё бледнее, чем вчера, граф. Позвольте снова осведомиться о вашем здравии.       Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что граф выглядит будто привидение. Багровый цвет, к которому, видимо, он питал особое пристрастие, был призван подчеркивать высокородную бледность, однако сейчас это скорее походило на белила, которыми Александра пудрили перед выходом на сцену.       — Вам не о чем беспокоиться. Но я не спал эту ночь.       — Как? Отчего же?       Александр было подумал, что сказал что-то дурное вчера, чем оскорбил графа, но не припомнил за собой таких оплошностей. Плошал исключительно Юрий.       — Я… боялся, что если усну, меня не станут будить, когда вы придёте. Сколько бы я ни наказывал обратное.       — Ох, граф… — от такого откровения щёки Александра залились лёгким румянцем.       Как нельзя кстати подали тарелки с пирогом. Пах он замечательно. С узорами из теста, посыпанный сахарным песком. После этого Юрий едва заметным жестом отозвал лакея.       Александр не озаботил себя тем, чтобы подглядывать, с какой стороны начнет есть граф и воспользуется ли ножом. Разумеется, он чувствовал себя голью перекатной, которому разве что милостыню просить подле таких особняков. Шутка ли? Его пустили в едва ли не самый богатый дом на этой улице. Но если бы он стал заискивать и корчить из себя юрьево сословие, он бы поступил куда более по-мещански.        — Простите мою бестактность, Александр... — отложив вилку, спросил Юрий. — Вы ведь не разночинец по рождению?       — По прибору признали?        — По нему родимому.        Александр усмехнулся, не прекратив есть. С вилками он встречался нечасто, но не позабыл, как подобает держать их в руках.       — Думал, вы уже навели справки.       — Соблазн был… но незачем вашему имени всплывать в пересудах со словами «им интересовался граф Оболонский».        — Весьма… благородно с вашей стороны. Спасибо. Моя же история ничем не примечательна, сотни таких. Имение продали за долги, отца хватил удар, матушка с сестрой-бесприданницей в провинции. Меня через тётку пристроили в училище. Годом позже уже б не взяли. И вот он я, безродный Сашка Уваров к вашим услугам. Пирогов не помню, но помню, как мы с кухаркой яблоки на нитки нанизывали, чтобы засушить.       — В вас угадывается порода…        — Сочту за комплимент, — бросил он и неожиданно громко клацнул вилкой о фарфор. Как пить дать, в графских кругах за такое подымут на смех.       Краем глаза Александр видел, что Юрий не сводит с него взора. Ни когда отламывает кусочек пирога, ни когда тянется за салфеткой своими по-графски изящными руками. Решив не потакать сему безумию, Александр переиначил ход беседы:       — Я немного вашу книгу почитал. Но знаете, мало что понял. Не потому, что там слова замудрённые. А просто… как его, Манфред? Его заботы такие, вы уж простите, но барские.       — Литература всегда имеет возвышенный штиль, так уж повелось, — пожал плечами Юрий, и складки на его халате переменились, сверкнув вышивкой.       — Я безусловно всё это понимаю. Просто… вот эти балеты, которые я танцую. Они такие глупые порой, знаете, что надо самому выдумать себе иную историю, чтобы противно не было болванчиком скакать. И вот этот ваш Манфред, он будто тоже себе выдумал такую историю. Потому что иначе в жизни поразительно мало смысла. Но от читателя хотят, чтобы он это за чистую монету принял и сострадал самым искренним образом.       Взгляд Юрия затуманился.       — Вы понимаете, о чём я? — Александр взял чашку, но не отпил.       — Да. Бог мой, да. Вы правда незаурядного ума человек.       — Бросьте. Ваша привычка беспрестанно угождать делает вас неприятным.        — Хотел бы я пусто угодничать, — закатив глаза, улыбнулся Юрий.       — Для чего ж ещё вы мне в рот глядите, — Александр резко отставил чашку, и чай выплеснулся на блюдце.       — Мне не составит труда вновь озвучить причину оного действа. Однако, думаю, я сделаю нам всем одолжение, если продолжу об этом молчать.        Чёртов граф. Даже бессонная ночь не отняла у него красноречия.       — Воистину. Передайте мои похвалы кухарке. Вы не обманули, и правда очень вкусно.        Юрий смотрел, как Александр ест: не жадно, сдерживая себя. Рука графа потянулась к колокольчику, но он опустил её.       — Не угодно ли вам забрать себе немного?        — Нет, благодарю. Я нахожу это обременительным.        — Это всего лишь пирог, Александр…       — Продолжите настаивать, я буду вынужден уйти.       — Простите. Не стесняйтесь меня осаждать в таком случае. Я имею… навязчивый нрав, — ложка графа нырнула в вазочку с вареньем. Юрий есть его совершенно не хотел, но полагал, что первым к нему Александр ни за что не притронется.        — Скажите, все это находят очаровательным? Неужели никого это… не душит?       — Ох. Не возьмусь претендовать на истину, однако ж мне кажется, что человек в целом очень жаден до внимания к своей персоне.        — Мне ли, артисту, не знать, — облизнув крошки с губ, ответил Александр и понял, что опрометчиво забылся в этом детском жесте.       — Вы… не обычный артист. Вам не польстить и не выудить из вас взаимную любезность. Думается мне, вас похвалить можно только за то, что вы сами сочтёте хорошим, а в остальном вас в жизни не переубедить.       — Вы рисуете меня непреклонным до полоумия.        — Не имел такого намерения, — Юрий отхлебнул чая без всякого шума. — Я имел в виду, что вы очень строги к себе и не допускаете полутонов.       — Положим, вы правы.        — Спасибо, что подтвердили мои догадки. А что до вашего вопроса... Никому в голову не приходит меня опасаться. Скорее меня видят как подтверждение значимости.       — Раз граф заприметил, значит, я чего-то да стою?        — Именно так.       Хотел бы он знать, подумал об этом Александр хотя бы на мгновение. Наверняка нет.       — Я и без графов знаю, что стою.       — Это похвально. И притягательно, — Юрий улыбнулся, но тут же осёкся. — Не в… плотском смысле. Уверенность подкупает. У вас это особенно видно, когда музыка оканчивается. По глазам, хоть вы никуда особливо и не глядите.       — Я обычно думаю, как бы отдышаться да с ног не свалиться. Не делайте меня страдальцем с неспокойной душой, как в книжке. Разочаруетесь.       — А мне, признаться, страшно как нравится, что что бы я ни сказал, что бы ни подумал, вы тут же даёте узнать, почём фунт лиха. Это занимательно. Поздоровайтесь с моё с одними и теми же раболепными рожами, так тотчас поймёте.       — То бишь, я вам развлечение?       — Что вы делаете на сцене — невероятно. Отчего ж и в беседе вам таким же не быть?       — Это не одно и тоже.       — Безусловно.        — На сцене я хочу, чтобы на меня смотрели.       — А после вы желаете исчезать?       — Я очень не хочу вас обидеть, Юрий Владимирович. Но вы смотрите на меня, как безумец. Да, вот такой вот я диковинный, в чём-то несуразный, в чём-то глупый, за душой у меня ни гроша. И вы, кажется, не меня пытаетесь обмануть. А себя. Ищете поводов для изумления, чуть ли не в ладоши хлопаете. Но я самый обычный человек. Приятно посмотреть на красивое тело, можно и воспылать, я это понимаю. Мне бы тоже балетные нравились бы, не видел бы я их каждый божий день в классе. Но это зрелище, на которое смотрят с шампанским при свечах. И трико так обманчиво ласкает глаз, вам ведь обыкновенно позволяют потом его снять. Но эти наши… беседы. Такая несуразица. Вы лишь волочитесь, чтоб не пришлось друзьям рассказывать, что танцовщик вам не покорился. И мне ужасно не хочется водить вас за нос, ибо рано или поздно вы потеряете терпение. А я успел заметить, что в подобном расположении духа вы способны на безрассудства. И я, признаться, этого больше всего страшусь.       В желании перебить пальцы графа побелели, вцепившись в край скатерти.       — Это всё вздор, Александр. Вы придаете всему неверные оттенки и пишете ими картину, с действительностью имеющую мало общего.       — Объяснитесь.       — Так и быть. Но прежде скажите мне, отчего вы ухаживать за собой не позволяете? Разве ж мы дурно сидим?        — Не дурно…       — Пока вы не смотрели на меня, как на кошель, которым вас можно прихлопнуть, как муху, и пили чай, я был счастливейшим человеком в Петербурге, знаете ли.       — Почему?..       — Если б я знал. И гораздо легче было бы откупиться безделушками, чем платить за это вашими… словами.       — Прошу прощения. Я позволил себе лишнего.       — Всё в порядке, — невинная светская ложь.       — Мне уйти?       — Как сочтёте нужным. Я никого к себе сегодня не жду, и до представления у меня времени полно.       — Я не спешу, — отступился Александр.       — Тогда позвольте мне рассказать о том, как дела обстоят на самом деле.        Он отодвинул стул, встал, прошёл к окну. Недолго простоял к Александру спиной, глядя на ненастное небо, но не видя его. Потом резко обернулся, вернулся к столу и сел, подвинув стул ближе, чем прежде.       — Перво-наперво, я не хотел бы, чтобы вы того знали, но раз уж мы взялись срывать покровы, давайте откровенничать предельно. Я приехал в Летний на следующий же день. Не ждал погоды, замучил камердинера и поехал. Просидел до сумерек. Дома пил коньяк и думал о своих осечках на амурном поприще. И отчего-то мне совсем не хотелось избавляться от этого гложущего чувства. В день после того, как вы помните, вечером шёл ливень. Но я продолжил мучить всех вокруг себя, и мой несчастный извозчик промок до нитки. Всё потому, что я хотел этой встречи. Хотел вас увидеть снова. Сказать что-нибудь такое, чтоб вы обомлели и дали поцеловать себе руку. Однако вы не потеряли рассудок, в отличие от меня, и, разумеется, не явились. И я разозлился страшно. Естественно, вашей вины в том нет, но я винил вас. Вы знаете, кого по вечерам можно найти на Невском. Ну вот я одного такого за руку схватил. Искал похожего на вас.        — Не надо, граф… — жалостливо выдавил Александр.       — Нет уж. Послушайте. Повёз я его в баню, усадил на колени, и мне так тошно от себя стало. Я ведь даже не поехал к вам в двери стучаться, я поехал к проститутам… После такого я заслужил, чтобы вы никогда в саду не появлялись. И всё же вас принесло с солнцем. Я заслужил всех ваших укоров, и даже больше. Вам из меня стоило вытащить не просто слово, а бумагу дарственную, за то, как я поступил с вами в моих мыслях, — он ударил кулаком по столу, но голос его был ровен. — А потом я приехал на вашего чёртового пленника и вспотел, как грешник на исповеди. И с тех пор глаз не сомкнул. Я ужасный человек, не заслуживающий ни одной из ваших подачек. И вы красивы до ужаса, и о трико вашем я не могу не думать. Я не знаю тому имени, но не упрощайте это до такой пошлости, будто я мечтаю хвалиться вами, как добычей. Может я глуп, но я попросту хочу быть вам приятным. Чтобы и вы искали встречи со мной. Но что я вам не скажу, всё оборачивается сущей катастрофой. Думал, мы с вами славно потолковали эти проклятые десять минут, а вы и тогда на меня не прекращали глядеть, как на идиота. В одном вы были правы: я чрезвычайный любитель обманываться.       Юрий замолчал. Александр сидел, не шевелясь, и только теперь граф заметил, что тот всё это время почти не дышал. Грудь его наконец с усилием поднялась.       — Поздновато уже для исповеди, — пробормотал он в безуспешной попытке отшутиться и отвёл взгляд. — Час близится к обеденному.       — Не смею вас больше задерживать, — граф потёр переносицу. Курить хотелось нестерпимо.       — Юрий…        Он поднял глаза настолько резко, что тотчас выдал, что не ожидал услышать подобное обращение.       — Вам к лицу быть изведённым. И искренним, — помедлив, Александр продолжил. — Вы уже видели Сильфиду. Потому сегодня… отоспитесь лучше. От ламп в театре голова может разболеться.       Вопреки здравому смыслу, сейчас ему больше всего хотелось поощрить честность графа.       — Но тогда я не смогу…       — Во вторник снова будет балет. Вы тогда верно подметили, я никуда не исчезну. Что бы вы ни наговорили.       — Но я бы хотел иметь возможность видеть вас в более приватной обстановке.       — Сад открыт, пока не опадут листья, — пожал плечами Александр.       Юрию вдруг подумалось, что он похож на кота. Вроде охоч до ласки, а вроде гуляет сам по себе и страшно оскорбляется, если на это посягать. Но и душу человечью чует лучше, чем слышит приказы. И хоть он сам больше любил собак, с этим совладать ему было по силам.       — Вы уже вечерами мёрзнете. Я вас до больничной постели доведу своим обществом.       — Велите мне сидеть вечерами дома и читать ваши барские книжки? — приподнял бровь Александр.       — Рубль на шарф вы у меня вряд ли из кармана стащите. А стоило бы.       — Кажется, вы говорили о дарственных, а не о целковом. От вас швейцары столько получают.       — Почему… вы шутите?       Александр помолчал, а когда он заговорил снова, голос его стал тише, чем прежде.       — Скажем так. Вам приглянулись мои почти неприкрытые ноги, а мне ваша почти неприкрытая душа.       — Александр…       Тот поднялся. Стул из красного дерева качнулся и скрипнул, и Александр, не глядя, придержал его рукой.       — Я пойду, граф… — сказал он и тотчас подумал, что прозвучало это слишком поспешно. Но кто-то из них должен оборвать это, пока не стало совсем невыносимо.       Вскочив из-за стола, Юрий бросился провожать.       — До вторника… — проговорил Александр, пока возился с шинелью. — Я вам позволяю записку. Одну. Ваши откровения мне нужно обдумать, и желательно без вашего… постоянного присутствия.       — Вы неоправданно великодушны… — растерянно пробормотал Юрий, когда Александр отказался принять помощь с одеждой. —  Хорошего… хорошего вам представления! Помните, вам здесь всегда рады.       Проводив взглядом серую под стать небу шинель, Юрий оставил чай недопитым, взмыл по лестнице в свою опочивальню и стал думать, как бы ему не погибнуть до вторника. От нетерпения или от собственной глупости, что было, откровенно говоря, вероятнее. В конце концов он решил, что глупость — это тоже своего рода талант, а талантами, как известно, разбрасываться не приходится.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!