Вернутся к фанфику

V. Advienne que pourra

30 апреля 2026, 19:41
      Петербургское утро легло моросью на стёкла. Мостовая ещё помнила вчерашний ливень. Внутри кондитерской на углу Мойки и Невского было тепло, пахло кофеем и тёплой сдобой, к ним примешивался тонкий дух дорогого табака. Юрий чувствовал себя будто заново родившимся и впервые за долгое время не стал туго завязывать платок по-английски. После вчерашней исповеди он рухнул в постель и проспал до утра как убитый, без сновидений и без метаний по перине. А проснулся с ощущением необыкновенной лёгкости, какая случается с людьми, принявшими неотвратимое.       Всего пять пеших минут от его парадной, и вот граф уже входил к Вольфу и Беранже. Стряхнув капли с цилиндра в передней, он отдал зонт и трость лакею. По юности он бывал здесь чаще, когда голова поутру не имела привычки болеть, а воспоминания прошлой ночи были ясны. Здесь всегда было крайне приятно находиться, и он уже высмотрел свободный столик в углу, когда заметил Михаила. Тот сидел около окна, склонившись над книгой. Его сюртук сливался с зеленью папоротников и олеандров, что стояли в горшках вдоль высоких венецианских окон. Перед ним — недопитый кофей, блюдце с крошками, нетронутая серебряная сахарница с колотым сахаром. Вид что ни на есть домашний, точно он здесь живёт, а остальные заглянули к нему в гости.       Так и не сделав шага, Юрий застыл. Тотчас вспомнилось, как он скрывался в партере, как сказывался больным. Глупо, конечно. По-ребячески глупо. Он того не стыдился, скорее, не знал, как объясниться. Да и нужно ли?       Завидев Юрия, Мишель не окликнул его, лишь поднял руку в ленивом приветствии и кивнул на стул напротив. В отличие от Юрия, он выглядел намеренно небрежно, нарушая приличия с упоенным наслаждением. Сюртук его из сукна цвета vert russe чуть смят на локтях — видать, читал долго, опираясь на стол. Галстук повязан свободно, по-байроновски. Волосы чуть длиннее, чем принято в свете, в петлице свежая фиалка, над губой лёгкая синева.       Юрий прошёл мимо господина с отдалённо знакомым лицом, читавшего «Северную пчелу», и сел напротив Михаила. Две дамы за соседним столиком воодушевлённо зашептались.       — Какая встреча, Юрий! Ты рано, — Мишель поднял свои ясные глаза. — Или уже поздно? J'ai perdu la notion du temps.       По всем правилам высшего света близким друзьям следовало бы называть графа Жоржем, но он это имя пылко ненавидел с малолетства и попросту не откликался.       — Tôt, — ответ на французском появился на языке графа мгновенно, и он запоздало понял, что давно не произносил и слова на нём.       — Неужто. Редкое событие, достойное быть занесённым в дневник.       Лакей, заметив нового гостя, неслышно подошёл.       — Кофей. Чёрный. И пару мадленок, — произнёс Юрий. — И… коньяк к кофею.       Кивнув, лакей тут же исчез.       — Cognac… À une heure si matinale… — пожурил друга Мишель, заложив страницу ленточкой.        — Je suis d'une excellente humeur.       — Ah, tant mieux. А то я уж думал, ты себя до расстройства нервов доведёшь. А тебе совершенно точно нельзя сейчас уезжать на воды.       Он повертел в пальцах ложечку и продолжил:       — Au fait. Он приходил chez toi? Уваров? — на французский манер он поставил ударение на последний слог фамилии.       От соседей ничего не утаить. А у Мишеля был и вовсе недюжинный талант появляться в самом неподходящем месте в самое неподходящее время. Не сплетни ради, а по истинной случайности, словно у него были свои счёты с Фортуной. Поди, своими глазами видел Александра, проходя мимо.        — Вчера утром, — кивнул Юрий. — До представления.       — Et alors ?        — Nous avons parlé. Et c'est tout.       Михаил ждал подробностей и смотрел на Юрия соответственно.        — И я… наговорил лишнего, — произнёс он наконец, поправив манжеты. — Такого, чего не говорят даже… да никому не говорят. Себе в таком не признаются.       — Et lui ?       — Il a écouté. Sans rien dire. Figure-toi. Сказал, что мне к лицу быть изведённым. И позволил одну записку до вторника.       Глаза Михаила приобрели форму чрезвычайно округлую, и он еле слышно присвистнул.       — Une seule lettre... — покачал он головой. — C'est d'une clémence inattendue. Et d'une cruauté, aussi.       — Я подумал схоже.       Юрий посмотрел в свою чашку. Кофей почти допит, уж виднелась гуща. От коньяка щёки немного зарделись. Румяным и в светлом сюртуке он будто помолодел на пяток лет. Или явил свой истинный возраст, не скраденный сплином.        — Не знаю, что писать. Если напишу что-то не то, он пожалеет, что позволил мне это. А если не напишу вовсе, он решит, что я остыл.        — А ты остыл?       Граф поднял глаза.       — Non. Куда уж.       Отпив кофей, Михаил поморщился — тот до противного остыл. Подозвал лакея, попросил свежий. Юрий смотрел в окно, на угрюмое оловянное небо, на сырую мостовую, и слова в его груди стали тяжко ворочаться подобно валунам.        — Je ne sais pas ce que je fais, — сказал он наконец, не в силах выразиться по-русски. — C'est plus fort que moi.       Михаил ничего не ответил, лишь чуть склонил голову в сторону.        — То есть... — Юрий потёр переносицу. — Я понимаю, как это видится. Граф увидал пригожего танцовщика и решил... tu le sais. Я бы и сам так подумал. Но... — он замолчал и дождался, пока лакей отойдёт от них. — Он отказал мне. Сразу же. Платок вернул. И я... я должен был, наверное, отступиться. Забыть. Поехать к цыганам, напиться, отвлечься. Или шепнуть чего в дирекции, чтоб неповадно было. Но я не могу.       — Pourquoi ? — спросил Михаил тихо.       Взяв с блюдца мадленку, Юрий тут же положил её обратно и беспомощно пожал плечами.       — Не знаю. Он смотрит на меня так, будто я пустое место. Или докука досадная. Но когда его нет, я думаю о нём беспрестанно. А когда он рядом, говорю глупость за глупостью. И он всё больше убеждается, что я идиот.       Чуть заметно улыбнувшись томлению товарища, Михаил учтиво спрятал это за сложенными у лица руками.       — Я с ним честен, Мишель, — Юрий посмотрел ему в глаза. — Так честен, как ни с кем не был. Может быть, даже с собой. И это... стыдно. И страшно. И я не понимаю, на что мне эти терзания. Надеюсь ли я на взаимность? Да. Но я даже не знаю, что это значит — взаимность от такого, как он. Всё, что я могу предложить, ему не нужно. А что ему нужно, я не знаю.        Распивая кофий непозволительно долго, Михаил наконец сказал:       — В Академии Художеств есть зал скульптур. Посетителей туда не водят, это учебный класс, но для тебя это не должно стать помехой. Там есть, на что посмотреть. Et surtout, есть о чём помолчать вместе.        — Ты предлагаешь мне пригласить его… в подобие галереи? — переспросил Юрий.       — Я предлагаю устроить оказию посмотреть на мир вместе с тобой. Не на тебя, не на своё отражение в твоих глазах, а на нечто, что не имеет никакого к вам отношения. И ему, быть может, станет легче дышать в твоём присутствии.       Мысль то была простая, но в голову Юрию не приходила. На душе немедленно стало отрадно, ибо предложенное Михаилом место не было запятнано ни дурным прошлым, ни привычками, порождёнными скукой. В отличие от многих прочих мест в городе. И чистота эта была вдохновенной.       — А если он откажется?..        — Его право. Значит, ты до того нестерпим. Advienne que pourra, mon ami.       Прежде чем убрать книгу, Михаил трепетно провёл пальцем по корешку. Юрий пригляделся к нему: Мюссе, «Исповедь сына века». О таком он не слышал, наверняка только привезена из Парижа. Раз Мишель о ней молчит, значит, обсуждать сие сейчас решительно не стоит. Слова из него вытягивать не приходилось.       — Je me sauve, Юрка. Дела не ждут. Вернее, нет у меня никаких дел, но я стараюсь поддерживать такую видимость.       — Tu es un vrai philosophe, Michel.       — Non, je suis juste un ami qui sait se taire. C'est pas mal.       — Si, c'est grave !       Михаил вернул ответную усмешку и проследовал прочь из кондитерской. Юрий проводил его взглядом: шагал куда-то вдоль набережной Мойки. После, надкусив мадленку, он достал из кармана записную книжку. Просидел с четверть часа, прежде чем карандаш наконец дрогнул над бумагой. «Advienne que pourra», — подумал он и стал писать.       «Александр.       Я был бы счастлив видеть Вас в Императорской Академии Художеств. Там есть зал скульптур — говорят, хорош. Я не знаток, но, кажется, Аполлон и Лаокоон не нуждаются ни в чьих комментариях, а в моих и подавно. Лишь тишина и мрамор. И, если Вы позволите, Ваше общество. Назначьте день, и я обо всём позабочусь.       Обещаю не говорить лишнего. Или, по крайней мере, говорить менее обыкновенного.       Преданный Вам,       Ю.О.»       По окончании представления Александр редко бывал собою доволен. И всегда обещал себе, что коли станет солистом, станет ещё дотошнее. Заведёт дневник и будет непременно записывать все ошибки, чтобы их не повторять. Он со всей строгостью хранил в памяти свои осечки. Немногочисленные, но саднившие виной и сожалением. Тем паче, что сегодня в их полку прибыло: он начал вариацию на пядь левей, чем нужно было.       К вечеру погода окончательно испортилась, а зонта у него с собой не оказалось. Встреча с графом сделала его будничные мысли рассеянными, поэтому он добежал до дома под дождём и скорее стал сушить все свои скромные пожитки. И снова на душе сделалось скверно, страшно от собственной беспомощности. Не хватало ещё слечь с простудой. Не попросить ли у соседа водки с перцем? Ему никак нельзя болеть сейчас.       На том и порешил. Еле открестившись от застолья, он лихо опрокинул стопку и почувствовал, как во рту стало жечь, а после и в горле. В груди сделалось горячо, а к щекам прилил жар. Он еле пододвинул койку ближе к печке и улёгся греться.       Сон не шёл. Александр ворочался, вставал поправить дрова, конопатил окно, мял ноги. Переводить свечи за чтением не хотелось. Самовара чаевничать не было. Он перелёг на бок, и что-то в затылке тяжело перекатилось следом. Посмотрел на розы, что уже поникли, а расстаться с ними было жаль. Единственное подобие жизни и цвета в комнатушке, и то неумолимо увядало. Как и всё на этом свете.       Одеяло от прошлого жильца досталось ему славное, шерстяное, что в сырую погоду по-особому пахло домом. А у графа постель, верно, пахнет цветами. Почему он думает о графской постели… и ведь самое дурное, что он не хотел в ней оказаться как любовник. Он хотел в ней оказаться как бродяга, возжелавший поспать на мягком и душистом. Только вот сам он в такой постели станет пятном грязи, от которого придётся отстирывать белье. А ведь у графа наверняка есть и комната с ванной посреди. На витых ножках, горячая али холодная вода — какая пожелаешь. Вот бы в ней полежать после спектакля с лавровишневыми каплями… ноги будет щипать, но потом, говорят, чувствуешь себя легче перышка.       В высшей степени непорядочно думать о Юрии так. Словно он трактирщик, а не человек, которого Александр всполохнул, сам того не желая. Но что он мог поделать с тем, что достаток графа он уже отведал и теперь к нему тянулся? Он был щедр и другой жизни не ведал, без сомнений примет это на свой счёт. Недаром говорят: сытый голодного не разумеет.       Александр чувствовал себя откровенно гадко. Думал, что падёт за золотые часы или какую другую дорогую безделицу, а на деле хватило всего куска пирога. До чего ж он жалок.        Быть может, в нём заговорила водка, а может, она просто сделала Александра честным с самим собой, но он верил: если он попросится к Юрию поспать да полежать в ванне, тот и пальцем его не тронет. Может, он бы сам позволил поглядеть на себя. Сложен он недурно и нравится Юрию телом, в этом тайны нет. Разве ж есть большая разница — глядеть на ноги в тонком трико или глядеть на человека без него, коли в обоих случаях он не прячется? Это Юрий был сокрыт за ворохом сорочек, рубашек, сюртуков и жилетов. Наверное, он не поджар. Ему сие без надобности. Он и без того высокий и статный.        Почему Александр об этом думает?!       Раскрасневшись пуще прежнего, он натянул одеяло до самого носа. Какой, однако же, позор. Граф, быть может, и не помышлял его развращать, но именно это с ним и сотворил. Александр боялся потерять честь, но Юрий бросил свою к его ногам. И что же теперь? Граф не праведник, но разве ж встретишь барина без греха за душой? Кроме того, где встретишь барина, который не распускает рук, когда ему отказывают и всячески огорчают. В училище секли и за меньшую дерзость.       Когда Юрий сидел напротив и смотрел, как он ест, Александру казалось, что его касаются взглядом. Сам он так смотрел на партнёрш в классе, давая знать, что готов подхватить. На него доселе так не смотрел никто.       Александр ведь тоже не без греха. Ему льстило это пылкое внимание, назойливое, да, но вот Юрий не явился на балет, а Александр лежит в постели и позволяет ему безраздельно хозяйничать в своих мыслях.       А что было бы, если б он приехал? Предложил бы свой зонт? Настоял на экипаже? Так или иначе, он бы похлопотал о том, чтобы Александр не вымок. А ведь как порой хочется, чтобы о тебе кто-то хлопотал... Пожить, как у Христа за пазухой: танцевать, не ведая бед, зная, что одежда твоя никем прежде не ношена, а дров хватит на зиму вперёд. Так живут балерины, пока не надоедят своим благодетелям.       Он надоест Юрию скоро. Иначе и быть не может. Александр слышал про него немало, да и граф при нём проявлял порывистость удивительную. То часами сидел на скамье, то искал схожую физиономию на Невском, то не спал ночами. Когда Александра только зачислили в труппу, Оболонский ухаживал за тогдашней примой, а после пропал из своей ложи до конца сезона. Александр слышал, как она спрашивала в начале каждого представления у фигуранток, явилась ли «та сволочь», и каждый раз слышала одно и то же в ответ.        А раз уж это скоро кончится, может, и правда попросить? По-честному, без жеманства, сколько не жаль за его бранчливую компанию. Александр хорошо запомнил взгляд Юрия, когда он упомянул записку. Он был счастлив так, будто все его заветные мечты исполнились разом. А сейчас он вполне может и вовсе сойти с ума, если Александр обнажит плечо или щиколотку.       Сон накрыл его прежде, чем он успел испугаться этой непотребной мысли и своей готовности это представить.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!