12. Девочки

      В тесной комнате под раскалённой крышей многоквартирного дома царил полумрак. Окна выходили на пожарную лестницу и глухую стену соседнего здания. Торшер с пожелтевшим абажуром отбрасывал на стены размытые оранжевые круги.       — Больно!       — Придётся потерпеть, — протянула Рин, и подула на воспалённое место.       Она сидела верхом на бёдрах Обито, придерживая его подбородок левой рукой. В правой она держала тампон, смоченный раствором из аптечки, и аккуратно, почти нежно, мазала длинную ссадину, тянувшуюся от правой скулы к углу челюсти. Ссадина была свежей: края ещё сочились сукровицей, но кожа вокруг уже отекла и налилась синевой. Обито получил этот удар несколько часов назад: короткая стычка на пустынной дороге у порта, где Какаши, сам того не зная, врезал кулаком по лицу собственному мёртвому другу.       Обито сидел неподвижно, откинув голову на спинку продавленного дивана. Только руками лениво елозил по ее бёдрам: оглаживал, прижимал, пытался проникнуть под ремень джинсов. Рин никак на это не реагировала. Её лицо оставалось спокойным, сосредоточенным, как у медсестры, выполняющей рутинную процедуру.       — Почему ты не предупредила меня? — спросил он охрипшим голосом.       Эта хрипота появилась уже после того, что с ним случилось. Рин продолжала мазать, не встречаясь с ним взглядом.       — Я не знала, — ответила она. — Какаши ничего мне не говорит. Ты же знаешь, какой он: действует по наитию, никогда не делится планами, а потом мы узнаем обо всём постфактум. Его невозможно предугадать.       Формально Рин не солгала, и в то же время её слова были полностью ложью. Да, Какаши не посвящал её в свои планы, особенно в последнее время. Но даже если бы посвятил… она не была уверена, что предупредила бы Обито. Она вообще ни в чём не была уверена с тех пор, как этот человек снова вошёл в её жизнь.       Вспомнился тот день.       Бар был забит до отказа. Это была не самая крупная точка, но прибыльная за счёт местоположения в центре Токио. Интерьер заведения был по последней моде: кожаные диваны, красная бархатная обивка на стенах, приглушённый свет, приватная вип-зона. Заведение было знаменито хорошей, дорогой выпивкой и красивыми танцами девушек в откровенных, но не пошлых нарядах.       В тот вечер Рин как раз закончила разбираться с очередным пьяным клиентом, когда к ней подошла администратор зала и торопливо зашептала:       — Анэ-сан, простите… В вип-комнате клиент. Говорит, сервис не понравился. Он требует управляющую.       — Что именно ему не понравилось? — спросила Рин, уже прокладывая путь к вип-зоне.       — Не говорит, просто сидит и ждёт. Мы к нему уже двоих девочек посылали — обе вылетели обратно.       Рин поправила причёску, нацепила дежурную улыбку и отворила дверь.       В комнате царил полумрак: горела только неоновая подсветка под потолком. На софе, широко расставив ноги, сидел мужчина. Он не сразу повернулся, и Рин успела заметить только общие очертания: широкие плечи, чёрная рубашка, брюки. Потом он медленно, почти лениво, поднял голову, и неоновый свет упал на его лицо.       Рин замерла на пороге.       Половина лица была чужеродной: кожа на правой щеке и вокруг глаза стянута белёсыми, неровными рубцами, щека, наоборот, бугристой, неестественно вспухшей. Это потом она узнала, что кожу для пересадки брали с его задницы. Глаз с этой стороны лица был неподвижен — стеклянный протез, слишком блестящий, чтобы быть настоящим. Левым глазом он злобно смотрел прямо на неё.       Волосы, когда-то чёрные, стали совершенно седыми. Не благородное серебро, как у Какаши, а грязно-белый, пепельный оттенок — седина, пришедшая с катастрофой.       — Ну что, не узнаёшь? — голос был хриплым, но интонация и дурацкая привычка растягивать гласные осталась та же. — Я, конечно, уже не так красив, но… — он криво усмехнулся здоровой половиной рта, — зато такой же седой, как твой ёбырь.       Рин почувствовала, как пол уходит из-под ног. Где-то в глубине сознания забилась мысль: «Этого не может быть… Он мёртв… Мы его похоронили…» Но вслух она произнесла совсем другое:       — Обито… — голос дрогнул, но она справилась. — Я рада тебя видеть. Правда, рада.       Заговорила с ним как с призраком, вернувшимся с того света, которому нужно сказать что-то правильное, чтобы он не обиделся и исчез. А сама дрожала мелкой, противной дрожью, которая начиналась откуда-то из живота и расходилась по всему телу. Надеялась, что в полумраке этого не видно.       Обито долго смотрел на неё. Потом его здоровый глаз сузился, и он подался вперёд:       — Садись, нам нужно поговорить.       Рин покорно села на край той же софы. Он взял в руки папку, и небрежно бросил на столик перед ней.       — Тут такое дело приключилось: в твоей забегаловке на Синдзюку нашли наркотики. В подсобке, за ящиками с бутылками лежали несколько пакетиков героина. Кто-то подложил, представляешь?       Рин похолодела. Она открыла папку, пытаясь разглядеть в полумраке документы. Протокол, фотографии, показания — всё было настоящим с печатями и гербовой бумагой.       — Этого… Этого не может быть!       — Может или нет, но твоим забегаловкам, как и тебе — пизда. Ну и Какаши твоему, конечно же, тоже. Сама понимаешь: репутация, всё такое.       — Что тебе нужно? — спросила Рин. Её голос прозвучал глухо.       — Херня-вопрос, — он откинулся на спинку. — Ты примешь на работу несколько девочек с Филиппин. Они хорошие, старательные, — отполируют языком всё, что ни скажешь. Сейчас у них нет нужных документов, а ты, как добрая хозяйка, поможешь им и дашь работу.       — Это запрещено, — сказала Рин. — Они находятся в Японии нелегально! В нашем бизнесе нет места нелегалам, Какаши запрещает.       — Ах, запрещает?! — перебил её Обито, и его голос внезапно взлетел до фальцета, пародируя возмущение. — Какаши запрещает! Бедная девочка боится, что дядя Какаши её накажет?       Он резко подался вперёд и схватил её. Рин попыталась вырваться, как учил когда-то Гай. Но Обито был сильнее и держал крепко. Повалил её, придавил своим весом, и заломил руки за голову. Рин изо всех сил двинула его коленом, он даже не поморщился.       — А если накажу тебя я? — прорычал он. — Шлюшка, ну и быстро же ты переметнулась к Какаши! Поди, почти не плакала после отъезда из Америки? А? Признавайся!       Он сильно ударил ее по щекам. Пощечины оглушили ее ненадолго. Рин пыталась кричать, но крик был больше похож на мычание, хотела высвободиться от него, но он был чертовски силён.       — Тише, тише, — прошептал он ей в ухо. — Ты же не хочешь, чтобы нас услышали? Музыка громкая, но мало ли… Вдруг увидят, как анэ-сан кувыркается с другим?       Он сорвал с неё одежду и начал насиловать. Рин зажмурилась и ушла куда-то глубоко внутрь себя, в то место, куда всегда уходила, когда становилось невыносимо. Где-то там было тихо и темно, и не было ни этого дивана, ни этого мерзкого тела, ничего.       Когда через пару минут всё закончилось, Обито слез с неё, поправил брюки и закурил.       — Тебе что, не понравилось? — спросил он, и в его голосе звучало искреннее любопытство. — А мог бы паяльником. Но ты же хорошая девочка, Рин? Ты же не доведёшь до этого?       Она молчала. Все вокруг неё вращалось как на карусели.       — Советую сделать так, как я сказал. Девочки приедут в четверг. Встретишь, поселишь, и дашь работу — всё просто. А я буду иногда наведываться.       И она сделала.       Разумеется, Какаши ничего не узнал. Несколько месяцев всё шло тихо, а потом в бар нагрянула миграционная служба — по наводке, разумеется, но кто был наводчиком, Рин так и не узнала. Всё вскрылось в самом неприглядном виде: разразился скандал после статьи в «Йомиури Симбун», позор, и угроза уголовного преследования. Какаши пришлось подключать адвокатов и платить огромные штрафы, вытаскивая её из этого дерьма.       Именно тогда Какаши посмотрел на неё иначе, и она поняла, что пути назад больше нет.       После того раза она часто видела Обито: он появлялся то в одном, то в другом баре, звонил, присылал дорогие подарки. И каждый раз с щедрыми извинениями:       — Прости, Рин, я сорвался тогда, — повторял он из раза в раз, вставал на колени и даже ронял слезы. Иногда это подкупало. — Когда увидел тебя, мозги вышибло, прости, я сам все помню, как в тумане. Ты прости, я больше так не буду.       И она вроде бы простила. Казалось, что в нём наполовину остался прежний Обито — веселый, бесшабашный раздолбай, по уши влюбленный в неё. Но после событий на Золотых Воротах другая половина его личности была отнюдь не бесшабашной. Каким он будет сегодня или завтра, она не могла знать.       Но часто к ней возвращались воспоминания: как она застукала Обито за поцелуями её фотографии в доме Минато-сенсея или он неумело пытался взять её за руку во время прогулки по Сан-Франциско.       После того раза он был всегда подчеркнуто ласков с ней. Она видела, как тяжело давалась ему новая жизнь, знала, что он сильно переживает насчёт своей внешности после перенесенных увечий.       Граница между Какаши и Обито постепенно начала стираться. Из мыслей исчез тормоз, указывающий, что так нельзя. Он звонил, она приезжала, и это устраивало, даже в некотором роде нравилось.       Недавно он попросил документы.       — Мне нужно знать, что там у него с застройкой в порту. Какие участки, подряды, сроки. Ты же сестра, у тебя должен быть доступ.       И она поняла: вот она та черта, за которой начинается настоящее предательство. Отправить нелегалок — это одно, но документы — слишком серьезно. Вскрыть его бизнес, подставить всю организацию она не могла. Если Обито нужно, пусть сам всё делает. Рин не собиралась до конца выдавать Какаши даже теперь, когда он вышвырнул её из своего сердца.       Рин аккуратно прилепила пластырь на ссадину над его бровью и слезла с колен. Обито нехотя убрал руки с её задницы, потянулся за сигаретой.       — Так что насчёт документов? — спросил он, щуря здоровый глаз. — Ты узнала?       — Узнаю, — ответила Рин, поправляя блузку. — Это не так просто на самом деле. Мне нужно время.       — Время, время… — протянул Обито и затянулся. — Время — деньги. Но ладно, у тебя есть ещё немного. Советую не затягивать, а то я могу и обидеться.       Обито неаккуратно стряхнул пепел в пепельницу. Рин смотрела, как серые хлопья медленно оседают на пол. Комната погрузилась в тишину.       — Иди сюда, — позвал сюсюкающим голосом, после того, как докурил.       Рин повернулась к нему. В оранжевом свете торшера его изуродованное лицо казалось почти прежним, здоровый глаз смотрел без нездорового блеска. Он протянул руку и коснулся её щеки, как касался когда-то в доме Минато, когда взрослая жизнь ещё не коснулась их.       Рин не отдёрнулась. Его ладонь была влажной, большой палец медленно обвёл скулу, спустился к уголку губ. Она закрыла глаза и позволила себе забыться.       В темноте под веками не было ничего и никого кроме того самого Обито, который когда-то неуклюже пытался взять её за руку на пирсе в Сан-Франциско, и любил её без оглядки.       — Помнишь наш пикник у моста? — прошептал он, и его голос прозвучал почти как тогда, в юности. — Ты была в белом платье, и ветер всё время сдувал твою шляпу. Я три раза бегал за ней к обрыву.       — Помню, — выдохнула Рин, не открывая глаз. — Ты чуть не сорвался в четвёртый раз, а потом сказал, что если бы упал, то только ради меня.       — Я и сейчас готов.       Они оба знали, что это ложь. Но в этот момент Рин решила, что это неважно. Она устала бояться, помнить, и разрываться между прошлым и настоящим. Хотя бы на короткое время хотела снова стать той девушкой из прошлого, а он — смешливым парнем, который готов был сорваться с обрыва ради её улыбки.       Обито придвинулся ближе, его руки легли на её плечи. Наклонился и поцеловал её в висок, едва касаясь губами. Потом в уголок глаза, где уже собралась предательская влага.       — Ты чего? — прошептал он, и в его голосе прозвучала такая искренняя тревога, что у неё сжалось сердце.       — Ничего, всё хорошо. Правда, хорошо.       Она сама потянулась к нему, обвила руками его шею. Под пальцами чувствовались его твёрдые мышцы, порезанные шрамами и татуировки. Медленно, успокаивающе гладила его плечи, спину, затылок — будто дикого зверя, желая приручить его.       Обито замирал под её прикосновениями. Потом его ладони заскользили по её спине, изучая каждый позвонок сквозь тонкую ткань блузки. Он не торопился: его пальцы расстегнули верхнюю пуговицу, потом вторую, и губы прошли по открывшейся коже — от ключицы к плечу, от плеча обратно к шее. Рин откинула голову, подставляясь под его поцелуи, и в её груди разливалось забытое, почти утраченное тепло.       Он медленно раздевал ее, будто разворачивал дорогую конфету. Каждую снятую вещь сопровождал влажным поцелуем в обнажившийся участок кожи: блузка — поцелуй в ложбинку между ключиц, лифчик — долгое, почти мучительное касание губами груди, джинсы — лёгкие укусы в бёдра, в колени, в тонкую кожу на внутренней стороне запястий.       — Ты красивая, — шептал он между поцелуями. — Всегда была красивой.       Где-то на периферии сознания ещё билась мысль: «Этого не может быть. Это неправда. Он снова делает это, чтобы получить то, что ему нужно». Но Рин отшвырнула её, как надоевшую безделушку. Хотя бы сейчас решила ему поверить.       Обито бережно опустил её на диван, поддерживая голову ладонью. Скрипнули и продавились под их весом старые пружины. В её голове погасла последняя искра здравого смысла. Комната наполнилась ритмичным поскрипыванием дивана.       — Я скучала, — прошептала она ему в губы. — Я так скучала по тебе… настоящему.       Он ей не ответил.       

***

      Особняк угомонился около полуночи. Сначала в дальнем крыле гремели посудой, потом долго топали по коридорам, сопровождая каждый шаг визгливым скрипом досок пола. Ещё позже через комнату, что-то негромко обсуждали двое мужчин, но слов было не разобрать. Наконец, около полуночи, дом погрузился в тишину.       Все это время Сакура лежала на кровати, и ждала. Она успела изучить каждую линию на обоях, пересчитать все тени и дважды прокрутить в голове разговор с Рин. Желудок сводило от голода — последний раз она ела вчера, но гордость не позволяла выйти из комнаты, пока в доме кто-то бодрствовал. Меньше всего на свете хотелось столкнуться в коридоре с кем-нибудь из этих… кто здесь живёт. С Рин она уже познакомилась — на этом заряд социальной энергии был исчерпан. С Какаши она сталкиваться не хотела тем более. Так что она терпела, пока терпелось, и вот теперь, когда особняк затих окончательно, решилась.       Стараясь не шуметь, поднялась с постели, и выскользнула за дверь.       Она кралась вдоль стены, замирая после каждого взвизга досок, и прислушивалась: особняк молчал. Только один раз показалось, что в дальнем конце коридора мелькнула тень, но это наверняка было просто воображение, разыгравшееся от голода и нервов.       Кухня нашлась там же, где была днём. Сакура открыла холодильник и зажмурилась от яркого света. Внутри было всё, что душе угодно: контейнеры с несколькими видами блюд, свежие овощи, упаковки тофу, несколько видов бекона в вакуумной упаковке, яйца, соусы, и прочие вкусности. Она смотрела на это изобилие и чувствовала только глухое раздражение. Ничего из этого ей не хотелось. Нужно было что-то проще, она не собиралась греметь кастрюлями и стоять полночи у плиты, чтобы просто поесть.       Она закрыла холодильник и из любопытства открыла тумбочку над столом: просто посмотреть, что здесь хранят. И замерла: полки были забиты брикетами с раменом. Десятки, если не сотни разных видов: говяжий, свиной, с грибами, креветками, сливками и лососем, овощами и тофу — все мыслимые и немыслимые вкусы. Кто-то в этом доме питал к быстрорастворимой лапше прямо-таки религиозную страсть.       Сакура хмыкнула, вытащила первый попавшийся брикет, и поставила чайник на огонь. Через несколько минут она уже сидела за столом, поджав под себя одну ногу, и держала в руках исходящую паром миску. Запах специй щекотал ноздри, и на мгновение всё стало почти нормально. Она взяла палочки и занесла их над лапшой.       В этот момент послышались чужие шаги по коридору. Дверь кухни с тихим шорохом отъехала в сторону.       Сакура замерла с поднятыми палочками.       На пороге стоял парень в мятом оранжевом халате и зеленых пижамных штанах с какими-то невообразимыми лягушками. Светлые волосы торчали во все стороны — он явно только что проснулся, а может, и не просыпался вовсе. Парень принюхался, и его лицо медленно озарилось блаженной, счастливой улыбкой.       — О, рамен! Рамен!       Сакура мысленно застонала.       «Чёрт, специально же ждала ночи, ползла как ниндзя, и на тебе!»       Парень тем временем уже плюхнулся на стул напротив неё, не спрашивая разрешения. Его ярко-голубые глаза горели энтузиазмом, несмотря на то, что он явно был ещё не до конца проснувшимся.       — Это говяжий? Ты выбрала говяжий? Это классика, даттебайо! Я уважаю твой выбор, хотя сам больше люблю свиной. А ты пробовала сливочный с кусочками сыра? Нет? О-о-о, ты многое потеряла, даттебайо! Я тебя угощу как-нибудь, у меня есть особая заначка со сливочным, которую мне из Саппоро привезли, — он вдруг осёкся, будто только сейчас сообразил, что вообще-то не один на кухне. — Ой, точно, сорян. Мы же не знакомы!       Он вскочил и отвесил поклон — слегка нелепый, потому что спросонья не рассчитал высоту стола и чуть не опрокинул миску Сакуры.       — Я — Узумаки Наруто! Будущий великий… э-э-э… — он на секунду запнулся, — великий бизнесмен, даттебайо! Да, точно. Я учусь вести бизнес у Какаши-сенсея. Ну и в Тодае тоже учусь. А ты Сакура, да? Та самая?       — Допустим, — осторожно ответила Сакура, всё ещё не опуская палочки.       — Крутяк! Я так и знал! — Наруто засиял, будто электрическая лампочка. — Слушай, я хотел с тобой познакомиться ещё днём, но дел было невпроворот! А потом Саске решил, что он твой личный телохранитель, и запретил приближаться к тебе без разрешения Какаши-сенсея. Но сейчас-то он спит, а я нет! Вернее, спал, но проснулся, потому что почувствовал запах!       Сакура невольно фыркнула. От этого парня было слишком много текста.       — Ты что, чуешь рамен через весь дом?       — А то! — гордо подтвердил Наруто. — У меня особый нюх на рамен! Сейчас я покажу тебе как правильно заваривать растворимый рамен!       «Этого ещё не хватало…»       Наруто полез в шкаф, и достал пачку. Сакура даже вообразить себе не могла, что есть рамен со сливочным вкусом.       — Знаешь, что самое главное в рамене? — спросил её, заливая водой лапшу. — Время! Чтобы три минуты ровно: ни больше, ни меньше, — если передержишь, всё раскиснет, и пиши пропало!       Сакура опустила палочки в миску, зачерпнула лапшу и отправила в рот. Есть хотелось так сильно, что она готова была проглотить всё мгновенно, но заставила себя жевать медленно, не показывая, насколько голодна.       — Ну как, вкусно?       — Сойдёт.       — «Сойдёт»?! — он театрально схватился за сердце. — Это же говяжий рамен, даттебайо! Классика! Легенда! Ты просто ещё не распробовала, даттебайо! Вот подожди, я тебе дам попробовать мой, и ты поймёшь разницу.       — Мне и этого хватит.       Он, тем не менее, поставил перед ней свою миску, едва лапша настоялась, и подвинул поближе.       — На, попробуй. Только осторожно, горячо!       Сакура вздохнула. Отказаться значило продолжать разговор, а согласиться — ускорить его конец. Она зацепила немного лапши из его миски, попробовала. Честно говоря, сливочный был с более мягким вкусом. Но признавать это не собиралась.       — Нормально, — сказала она, возвращаясь к своей миске.       Наруто просиял так, будто она призналась ему в вечной любви.       — Нормально — это уже прогресс! А попробуй как-нибудь с добавкой: я туда ещё нори крошу, посыпаю кунжутом, а иногда жарю яичницу с беконом и тоже туда. Отвечаю, на вкус — бомба, даттебайо!       Он говорил без остановки: о том, как учится, но больше любит практику в компании; как Какаши заставляет его писать отчёты, а он пропускает все сроки; как Саске вечно ворчит, но на самом деле добрый. Сакура слушала вполуха, кивала изредка, а сама думала о том, как странно всё это: она сидит посреди ночи в доме якудза, ест рамен с парнем, который безостановочно болтает, и это почти напоминает обычную жизнь.       Почти обычную.       Она уже доедала, когда Наруто, увлёкшись рассказом, нить которого она упустила, подался вперёд, и его оранжевый халат распахнулся шире. Сакура машинально скользнула взглядом по его груди, и замерла.       На светлой коже, прямо на солнечном сплетении, темнело изображение девятихвостого лиса. Татуировка была выполнена искусно и проработана так тщательно, что лис казался живым. Его глаза горели красным, а хвосты переплетались за спиной, как языки пламени.       Сакура смотрела на эту татуировку и не могла отвести взгляд. В голове всплыли обрывки из журналов и телепередач: якудза покрывают себя татуировками, чтобы показать принадлежность к клану, чем больше и сложнее рисунок, тем выше статус. Такой лис — это не просто картинка.       Наруто заметил её взгляд и на секунду приумолк.       — Это Курама — девятихвостый лис! — с гордостью проговорил и сильнее оттянул край халата. — Прикинь, мне его набивали без обезбола!       Сакура медленно перевела взгляд с татуировки на его лицо.       — А сколько человек ты убил?       Наруто поперхнулся и вытаращил глаза.       — Чё?       — Я спрашиваю: сколько человек ты убил? — повторила Сакура ровным, почти будничным тоном. — Раз у тебя такая татуировка, значит, ты член Райджин-гуми. А члены кланов убивают. Это же логично.       Наруто замотал головой так, что халат съехал с плеча.       — Э-э-э! Нет-нет-нет! Ты чего?! — он вскочил со стула, едва не опрокинув миски. — Какаши-сенсей и все наши — грозные, да, это правда. Но они никогда никого не убивали! Никогда, отвечаю!       Он говорил с такой страстью, что Сакура на секунду поверила, но тут же напомнила себе: это якудза. Однако Наруто продолжал, размахивая руками:       — Всё, что ты читала в газетах или слышала по телеку — грязный поклёп, враньё, даттебайо! Они специально наговаривают, чтобы Какаши-сенсея подставить! Он — бизнесмен, у него своя компания, он честный человек! Мы вообще стараемся всё по закону решать. А если кто-то нападает — защищаемся, но чтобы убивать… нет! Мы не такие!       Сакура пристально смотрела на него: вроде бы перед ней сидел обычный парень, ел рамен и рассказывал смешные истории. Но он носил татуировку девятихвостого лиса — такую же, какую могли бы носить члены высшего эшелона якудза. И в то же время клялся, что его «сенсей» никого не убивал.       Что-то не сходилось.       Или сходилось, но она чего-то не понимала.       — В газетах писали… — начала она.       — Вранье, отвечаю, даттебайо! — перебил Наруто. — Джирайя пишет всякое, потому что ему платят. Но Какаши-сенсей потом с ним разобрался. Скоро, вот увидишь, всё встанет на свои места.       «Так может быть, Какаши «разобрался» и насчёт моего отца»? — вспыхнула мысль.       Наруто снова сел, и принялся есть с удвоенным аппетитом, будто этот разговор потребовал от него дополнительных сил.       — Ты, наверное, думаешь: раз якудза, значит, у нас тут трупы повсюду? — пробубнил он с набитым ртом. — А у нас, знаешь ли, дом, семья. Ну, бывает, пацаны дерутся на тренировках. Но чтобы убивать? Это не про нас, даттебайо.       Сакура опустила взгляд в свою пустую миску. Ей вдруг стало неуютно в его обществе. Кажется, он говорил правду или же она хотела принять его слова за правду.       И тогда получается, что всё, что она знала о якудза, было не совсем верным?       — Ладно, уже поздно, — тихо сказала она, поднимаясь. — Спасибо за компанию.       — А? Ты уже уходишь? — Наруто расстроенно заморгал. — Я же ещё не рассказал тебе про то, как мы с Саске…       — В другой раз.       Она вымыла миску, поставила на сушку и направилась к двери. Наруто крикнул ей вслед:       — Если захочешь рамен — полка всегда полна, даттебайо! И не стесняйся, мы тут все свои!       — Ага, — буркнула уже из коридора.       Внутри не было ясности. Разве могут быть такие якудза, которые не грабят, не убивают и не торгуют наркотиками? Разве может хищник быть вегетарианцем?       Это всё не укладывалось в голове. От этого было ещё тревожнее, потому что если они не те, кем кажутся, то кто они на самом деле? И какую роль во всём этом собираются отвести ей?