18. Призрачная свадьба

             Джирайя встретил Какаши и Сакуру на пороге дома. Его расслабленно-небрежный вид вызвал у неё отторжение — взлохмаченные волосы, будто только проснулся и чёрная юката как бы намекали: встреча с оябуном Райджин-гуми не так важна для него. По дороге сюда Какаши обмолвился, что не стоит недооценивать Джирайю. Несмотря на его лживые статьи о Райджин-гуми, он знает слишком многое, чтобы сбрасывать его со счетов. Сакура решила, что составит мнение о нём после окончания встречи. Однако на душе стало легче: Какаши сказал, что статья о восемнадцати трупах, в которую она так легко поверила, оказалась подделкой!       — А я уж думал, ты никогда не почтишь мой скромный дом своим присутствием, — проговорил Джирайя, делая приглашающий жест.       — Дела… — туманно пояснил Какаши.       Он смерил Какаши цепким взглядом, затем посмотрел на Сакуру. Его живые глаза с лукавым прищуром на мгновение остановились на её лице, скользнули ниже, к высокому вороту черной водолазки, и снова поднялись к глазам.       — А это, стало быть, та самая Харуно Сакура? Весьма наслышан! Не жарко ли для такого времени года? — ещё раз спросил, надеясь на её ответ, но Какаши глянул на Джирайю так, что желание шутить пропало.       Он провёл их через узкий коридор в гостиную. После особняка Хатаке, этот дом казался почти игрушечным, однако в нём было что-то своё, отражающее характер хозяина. Взгляд Сакуры упал на огромный, упирающийся в потолок, книжный шкаф. Переплёты книг, плотно стоящих друг к другу, поблёскивали под мягким послеполуденным солнцем.       — Скромно, конечно, — Джирайя перехватил её взгляд, — но мне одному много не надо. Главное, чтобы крыша не текла, и книги не плесневели. Садись, Какаши, — и он указал ему на дзабутон посреди комнаты. — Ты ведь не просто так приехал, я прав? — поинтересовался он.       — Ты знаешь, по какой причине мы здесь, — ответил Какаши, присаживаясь на указанное место. Вслед за ним опустилась и Сакура.       — Серьёзный разговор без хорошего чая — пустая трата времени, — сказал Джирайя, и начал суетиться, подготавливая всё для чайной церемонии.       — Какаши, помнишь, я обещал тебя угостить тем самым фуцзянским улуном? Это Те Гуаньинь, — произнёс с уважением, когда наконец, сел рядом. — Его ещё называют «Железная Богиня Милосердия». Знаете почему?       Сакура покачала головой. Какаши молчал, но его взгляд был спокойным — наверняка знал.       — Потому что бодхисаттва Гуаньинь однажды явилась бедному человеку во сне и сказала: «Иди в горы, найди росток, который я укажу, и вырасти его». Тот нашёл его, и вырастил чай, дающий людям силу. Красиво, правда?       — Да, очень, — согласилась Сакура.       Джирайя тем временем согрел чайник. Пар клубился над столом, смешиваясь с запахом нагретой глины.       — Сначала прогреваем посуду, — негромко пояснял, будто вёл лекцию. — Чай любит тепло. Холодная пиала может убить вкус.       Он бросил в чайник сухие листья и прикрыл крышку, давая им согреться, затем залил водой и сразу слил — первая вода ушла в чашу для смывания.       — Это называется пробуждение, — продолжил он. — Мы не завариваем чай на ходу, как растворимый американский кофе, а сначала даём ему раскрыться.       Сакура наблюдала, как он снова заливает листья, закрывает крышку, и чуть покачивает чайник. По комнате поплыл аромат, напоминающий свежую сирень.       — Теперь настаиваем, — пробормотал Джирайя, затем разлил чай по маленьким чашкам. — Чай пьют медленно.       Он пододвинул чашки к гостям. Сакура осторожно взяла свою, поднесла к лицу. Запах был нежный, с едва уловимой прохладой — как весенние цветы после дождя. Она сделала маленький глоток и замерла: вкус был не таким, как в школьном кружке по искусству чайной церемонии. Этот раскрывался постепенно — сначала цветочный, потом фруктовый, и под конец оставлял долгую свежую ноту.       — Ну как? — спросил Джирайя, с явным удовольствием глядя на её лицо.       — Очень вкусно, — признала Сакура, немного смутившись.       — Ладно, теперь к делу. Вы же здесь не для чайной церемонии.       — Ты слышал последние новости.       — Лягушки уже наквакали мне, хоть о твоих приключениях и не вещали по «NHK», — усмехнулся он. — Какаши, я представить себе не мог, что с твоими методами ты запросто сунешься в осиное гнездо! Думал, будешь отсиживаться до последнего.       — На то были свои причины, — проговорил Какаши, скосив взгляд на Сакуру. — Можно сказать, меня вынудили поступить именно так, как всё и случилось.       Она почувствовала, как жар заливает щёки. То ли от выпитого чая, то ли от одежды не по сезону — а может, от того и другого, она почувствовала, как по виску стекает капелька пота.       Но она все ещё отдавала себе отчёт в том, что главный виновник её состояния — жуткий, не сравнимый даже с той выходкой за завтраком, стыд.       Подумать только: она, как идиотка, поддавшись секундному порыву, поехала с Ино, проигнорировав Саске и все правила! За эти три дня в голове больше не осталось места для бесконечных «а если…». Однако знала точно: если бы что-то случилось с ней или с Какаши — она бы тут не сидела и не пила чай.       Всё утряслось странным образом и вместе с тем — она не знала всей подноготной в Райджин-гуми, поэтому судила со своей точки зрения.       На следующий день после случившегося Какаши собрал всю группу. Многих участников Райджин-гуми она видела впервые, а имена запомнила вообще с трудом. Почти сто человек, и ей казалось, что там были только крупные фигуры.       Какаши в общих деталях обрисовал то, что случилось прошлой ночью. Примерно это же самое он сейчас рассказывал и Джирайе. Но на самом деле Сакура знала, что после того, как Какаши вывез её из того дома, там прозвучал взрыв. Дейдара подорвал себя и полуживого Сасори, но каким-то образом Гай, Саске и Рок Ли остались целы и сравнительно невредимы за исключением нескольких ссадин и синяков. Наруто побежал на верхние этажи в поисках остальных участников Акацуки, но здание пустовало.       Однако в общей суматохе, и несмотря на травмы, что нанес Какаши, Обито каким-то образом пропал.       Она не знала, как именно Тоби или Обито относится к Какаши, но когда он лупил его кулаками, было понятно, что между ними давняя вражда или какие-то старые счёты.       Сакура присутствовала в комнате в крайних рядах — кто она такая, чтобы высовываться? Но Какаши специально подозвал её к себе и представил перед всеми…       Как личного секретаря-референта.       Теперь Сакура обязана следовать за оябуном с раннего утра и до поздней ночи. Ночью приходилось спать в одной комнате с Какаши. Их кровати разделяла ширма, разумеется. Сакура наивно надеялась, что после того поцелуя Какаши проявит к ней интерес, но... Круговорот событий втянул их обоих с головой, поэтому мысль о жарких ночах с Какаши посетила её в последнюю очередь. Они обычно возвращались после полуночи и проваливались в сон.       На собрании Райджин-гуми Какаши посадил Сакуру рядом с Тензо. Она хорошо чувствовала на себе заинтересованные взгляды. Её разглядывали не как красивую девушку, — на ней была все та же мешковатая, с плеча Какаши чёрная водолазка с высоким воротом и бесформенные джинсы — а скорее, как новую фигуру на игровом поле. Однако и за внешний вид тоже было неудобно: Сасори уже не было в живых, а следы от его ножа на шее остались.       Рин на собрании сидела неподвижно, было только видно, как она закусила губу. От страха ли за Какаши или от того, что подобные события настолько неожиданно ворвались в их более-менее размеренную жизнь, Сакура не знала.       Затем Какаши обратился к Саске и сказал, что с этого дня отпускает его. Он может собирать вещи и уходить не только из дома Хатаке, но и из Райджин-гуми. Все присутствующие с ужасом и плохо скрываемой неприязнью оглянулись на Саске. Наруто пытался вставить реплику в его защиту, но ему не позволили.       Сакура узнала, что проступок Саске, допустившего её похищение, в мире якудза карается гораздо строже, чем просто отрезанной фалангой мизинца. Саске грозило изгнание из семьи.       И все это — из-за её непроходимой тупости, считала Сакура.       Видимо, за размышлениями выражение лица Сакуры стало слишком отвлеченным…       — Какаши, посмотри, твоя девушка приуныла, пока мы ведём отвлечённые беседы! — окликнул Джирайя. — Сакура, может быть, тебя что-нибудь заинтересует в моей скромной библиотеке? — он указал ей на шкаф. — Некоторые из них написаны мною. Девушки, конечно, сейчас читают книжки с картинками, но вдруг тебе что-то приглянется?       И снова она почувствовала внимательный взгляд Джирайи на себе. Что в ней могло вызывать интерес? Неужели он почувствовал, что она хочет спросить его?       Сакура была рада удалиться: поклонившись, поднялась и проследовала к шкафу. Она настолько погрузилась в рассматривание книжных полок, что разговор Какаши и Джирайи практически не слышала.       Многие книги были на китайском. Наугад вытащила одну, и с удивлением отметила пометки на полях, сделанные простым карандашом. Похоже, Джирайя неплохо владел китайским.       На уровне глаз была полка, пестреющая яркими обложками. Она пригляделась к одной, затем к другой — названия намекали на их сомнительное содержание: «Записки о встречах нефритового жезла и жемчужницы», «Дневник жены якудза», «Любвеобильный оябун» — и всё в таком духе. Каждая книга была написана Джирайей.       Сакура перевела взгляд к другой полке, и тут же зацепилась за плотный тёмно-красный переплет с иероглифами, тиснёнными золотом. Наклонилась, прочла название и удивлённо приподняла брови.       «Сон в красном тереме».       Она слышала об этой книге. Отец любил повторять, что настоящий образованный человек должен прочесть четыре великих китайских романа. Правда, сам не одолел ни одного…       Осторожно вытащила книгу, и пробежала глазами по страницам. Фразы были настолько длинными и витиеватыми, что когда заканчиваешь читать предложение, забываешь, о чём было в начале. Читать было тяжело, но торопиться некуда — Какаши предупреждал, что визит будет долгим. И вдруг взгляд наткнулся на такую фразу:        «Когда ничто возносится до нечто, тогда и нечто превращается в ничто».       Она перечитала её несколько раз, сначала бездумно, потом всё медленнее, будто пробуя слова на вкус. На первый взгляд фраза казалась каким-то отвлечённым философским понятием, но заставила задуматься.       Не известно, сколько времени Сакура простояла, неподвижно рассматривая одно предложение, и не заметила, когда подошел Джирайя.       — Хороший выбор, — произнёс он с уважением, чуть приподняв брови.       Сакура не знала, что ответить. Она всё ещё стояла у полки, чувствуя себя застигнутой за чем-то глубоко личным.       — Я не собиралась… — начала она, но Джирайя перебил мягко, без нажима:       — Если она чем-то отозвалась тебе — значит, так было нужно. Возьми почитать.       — А можно? — Сакура подняла на него взгляд. — Это дорогая книга.       — Конечно, — кивнул он. — Я, если честно, давно её никому не давал. Но таким гостям, как ты, — почему бы и нет. Только смотри не потеряй: у этой книги своя судьба.       

***

      — Какаши, ты мне Америку не открыл, — сказал Джирайя в ответ на рассказ Какаши об Орочимару. — Он занимается этим делом слишком давно и держит верхушку Коноха-кай на коротком поводке. Я давно подозревал что-то подобное, просто не было доказательств.       — Теперь есть, — Какаши лениво покрутил чашку в пальцах и вернул на стол. — Осталось решить, каким образом использовать эту информацию.       Он намеренно перевёл тему в сторону силового уничтожения Орочимару. Джирайя крепко связан с ним — Какаши знал это наверняка, — поэтому ожидал, что тот либо донесёт, — в чём не было сомнений, — либо встанет на его сторону и предложит помощь.       — Я думаю, ты не будешь действовать сгоряча в таких вопросах, — намекнул Джирайя.       Какаши ясно счёл его посыл.       — Почему же? Акацуки мы убрали быстро. Точно также можем убрать и Орочимару.       Джирайя усмехнулся. Какаши не рассчитывал на подобную реакцию. Старик явно повязан с Орочимару крепче, чем он думает.       — Давай будем честны: ты убрал только нескольких босодзоку из их числа. По сравнению с крупной рыбой — это шелупонь. Мадара в своё время пригрел наркоманов на мотоциклах под флагом ультраправых. На самом деле, идеи имперской Японии тем ребятам были глубоко фиолетовы, им было важно то, что Мадара подкармливал их наркотиками. Оттуда верность и стремление угодить боссу. Кстати, ими руководил кто-то из дальних родственников Мадары.       — Я в курсе.       Уже в который раз за этот разговор проходилось поражаться осведомлённости Джирайи.       — Ну вот. Поговаривают, он спасся, однако верхний эшелон не спешит принимать его к себе. А так как клан Учиха — раз-два и обчёлся, у него мало вариантов.       — Ты знаком и с остальными Акацуки?       — Не знаком, но кое-что знаю, — уклончиво ответил Джирайя. — Я могу тебе назвать их имена и явки, однако ты окажешь мне крупную услугу.       — Чего ты хочешь?       — Эй, — рассмеялся он, — не спеши соглашаться, условие тебе не понравится.       — Я же сказал: говори.       — Ты должен заключить мир с Орочимару.       — Разве я воюю с ним?       — Какаши…       Повисла тишина. Какаши медленно поставил чашку на стол — слишком аккуратно, чтобы не выдать сдерживаемую ярость. Двадцать лет он выстраивал одну-единственную линию, и шел к одной цели: увидеть Хирузена мёртвым. Мировая с Орочимару обнулит эту возможность, оставляя месть незавершённой.       — Тебе предлагают быть умнее и не проиграть, воюя на два фронта одновременно, — невозмутимо возразил Джирайя. — Подумай трезво. У тебя ещё не закрыт вопрос с Коноха-кай, а ты очертя голову бросишься на Орочимару.       — Я не для того выстраивал всё это, чтобы сесть с ним за один стол и договариваться, — произнёс он глухо.       — Какаши, ты прямо как Мао Цзэдун перед американцами в Яньани, — рассмеялся Джирайя. — Всеми силами пытаешься доказать свою честность, да только отовсюду проглядывает твоя истинная сущность.       ‎Какаши сцепил зубы, готовясь ответить, однако тот не стал дожидаться, и продолжил говорить:       — Тебе должно быть известно, что Компартия Китая зарабатывала деньги своеобразно — торговала опиумом с Гоминьданом, а на вырученные деньги покупала оружие, да и вообще могла позволить себе существовать. Я знаю эту историю из первых уст, мне рассказал один из людей в Триаде, который сам продавал это, и потом своими же руками вырывал маковые кусты перед приездом американцев.       — Раньше они возили большой груз соли и получали маленькую сумку денег, а потом стали носить маленькую сумку мака и получать большой груз денег, — ответил Какаши с видом знатока. Если Джирайе охота удариться в воспоминания, то у него каждая минута на счету. — Но какое отношение ко мне имеет мак? Или ты хочешь сказать, что я плохо скрываю свои намерения?       — Вовсе нет, — тихо сказал Джирайя. — Просто… я знал твоего отца, Какаши.       Какаши поднял взгляд. Он не сомневался, что Джирайе известно и об отце, но не думал, что он так скоро и сам заговорит о нём.       — Не так сильно, чтобы сказать, что хорошо знал, но пару раз видел, — уточнил Джирайя, отводя глаза к окну. — Пересекались в своё время, и мне жаль, что всё закончилось так, как закончилось. Но месть, Какаши-кун, — это не долг, который выплачивается один раз и закрывается. Она либо сожрёт тебя, либо ты найдешь способ жить дальше вместе с ней. Судя по тому, что сейчас ты пришёл ко мне, часть тебя подсознательно ищет второй путь.       Какаши промолчал.       — Позволь, я расскажу тебе одну историю, — сказал Джирайя, отставляя чайник в сторону. — Может быть, тогда ты поймёшь, почему я так говорю.       Он замолчал на мгновение, будто собираясь с духом, прежде чем нырнуть в воспоминания, которые явно не доставали со дна памяти годами.       — Двадцать лет назад я был моложе и куда глупее. Работал над серией материалов о культурных традициях юга Китая. Тогда это была закрытая страна, и я отчаянно искал способ там оказаться.       

***

      Джирайя — двадцатишестилетний аспирант Токийского университета, подающий надежды этнограф, интересующийся брачными обрядами Юго-Восточной Азии, был хронически беден.       Статья о «призрачных свадьбах» в китайской провинции Фуцзянь, которую он писал уже второй год, требовала полевого материала. Представить учёной коллегии статью о Китае, собранную по японским источникам было равносильно парентеральному питанию: полезные вещества есть, но попадают уже выхолощенными и не приносят никакого удовольствия.       В его арсенале было много способов раздобыть денег, но ни один из них не годился, и вряд ли открыл бы ему путь в Китай, который в то время был закрыт для научного обмена. Ему предлагали сменить тему исследования, но он считал, что это равносильно тому, если бы из него вынули душу.       Нет, был один способ, однако тот человек, с которым он пару раз встречался по такой работе, был мёртв. Его вынудили совершить сэппуку. После того случая Джирайя обходил тех людей десятой дорогой и предпочитал жить на гроши, чем иметь с ними дело. Жизнь была дороже.       Однако тема исследования манила, и статью нужно было как-нибудь дописать. Точнее, не как-нибудь, а так, как он считал нужным.       Спустя несколько дней торга с совестью, желание победило, и Джирайя оказался в условленном месте. Орочимару выглядел в этот день бледнее обычного, взгляд казался воспаленным, будто после болезни или приёма кое-каких веществ.       — Есть вариант, — сказал он. — Но будет сложно: нужны поддельные документы, а их не рисуют быстро. Взятки стоят дорого. Ты не получишь никакой выгоды от этой затеи.       Джирайя был непреклонен. Выгода как раз была и нехилая: он допишет статью и получит учёную степень, а после этого его доход будет более стабильным, нежели сейчас.       Некоторое время спустя Джирайя превратился в гражданина Гонконга, по легенде, торгующего антиквариатом. Взамен он должен был достать документы и привезти их в Токио. Что это за документы, и о чём в них шла речь, знать не полагалось.       Это потом ему стало известно, что в ордерах и накладных на товар, который помогал перевезти Сакумо, значилась фамилия не Хатаке, а Сарутоби. И эти накладные было поручено вывезти в Японию, чтобы обезопасить Сандаймё.       В Фуцзяни он должен был встретиться с посредником между японскими и китайскими контрабандистами, который передаст эти документы. По сути, это было доказательством невиновности отца мальчика, о чьём существовании он узнает лишь годы спустя.       Но тогда Джирайе было плевать на всю эту чепуху. Он планировал съездить в отдалённые деревни, выспросить старожил, и набрать побольше материала для будущей статьи.       Деревня Лунъянь не больше, чем в двадцать домов, прилепившихся к склону холма, была расположена среди рисовых террас, спускающихся к реке. Джирайя прибыл туда на рыбацкой лодке с поддельным паспортом и письмом для посредника.       Посредником оказался старик по имени Ли, он почти не говорил на японском, а Джирайя не мог изъясняться на местном диалекте китайского — в университете учили только официальный, на котором говорили в Пекине и древний, на котором писали великие поэты.       После нескольких кувшинов местного вина они кое-как пришли к взаимопониманию. Однако дед заупрямился, когда дело дошло до документов.       — Ты не женат.       — Простите?       — Неженатый мужчина не может быть хранителем тайны, — Ли говорил так, будто объяснял ребёнку прописную истину. — У тебя нет корней. Где твои жена, дети, предки? Ты сегодня здесь, а завтра там и поминай, как звали. Разве я могу доверить тебе то, за что людей убивают?       — Но я…       — Ты перекати-поле. — Старик покачал головой. — Приходи с женой, тогда поговорим.       Джирайя был готов убить его на месте. Проделать весь этот путь, рисковать жизнью, и всё сорвётся из-за какого-то дурацкого суеверия?       — У меня нет жены, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал от злости. — И я не могу её найти прямо сейчас.       Дед замолчал. Потом его губы тронула странная, почти жуткая улыбка.       — Есть выход. — Он поднял палец. — Минхунь.       Джирайя замер.       Он знал этот термин лучше кого бы то ни было. Собственно, за этим он и ехал сюда! Надеялся выспросить тех, кто видел обряд призрачной свадьбы, а сейчас, кажется, ему светило поучаствовать в нём в главной роли!       В отдалённых деревнях Китая до сих пор тайно, под покровом ночи проводят обряды бракосочетания живых с мёртвыми или мёртвых с мёртвыми. Умерших сочетают браком, чтобы те не оставались одни в загробном мире: мёртвым невестам ищут женихов, а мёртвым женихам — невест.       Сейчас призрачные свадьбы считались варварством, наряду с бинтованием ног, но именно их он хотел изучать.       — Вы серьёзно? — выдохнул он.       — Абсолютно, — ответил дед. — Я найду тебе невесту. Ты не переживай, она умерла совсем недавно, и выглядит как живая. Проведём обряд, перед Небом и предками ты станешь женатым человеком, тогда я смогу спокойно отдать тебе документы.       На прощание он бросил перед Джирайей на дорогу красный конверт, будто заранее заготовленный. Пришлось поднять — так требовал ритуал. Внутри он обнаружил символические четыре юаня.       На исходе этой же ночи Джирайя в сопровождении свахи пришёл в дом невесты. Сваха тащила в корзинах свадебные лепёшки и жертвенные блюда из мяса — все это выглядело как самое настоящее сватовство.       В доме мёртвой невесты был установлен алтарь, на котором лежало тело, накрытое красной тканью. Джирайя запоминал каждое слово и действие, чтобы потом записать.       Кульминацией «свадьбы» стало то, когда ему пришлось надеть кольцо на палец невесты. Затем паланкин с мёртвой невестой под одиночные звуки малых хлопушек понесли в так называемый дом жениха.       Как этнограф, Джирайя был вне себя от восторга, но когда Ли и сваха оставили его наедине с невестой, стало жутковато. Что прикажете делать с ней? Оплатить похороны или как быть? Типичная забава местных — развести приезжего лоха на деньги.       Ближе к утру, когда на небе забрезжил рассвет, Джирайю начало клонить в сон. За окном, кажется, пошёл дождь. В доме, где он остановился, протекала крыша в нескольких местах. Он даже не снял покрывало с лица умершей. Опустился на кан, и не помнил, как провалился в сон.       Джирайя проснулся от шума дождя и чужого кашля.       Решил, что кашляют хозяева в соседней комнате. Снова на мгновение заснул.       И опять.       Наконец, он проснулся окончательно.       Кашель доносился со стороны гроба.       — Твою мать! — прохрипела… Новоиспеченная жена? — Блядь, где я нахуй?!       Джирайя выпучил глаза, наблюдая, как покрывало, расшитое бисером, зашевелилось, а затем и вовсе спало. Светловолосая девушка, примерно его лет приподнялась в гробу и села.       — Это что за пиздец! — она попыталась стащить с себя свадебные одежды, но кажется, под ними ничего не оказалось, и она тут же бросила эту затею.       — А ты, блядь, кто такой? — она ловко выпрыгнула из гроба, разминая тело.       — Я… — Джирайя открыл рот, но не нашёл слов.       Девушка огляделась, её лицо исказилось.       — Призрачная свадьба? — выдохнула она. — Эти ушлёпки решили меня похоронить?!       Джирайя смотрел на нее и видел: в ее медово-карих глазах горел такой огонь, что она не умерла бы ни сегодня, ни завтра, ни через сто лет.       — Слышь, ты вообще кто такой? — она ткнула в него пальцем. — Японец или нет?       — Д-да… Джирайя. Я этнограф. Я…       — Плевать, — оборвала она. — Ты знаешь, как добраться до Японии?       — Ну, типа да.       — Хорошо. — Она отбросила светлую косу, огляделась по сторонам. — Ты мне поможешь добраться, а я не убью тебя. Идёт?       Из Лунъяня пришлось уходить в чем есть и как есть. Старик Ли всё-таки отдал ему старые накладные, которые он попытался выучить наизусть. Если бы не выучил — не смог бы сейчас восстановить всю информацию.       По дороге из деревни промокло всё, что только может промокнуть. Они пробирались под проливным дождём по колено в жёлто-коричневой жиже, стекающей со склонов. Красный свадебный наряд с вышивкой быстро стал грязно-коричневым. Наступить на змею было легче лёгкого, но женщина, что шла рядом с ним, была способна убить самого дьявола голыми руками.       — Так ты объяснишь, что произошло? — спросил он, когда они вышли к реке.       — Тебе зачем?       — Мне интересно. Я всё-таки твой… ну, муж.       Цунаде остановилась и посмотрела на него так, что Джирайя почувствовал, как холодеет спина.       — Объелся груш! Ещё раз назовёшь себя моим мужем, я тебя утоплю в этой луже. Понял?       — Понял, понял, — ухмыльнулся, в который раз за время знакомства, отмечая про себя её крутой нрав.       Она вздохнула и продолжила идти.       — Меня послали на Тайвань. Должна была встретиться с одним человеком, но всё пошло не так, как планировалось. Меня опоили какой-то дрянью, и я потеряла сознание. А местные решили, что я умерла, и продали моё тело этим деревенским.       — Кто тебя послал?       — Не твое дело.       — Коноха-кай?       Она резко обернулась.       — Я работаю на них, — успокоил её Джирайя.       Цунаде долго посмотрела на него, потом хмыкнула и проговорила:       — Ну, тогда спасибо, что ли.       Они нашли рыбацкую лодку в маленькой бухте к югу от деревни. Ночь провели в трюме, среди сетей и пустых бочек. Джирайя не мог уснуть — слишком много всего произошло за последние сутки. Цунаде, напротив, спала как убитая, будто не выспалась на несколько дней, пока была «мёртвой».       Через три дня они были на Тайване. Ещё через неделю должны были оказаться на Окинаве.       До Окинавы оставался день пути, когда разразился шторм, с неба снова лил тропический дождь. Кэп едва сумел пришвартоваться к берегу на одном их островов, и не разбиться о камни. Затем сказал, что выйдет в море после того, как все стихнет, и остался на лодке. Чтобы не вызвать подозрения пограничников, указал им на пещеру чуть выше от бухты.       Это было скорее каменным гротом, спрятанным в зарослях лиан. Там было сухо и кто-то заботливо положил охапку соломы. Развести бы огонь, но кэп строго наказал — не светить.       Цунаде, пользуясь возможностью, разделась догола — Джирайя слышал это по шлепкам мокрой одежды на камни. Он при всём желании не мог увидеть ничего, да и не сильно хотел.       Весь обратный путь из Фуцзяни он не помнил, чтобы она ела обыкновенную пищу. Цунаде завтракала, обедала и ужинала алкоголем, а разговаривала исключительно матом.       И всё же, как любой здоровый мужчина, который знает, что находится рядом с голой женщиной, он из интереса попытался рассмотреть в полумраке очертания её тела. Наверняка она была хороша, но вряд ли он когда-нибудь увидит её голой. Она была не из хрупких девушек, а больше похожа на опасную языческую богиню тайфуна, которую он когда-то описывал в своих заметках о Рюкю.       — Ты чего затих? — хрипло спросила она. — Пытаешься разглядеть меня?       — Было бы на что смотреть… Думаешь, я никогда не видел женского тела? — ответил Джирайя.       — Ты так и будешь пялиться в темноту, этнограф? Или дашь выпить?       Он порылся в заплечном мешке и достал бутылку местной браги. Цунаде наощупь выхватила бутылку и присосалась к ней. Пришлось вырвать из её рук и отставить подальше. За те несколько дней, что они пробирались через побережье, он успел узнать о ней три вещи: она была врачом, злая на весь мир, и не доверяла ему.       — Не пытайся мною командовать! — крикнула она.       — Если ты всё выпьешь, завтра будешь пить морскую воду!       Цунаде снова вцепилась в бутылку, он перехватил её руку, но потом вспомнил, что она перед ним в чем мать родила.       — Послушай, если ты говоришь, что я твоя жена, то должен заботиться обо мне, а ты запрещаешь мне пить!       — Было бы намного проще, если бы я женился на погребальной табличке. От тебя слишком много шума! Ты — сплошная проблема и я на это дерьмо не подписывался! — Джирайя наконец, высказал ей всё, что вертелось на языке от самого Китая.       — Ах, ты! — она бросилась на него с кулаками, но снова была обезврежена.       Теперь Джирайя крепко сжимал её талию, а большая упругая грудь Цунаде оказалась на уровне его носа. Очень скоро их борьба превратилась в шуточную, а затем и вовсе обернулась предварительными ласками.       Он ощущал жар, исходящий от её тела, запах пота и морской соли и чувствовал, как пересыхает во рту.       — Ты хочешь меня, этнограф? — спросила Цунаде, и её дыхание коснулось его губ. — Ты пялишься на меня с тех пор, как я очнулась.       — Да, — выдохнул он. — Да, хочу.       — Тогда будь мужчиной.       Она не дала ему времени на раздумья — наклонилась и поцеловала его сама. Поцелуй был глубоким, влажным, с привкусом недопитой браги. Джирайя замер на секунду, а потом жадно ответил, запуская пальцы в её спутанные светлые волосы.       Цунаде стянула с него мокрую рубаху, провела ладонями по его груди, животу, ниже. Он задохнулся от её грубого и одновременно нежного прикосновения.       — А ты не так прост, этнограф, — прошептала она, когда её пальцы сомкнулись вокруг его плоти. Джирайя зажмурился, чувствуя, как кровь застучала в висках. Он знал, что не обделён природой, но её откровенная фраза заставила его покраснеть, как мальчишку. — Такой большой… — протянула она задумчиво, почти про себя, и он не понял, комплимент это или клиническое наблюдение. Но её рука задвигалась медленнее, лаская.       — Иди сюда, — выдохнул он, притягивая её к себе.       Он уложил её и навис сверху. Над морем сверкнула зарница, и он на мгновение увидел Цунаде. Её грудь оказалась именно такой, какой он её представлял — и всё же совершенно иной. Джирайя замер, и она впервые за всё время вдруг смутилась.       — Почему остановился? — пробормотала она.       — Ты красивая, — сказал он.       Он наклонился и поцеловал сначала одну, потом другую её грудь. Цунаде вздрогнула и замерла, когда он провёл языком по соску, чувствуя, как тот твердеет. Он ласкал её медленно, почти мучительно медленно, обводя ареолу языком, сжимая ладонью, чувствуя, как она подаётся вперёд, навстречу его рту. Она была больше, чем он мог охватить пальцами, и от осознания этого его желание становилось почти невыносимым.       — Джирайя… — простонала она, и звук собственного имени из её уст едва не свёл его с ума.       Он целовал её грудь, живот, ложбинку между бёдер. Она пахла морем и женщиной, и он не мог насытиться. Когда его пальцы скользнули между её ног, она втянула воздух сквозь зубы, но не отстранилась. Джирайя ласкал её долго, вслушиваясь в её сбитое дыхание, ловя каждое движение бёдер — пока она не выгнулась навстречу, уже не скрывая стонов.       — Хватит, — выдохнула она. — Возьми меня.       Он вошёл в неё медленно, желая запомнить этот миг. Тепло её тела и тихий стон, когда он заполнил её до конца. Цунаде обхватила его ногами, притягивая глубже, и Джирайя перестал думать.       Они двигались вместе. Джирайя целовал её шею, плечи, снова возвращался к груди, чувствуя, как она дрожит под ним. Её полная грудь колыхалась в такт их движениям, и он ловил это движение губами и ладонями, не в силах оторваться. Цунаде царапала его спину, и шептала что-то.       В какой-то момент она перевернула его на спину, и оседлала сверху. Она двигалась на нём, запрокинув голову, и стонала уже в голос без всякого стеснения.       — Жена, — прошептал он, сжимая её бёдра. — Моя жена…       — Замолчи, — выдохнула она, но в её голосе не было злости, лишь задыхающееся, отчаянное желание.       Когда всё закончилось, они лежали рядом обессиленные. Джирайя обнимал её и понимал, что пропал окончательно и бесповоротно, как последний дурак.       — Это ничего не значит, — сказала Цунаде, не поворачивая головы. Голос её стал обычным. — Просто случился шторм, и остальные обстоятельства сложились именно так.       Он не стал спорить, потому что знал, что она лжёт. Но так даже лучше: пусть думает, что это ничего не значит. Это была ночь, когда самая опасная женщина в его жизни стала настоящей женой.       Когда они добрались до Японии и смогли привести себя в порядок, Цунаде притихла. Можно сказать — изменилась, — и вся её бравада исчезла. Без взрывного характера она уже и не казалась собой, а может быть, она и никогда не была такой?       Перед тем, как сойти с самолета, она сказала, чтобы он не питал никаких надежд на счёт развития отношений. В аэропорту она поспешила скрыться в толпе, и Джирайя больше не видел её.       Документы, что отдал ему китаец, размякли и превратились в кашу. Он воссоздал всё до последней черточки, однако не отдал Орочимару. Сказал, что пока добирались, заимели столько приключений, что будет достаточно на всю оставшуюся жизнь. На удивление, он поверил. Цвет его лица стал в разы здоровее, взгляд спокойнее.       Позже до него дошло, что вся поездка была спланирована. Его отправили в Китай не за документами, а чтобы вытащить Цунаде. Орочимару наверняка было известно, что она попала в беду, но не мог рисковать своими людьми. А Джирайя стал расходным материалом и идеальным прикрытием, который ничего не заподозрит.       

***

      Джирайя был настолько хорошим рассказчиком, что его история ещё некоторое время после завершения висела в воздухе. За окном прогрохотал поезд, где-то играла музыка. Солнце сделало шаг по небосводу и теперь заливало комнату оранжевым светом. Чай давно остыл.       Какаши сидел неподвижно с тех пор, когда услышал, как старик Ли заартачился насчёт документов. Сакура, сидящая на полу перед книжным шкафом, кажется, тоже прислушалась к рассказу Джирайи.       — Получается, документы у тебя сейчас? — спросил Какаши. Их взгляды, непроницаемые, всегда привыкшие держать лицо, резко встретились.       — Не переживай, те бумажки не имеют никакой юридической силы. Во-первых, прошло много времени, во-вторых, любой может написать на бумажке имя Сарутоби, и это вряд ли докажет его вину.       — Тем не менее, они есть.       Джирайя усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Он поднял чашку, посмотрел на неё, и поставил обратно.       — Я тебе слишком многое рассказал не для того, чтобы ты зацепился за старые накладные. Не дай прошлому погубить настоящее!       — Считай, что я тебя услышал. Во всех смыслах.       Джирайя поднялся, прошёлся до окна. На улице никого не было, но он всё равно смотрел долго, будто ждал, что кто-то появится из-за угла.       — В открытую ко мне больше не приезжай, — сказал он, не поворачиваясь. — Твои люди хороши, я не спорю. Но у Обезьяны глаза на каждом перекрёстке, а у Змея — уши. Может статься, уже сегодня кому-то доложат, что оябун Райджин-гуми пил чай у старого сплетника.       — Почему я должен прятаться?       — Ты рискуешь, — ответил Джирайя. Он повернулся к нему, с таким видом, будто все ходы наперед просчитаны, а Какаши до сих пор не понял, где находится. — Когда будет нужно, я дам знать. А до тех пор — забудь дорогу к моему дому.       Какаши, соглашаясь с ним, медленно наклонил голову, однако возразил:       — У меня нет времени ждать.       — Время есть всегда, — возразил Джирайя. — Его нет у мёртвых.       Он вернулся к столу, но садиться не стал. Постоял, разглядывая остывший чайник, будто задумался о чем-то. Потом поднял взгляд на Какаши — и в нем появилось то, о чём предупреждал Тензо: Джирайя не задаёт вопросов, если не знает ответа заранее.       — Если я правильно понял — ты готов?       Какаши промолчал. Сакура, сидевшая у книжного шкафа с раскрытым томом на коленях, замерла, не смея повернуть голову.       — Такие дела не решаются за один вечер, — произнес Какаши. — Мне нужно знать, что он предлагает и на каких условиях. Что по итогам получит он, и что достанется мне. Где границы нашего «сотрудничества»? И как изменится положение тех, кто уже мёртв?       — Мёртвых не вернуть, — тихо сказал он.       Он поднялся, одёрнул рубашку, поправил манжету, заглядываясь на часы, тем самым давая понять, что заканчивает разговор раньше, чем собеседник успевает сказать последнее слово.       — Хорошо, — Джирайя кивнул. — Тогда я передам, что ты согласен хотя бы выслушать.       — Я этого не говорил.       — Ты не сказал «нет», — улыбнулся Джирайя. — А в наше время это уже почти признание.       Он проводил их до порога. На улице солнце уже клонилось к крышам. Какаши вышел на улицу первым, Сакура за ним, прижимая к груди книгу. Джирайя задержал её на секунду. Она оглянулась, и поняла, что либо спросит сейчас, либо не спросит никогда.       — Вы писали в статье о перестрелке в порту между Райджин-гуми и еще кем-то с восемнадцатью убитыми? — быстро протараторила вопрос. Джирйя внимательно посмотрел на неё, его взгляд стал непроницаемым, губы поджались. — Это правда или нет?       — Нет, — коротко ответил он.       Она хотела спросить его, что зачем он писал неправду, но потом вспомнила всё, о чём он рассказывал, и поняла, что в жизни приходится делать довольно сложный выбор. Сакура постаралась больше не возвращаться к вопросу, который мучил её так давно.       — И ещё: фразу, которую ты нашла в книге, держи в голове. Она тебе пригодится, — сказал Джирайя ей на прощание.