.17.

      — Блять, что с ним? — Венди отчаянно стучит костяшками по обшарпанной деревянной двери.       — Может, он не дома? — Бебе, держа в руках торт, только наблюдает, впадая во всё большее отчаяние.       Стен слышит разговор слабо. Но ему хватает всего пары фраз, чтобы понять, что что-то случилось. Он сам же загоняет себя в худшие мысли из всех возможных. Кайл слышит стуки. Он даже намеревается встать, чтобы открыть, но никак не выходит. Истерика настигает его скоропостижно, хотя силы давно на исходе.       — А где он, блять, может быть? — Венди злится. Переживает, скрывая львиную долю эмоций – перед Стивенс нельзя паниковать, а то паниковать будут уже все.       Они пытаются дозвониться, кричат, стучат и почти выбивают чёртов косяк. Но никто так и не открывает. Девочки уходят спустя двадцать минут. Стен поднимается, в надежде, что тот откроет хотя бы ему. Марш, серьёзно?       — Кайл, открывай, — упирается лбом в холодную поверхность, но стук тот же – костяшками легонько по косяку. Так стучит только он.       Ответа нет. Кайл собирается с силами, чтобы подойти. Думает пару минут, пока неприятный звук рассекает нервные клетки.       — Кайл, блять, — становится громче, начиная паниковать сильнее, — скажи, хотя бы, что все нормально.       У Стена терпение на исходе. Ещё пару минут – и он выбьет эту дверь к хренам.       — Иди нахуй, Стен, — слышится слабо сквозь деревянный слой.       И Стен выдыхает, улыбаясь. Всё лучше, чем ничего.

***

      Кайл отлеживается целый день. Пишет Венди, что вчера попросту уснул, и зовёт их с Бебе на чай с тем несчастным тортом, который Тестабургер всё-таки оставила в своем холодильнике.       — Ну ты и спишь, — Венди рассаживается на своём стуле, — мы почти позвонили в полицию.       — Куда бы я делся, — и вдыхает с силой – тело неприятно ноет, синяки болят, и зуд на запястьях напоминает о вчерашнем.       Стивенс с Венди сидят в обнимку, лепеча о чём-то своем. Это непринужденно, так, будто они всю жизнь были вместе. Мило улыбаются, и Кайл невольно радуется их счастью. Он начинает думать, что сам виноват, что со Стеном у него не сходится. Считает, что слишком давит на него и часто не понимает о чем он говорит, что хочет донести. Кайл часто слышал от других, что когда люди разные им легче - заполняют недостатки друг друга своими достатками, но, видимо, у них двоих есть только первое. И на душе так пусто, что хочется уткнуться макушкой подругам в объятья и высказать все, что накипело.       — Со Стеном вы так и не помирились? — Венди смотрит своими печальными глазами, а у Кайла ком к горлу подходит. Она будто видит его насквозь и знает о чем думает. От неприятных ощущений появляется легкий мандраж.       — Нет, — тихо, опуская голову вниз.       — Это было очень некрасиво, — черноволосая перебирает волосы Барбары, игриво поддевая пряди, и гладит по лицу, — он заебал уже истерить. Цирк устроил, — Брофловски думает, что со стороны Венди это очень лицемерно. Как можно говорить такое за спиной человека, с которым дружишь?       — Пусть голову полечит, — слабо тянет Бебе, подливая масло в огонь.       — Не говорите такого! — Кайл тушуется, начиная раздражаться. Боль даже к вискам подбирается, — ему просто очень сложно сейчас, — девочки смотрят на него непонимающе, но замолкают, не желая спорить.       И сам не понимает, какого чёрта защищает. Но в глубине души признать, всё-таки, можно – он и сам злиться не может. Во всем произошедшем есть и его вина. Полез куда не стоит. Потому что всегда хочет как лучше. Венди с Бебе лишь хмыкают. Им, на деле-то, не так уж и важно. Уходя от Кайла, Стивенс задорно говорит, что хочет увидеть Клару. И Кайл пытается выдавить улыбку, вспоминая рыженькое чудо. В смутном сознании у него почти выходит криво поднять уголки губ.

***

      Первый день с настоящими заморозками. Кайл только хватает воздух ртом, выпуская пар. Он идёт вместе с Венди, едва перебирая ногами, и понимает, что очень нуждается в зимней обуви. В кабинете, первым делом, выискивает глазами Марша – тот уткнулся в какую-то книгу. Стен только единожды поднял взгляд – там отчаяние и грусть смешались. Урок алгебры начинается со сдачи тетрадей, а Кайл впервые ни черта не сделал. Он думает, что ему не везёт. Мистер Гаррисон лишь бровью ведёт, но ничего не говорит. Он слышал слухи про маму Кайла, быть может, у ребёнка просто нет сил.       — Марш, давай, к доске, — класс гудит, впрочем, как и всегда.       Стен выходит не особо уверенно, хоть и помнит, как решать. Выводит кривые цифры неприятно скрипящим мелом, отвлекается, косясь в окно, и морщит лоб.       — Ну, Стен, почти правильно, — мягкая улыбка озаряет лицо учителя, — вот только минус перед скобками забыл, получилось наоборот.       — Вы ему такого не говорите, а то он и вас ударит, — Картман заносится гоготом, вовлекая за собой весь остальной класс. Марш только фыркает, глядя исподлобья.       — Тебе мало прилетело? — Баттерс пихает его в бок, шепча.       Сразу после звонка Стен медленно направляется в сторону одноклассника, нарочито сжимая кулаки. Он не боится, что Гаррисон увидит - тот куда-то смылся еще за пять минут до конца урока. Кайл за этой картиной лишь наблюдает. Осторожно поднимается с места, говоря Венди идти без него. Та сопротивляется, но бесполезно – Кайл собирает её вещи в рюкзак и вынуждает покинуть кабинет. Все столпотворились вокруг начинающейся потасовки. Кто-то подначивает Стена, чтобы тот наконец ударил Эрика, а кто-то прикрывает Картмана, чтобы все мирно разошлись. И Кайл понимает, что нужно действовать.       — Марш, ты уже заебал всех, — смотрит с вызовом на обернувшегося Стена, который никак не ожидал услышать его голос, — ты можешь хоть день вести себя не как уебок?       Стен откровенно ахуевает. И без того плохое настроение переходит, кажется, на новый уровень – отчаяние и слепота. Кайл снова давит на слабые точки. Все при первой же возможности расходятся, оставляя Кайла один на один с ним, и только молясь, чтобы никто сейчас не сдох, ведь отгребать будет весь класс - они же "коллектив". Хлопок – дверь кабинета закрылась. Кайл опирается на парту, рассматривая чужую фигуру. У Стена взгляд неживой. Он вот-вот сгорит от перенапряжения и будто прямо здесь набросится.       — Что тебе еще от меня надо? — упирается обеими руками в парту, — нахуй ты это делаешь?       — Да чтобы ты хотя бы других не трогал, — Кайл орёт, кажется, что ничего вокруг его больше не волнует, — тебе же нравится пиздить всех подряд, ну так пизди меня.       Тот устало выдыхает, мол, ты ничего не понимаешь. Прикрывает лицо рукой от тупости услышанной фразы. Мысли заполняют и без того уставшую голову, а зеленые глаза отвлекают от раздумий.       — Так ты вывел меня, чтобы я не трогал жиртреста? — тычет рукой на дверь, — ты больной? Себя не жалко?       — Кому, нахуй, меня вообще может быть жалко? — Кайл переходит на плач. Плечи подрагивают, а брови супятся и хочется обнять себя руками.       — Ой, блять, только не начинай эту хуйню, — морщится - от его пиздостраданий становится мерзко, — ты, блять, себя больше всех любишь. Руки режешь только чтоб потом пожалели, — и Кайл прожигает своими глазами. Так немощно, так злостно, что Стен хочет убить. Подходит, хватая за незажившие запястья, и впечатывает в стену. Кайл остервенело кричит, агония проносится импульсами по конечностям доходя до верхушки мозга, — только и умеешь давить на жалость! — держа в мертвой хватке, скалится. Стен морщится и заносит кулак - тот попадает лишь в стену.       Больше всего Брофловски хочет, чтобы его вопли сейчас кто-нибудь услышал - это терпеть невыносимо, даже больше не боится показаться жалким. Но сам понимает, что такого не случится. С коридора доносится шум, потоком проносясь по школьным коридорам. Ему впервые настолько страшно, даже страшнее, чем когда пьяный сожитель матери подносил нож к его горлу. Кайл думает, что Марш все больше становится похож на своего отца, но всеми оставшимися силами надеется, что ему лишь кажется. Он сам думал про Стена, что стокгольмский синдром его убьет, но сейчас осознает, что ничем не лучше брюнета - до сих пор он общается с Маршем и хочет проводить с ним время, хочет быть рядом и ждет пока тот изменится. Ну он же не такой ужасный, правда? Снова себя винит в том, что сам давит на больное и доводит, вновь погружаясь в душащую печаль.       — Шрамы мои не нравятся? Так может в следующий раз мне не поперек, а вдоль хуярить? — не знает, что хочет добиться этими словами. Может, проманипулировать, или, как и сказал Стен, снова надавить на жалость.       И Марш хочет разорвать его. Попадает кулаком в стену снова, переходя на крик.       — У тебя крыша едет!? Я свою ебанную жизнь берегу как зеницу ока, чтобы ненароком не сдохнуть, — захлебывается словами, отходя в сторону. Кайл злостно хмыкает, вспоминая, как тот набухивался в хлам и понимает, что это идет в разрез с его словами, — а тебя мамка недолюбила и ты по этому сейчас эту хуйню несешь? Нравится по краю каждый раз ходить?       Кайл только хлопает глазами. От слов так больно ведь еще никогда не было. И самое горькое – Стен был прав. Тремор плавно окутывает тело, мышцы раз за разом резко сокращаются, выбешивая. От нервоза подкашиваются ноги, и одна из рук, которую до сих пор сильно сдавливают, больше не чувствует боли.       — А тебе не похуй? — орёт так же, в непонимании выворачивает – сейчас стошнит.       — Мне не похуй!