.22.

      Двадцать второго числа в дверь стучат. Раннее утро – первый день каникул. Стен заспанный, а дома, кроме него, никого нет – мама на работе, а отец, кажется, пошел куда-то на подработку, там руки нужны перед праздником. Он сонный, в одной футболке и волосы растрепаны. Глаза еле открыл, а когда к двери подошел, то и вовсе захотел обратно – сквозняк окутал с ног до головы.       — Кто? — хрипит, спрашивая слишком тихо, но повторять не решается, надеясь, что его и так услышали. Неделя контрольных дала о себе знать: мешки под глазами, тёмные круги и уставший вид. Ещё и заснул поздно – всю ночь липкие воспоминания не давали сомкнуть глаза.       — Социальная служба, — прокуренный женский голос неприятно режет уши.       Всё те же две женщины, но уже в шапках. Папки теперь сложены в пакеты с эмблемой какой-то организации. Они глупо улыбаются, по всей видимости, ожидают канун Рождества, да и настроение у них хорошее. Сердце пропускает пару ударов. Волнение, непонятно откуда взявшееся, покатом наваливается, и уже дрожащие руки открывают дверь. Стен болезненно выдыхает. Хорошо, что хоть утром пришли – вечером им бы вряд ли понравилось увиденное. Он уже без лишних слов подходит к соседней двери, уверенно стуча.       Тётя Шейла медленно подходит, смотря в окно, а потом открывает с опаской, будто Стена боится. В одном халате, растрёпанная, будто проснулась недавно.       — Здравствуйте, — женщина, что по-полнее, приветливо улыбается из-за плеча Стена, — Шейла Брофловски?       Та лишь кивает. И они без слов проходят в дом, оглядываясь. Разговор будет длится недолго. Усаживаясь на старом кухонном диване, женщины сообщают, что пришли с проверкой. Задают самые обыкновенные вопросы по заезженному бланку, и просят показать комнату ребенка. Шейла только приговаривает, мол, кто мог подумать на их семью такое. И услужливо угощает чаем. Кайл просыпается от громких голосов на кухне. Сначала шугается, сильно пугаясь и широко распахивая глаза, но затем решает прислушаться и понимает что к чему. Выходит, приветствуя, и старается правдоподобно удивиться. В прочем, проверки – это не так страшно. Особенно когда мать с сыном мастера сладкой лжи. А проверка, даже если что-то не так, закрывают на это глаза. Выходя, низкие женщины, намалеванные косметикой так, как будто сбежали из 90-ых, лишь переглядываются.       — Комната своя есть, мать в адеквате, ребёнок тоже, — рассуждает одна из них, натягивая шапку сильнее, — кто только додумался, что там что-то не в порядке может быть, — усмешливо бормочет, дожевывая гостеприимно поданное матерью печенье.       — Ох, в наше время недоброжелателей полно, — Шейла наспех машет рукой и отводит глаза, мол, сплетники - они такие, — лишь бы придраться, ей Богу!       Кайл устало выдыхает. Он присаживается на диван, предварительно заварив себе кофе, и пялится на мать, не отрывая глаз. Его дико бесит ее притворство, хотя ясно осознавая для чего это все нужно. Он, в принципе, не обращал бы на нескончаемую мамину ложь внимание, но то, как она спокойно говорит несовместимые с ней вещи, Брофловски просто вымораживает. Почему все конченные люди умеют так изящно врать?       — Рождество справим, и я уйду, — та в ответ смотрит на него с нескрываемым недовольством, тут же меняя свой позитивный настрой на обыкновенно-противный.       Он лишь отстраненно кивает. Прошлое Рождество для него прошло не очень. Один, он лишь лег спать в холодном доме в ожидании мамы, которая пообещала его наведать, но так и не появилась. И ему очень хочется, чтобы в этот раз всё прошло немного лучше.       Стен только вечером спрашивает, как всё прошло. Когда Кайла вновь выгоняют погулять на пару часиков, он сидит на чертовом пороге, устремляя взгляд в небо.       — Посмотрели, как живём, — пялится своими глазами в заметно приподнятом настроении, непонятно откуда взявшимся. Стен думает, оно появилось после того, как Кайл узнал о том, что все таки не попадет в этот несчастный детский дом, — ничё не сказали, — хихикает себе под нос, будто упоротый.       — И что, мать уже по съебам дала? — Стен закуривает. Они говорят тихо, будто их может кто услышать.       — Ещё нет. После Рождества, — он поворачивает голову на Марша, лучезарно улыбаясь.       Телефон Кайла разрезает тишину навязчивой мелодией. Он сперва пугается, почти что подскакивая – звонок контрастирует с тихой уютной атмосферой, а тишина пустой улицы только больше действует на нервы. Но, читая надпись на экране телефона, спокойно выдыхает и принимает звонок. Стен за этим выжидающе наблюдает.       — Кайл, это пиздец, — голос Венди на том конце удивленно-ошарашенный, не меньше. Она тянет слова, мычит, пару раз издает смешок, — мне нужно, чтобы ты на это посмотрел!       — Что случилось? — резкая паника окутывает его.       — Приходи ко мне, — слышать Тестабургер такой удивленной непривычно. Этого человека мало что смутить может.       — Я со Стеном.       — Тогда оба, — и скидывает, оставляя за собой лишь короткие гудки.       — Нужно к Венди, у неё что-то случилось, — дергает Стена за рукав, тут же намереваясь встать, и тянет его за собой.       Приходя на знакомую улицу, они рассуждают, что могло произойти. Неужели Кенни снова скинул свой член и Венди должна придумать, что на это ответить? Да, возможно это самый дебильный вариант из возможных.       — Пойдёмте, я сейчас вам такое покажу, — она с порога зазывает их в комнату, не предложив даже чая. В глазах её неразбериха: испуг, удивление, радость, — вы ахуеете.       И тычет рукой на Клару. Та устало лежит на кровати, сонно оглядывая ребят. И даже не подбегает к Стену, как обычно.       — Это твоя собака, — Кайл откровенно смеётся. Не понимает, что происходит, но та берет её на руки, подходя ближе.       — Внимательнее посмотрите! — недовольно тычет в нее пальцем. И Стен хмурится, оглядывая животное.       — Она потолстела? — принимает Клару из рук девушки, вертя её из стороны в сторону. Собака скулит несильно и немного рычит, в надежде, что её, наконец, отпустят.       — Она, блять, беременная! — и Кайл ошарашенно смотрит на Стена, а Стен на Кайла.       — Ты уверена? — Марш сперва не верит, но округленный живот говорит об обратном. И Кайла прорывает на смех.       — Это, видимо, то её путешествие недавно, — она озабочено отбирает собаку из рук друга, аккуратно кладя ее обратно на кровать.       — Боже, а если она ебалась с каким-то алабаем? — до Кайла доходит быстрее остальных, — там же какой-то мутант может быть. Она может даже не выносить.       И они вместе думают, что делать. Идей не много – сходить в ветеринарку. Поэтому Венди ищет адрес ближайшей.       — Я стану бабушкой так рано, — закатывает глаза. И доля волнения есть – куда девать щенков, она не знает.       — Она точно беременна? — Стен до последнего не верит, будто Клара на такое не способна. Иногда он забывает, что это просто собака.       — Она рычит, не даёт себя гладить и придумала себе новую нычку у меня под кроватью, она точно беременна. Я гуглила.       — Пиздец.

***

      Двадцать третьего Стен идёт помогать маме в магазин – пересчитывать товары и по мелочи таскать коробки. Шерон лишь хмыкает, мол, зачем тебе, а тот просит взамен деньги. И работу приходится выполнять хорошо. Он лазит по полкам, считает, записывает, таскает и всё по кругу. И так целый день, пока все документы не приводятся в порядок. Мама довольна, и она даже пытается спросить, зачем Стену деньги, на что получает лишь «нужны». И Марш как никогда доволен, пусть и уставший. Он еле переставляет ноги, а вышедший из магазина с испариной по всему телу, быстро замерзает на колющем морозе. Но он чувствует, что это того стоит. На Рождество они должны пойти к друзьям семьи – всегда празднуют именно там. Тётя Люси добрая, она всегда вклинивает Стену вещи, которые уже не использует и даёт деньги, хоть тот и отказывается. И в те моменты он чувствует себя очень неловко - будто нищему подают милостыню. Проходя мимо рождественских вывесок, становится спокойнее, а на душе приятнее. Хочется встретить этот праздник по-другому, не как обычно: с бывшими мерзкими друзьями и со стеклянными, бьющимися друг о друга, бутылками дешевого бухла. И, наконец, стать нормальным человеком.       Венди сообщает всем, что они едут на какую-то популярную улицу соседнего городка, до отказа украшенную всякой праздничной бредятиной. Она говорит, что там очень красиво, и они обязаны съездить хоть раз.       — Это главный район штата, как можно там не побывать? — она приобнимает обоих за плечи и тащит к автобусу. Кайл замерзает, кажется, в первые секунды на улице. И ноет пол дороги, что никуда не хочет.       Но потом с неподдельной детской радостью смотрит на огоньки, проводит взглядом музыкантов на сцене и греет руки о стаканчик с горячим чаем, купленном в лавке недалеко. Он впервые выбрался куда-то за, кажется, год. Последний раз был, когда ездил на экскурсию с классом. И его переполняют эмоции. Он широко улыбается и благодарит Венди, что вытащила их сюда. А Стен только наблюдает за таким счастливым Кайлом, не удосужась даже скрыть это. Он искренне удивляется, как просто обрадовать того. И думает, что им нужно чаще ездить в такие места. Венди весело танцует в такт спокойной музыки, фотографирует всё вокруг и разминает руки в карманах, пытаясь избавиться от холода.       — Вы как праздновать будете? — уже возвращаясь назад в теплом автобусе Венди, отвлекаясь от переписки с Бебе, устремляет взгляд на мальчиков.       — Мы к маминой подруге пойдём, — Стен зевает, удобно устраиваясь на сидении.       — Я с мамой, вроде как, — Кайл устало проговаривает на последнем вздохе - это прогулка его сильно вымотала. Венди лишь поджимает губы, кивая. И ничего не говорит.

***

      Двадцать четвертого, проснувшись, Кайл наблюдает, как мама в приподнятом настроении готовит еду, и настроение поднимается. Ёлку они не ставили – это ни к чему. Но предвкушая спокойно проведённый вечер, Кайл расслабляется, думая о чём-то своём. Со Стеном они не виделись со вчерашнего дня, но он обязательно поздравит его завтра утром.       День проходит в копошении, Стен только меряет температуру и приговаривает, что ему плохо. С родителями в гости не идёт, да никто и не заставляет, хоть мама и вздыхает устало, расстраиваясь. Он выходит покурить около шести вечера, и слышит тихую музыку из соседского дома. А Кайл непонимающе косится, когда мама расставляет шесть тарелок.       — Будет несколько моих друзей, — она говорит это будничным тоном, хмыкает, будто в этом нет ничего такого и видит разочарование в глазах напротив.       — Каких друзей? — Кайл начинает паниковать. В его голосе сочетается злость, нервозность и страх.       — Это хорошие люди, не переживай, — но мама подозрительно спокойна. Она лишь натирает стаканы и идёт переодеваться.       Из комнаты слышится слабое «Кайл, подойди сюда», и хочется закатить глаза. Но он упорно игнорирует все раздражение и плетется, куда велели.       — Вот, надень, пожалуйста, — мама всучивает ему какую-то белую рубашку, — это мой тебе подарок на Рождество.       — Ты издеваешься? Я такое не ношу, — глаза выпячивает, исподлобья косясь на женщину, оглядывая элемент гардероба.       — Милый, пожалуйста, — она становится серьёзнее, голос подозрительно нежный, и легкая улыбка обрамляет лицо, — один раз.       И он кивает, словно загипнотизированный. Потому что не хочется портить праздник и потому что, возможно, он хочет наладить с ней отношения. Ему ведь не сложно просто надеть, хоть и очень не хочется. И, спустя пару часов, когда скромный стол накрыт, в квартиру стучат. Кайл, с опаской смотрит, как мать выходит из комнаты. Он до конца не понимал, почему она разложила большой стол у себя, почему не на кухне. Ведь там хватило бы места. В комнату заходит четверо мужчин, Кайл назвал бы их мужиками, и оглядывают его. Они все, как на подбор: мерзкие, с грязными мозолистыми руками и волосами. Кривые улыбки и жаргонный трёп – Брофловски морщится, но мама услужливо обхаживает каждого, шутя и веселясь.       — Ну что, Кайл, да? — один из них потирает руки, ухмыляясь, и смотрит прямо на него, — давай и тебе чего-нибудь нальём?       — Нет, — только и может выпалить, злостно таращась. Ярость подавляет - мало ли что у них в голове. Он хочет под напором собственной слабости разреветься. Ненависть и обида подбираются к сердцу. Брофловски переводит взгляд на маму, а та лишь поднимает брови, намекая вести себя тише.       И Кайл попросту накладывает еду, слушая глупые разговоры. Один из них нагло усаживает маму к себе на колени, сжимая целлюлитную ногу, и еда просится наружу от этой картины. А мать лишь глупо улыбается, хохоча. Спустя двадцать минут Кайл не выдерживает. Он встаёт, выходя на кухню и пиная стул. Все только переглядываются, когда он скрывается, приговаривая, что сынок у Шейлы - вельможа, и их общество его не устраивает. А та лишь отмахивается, мол, не берите в голову. И слыша громкие голоса и песни двадцати летней давности из соседней комнаты, Кайл крупно плачет, обнимая себя руками. И ему не хочется верить, что еще одно Рождество будет испорчено. И опять не по его вине.

***

      — Ты, Шейл, уговор наш помнишь? — один из мужчин в разгар застолья подсаживается ближе, говоря тихо, почти на ухо.       — Помню я, — она лишь запихивает в себя курицу, вымазывая губы жиром, — вон, видишь, даже нарядила как.       И он смеётся. Но не как все: звук исходит будто прямо из желудка. Мужик закидывает руку на плечо женщины, оглядывает её пару секунд.       — Если все пройдёт, как надо, то, считай, дело с концом, — Шейла ухмыляется на это заявление.       Она подвигается ближе, так, чтобы их точно не слышали, и наблюдает, как остальные в потоке веселья бурно что-то обсуждают.       — Значит так, сейчас иди, я дверь закрою, — на него даже не смотрит, утыкаясь взглядом в пустоту, — все с собой?       — С собой, — и вливает в себя ещё одну рюмку вонючего спирта.       Они аккуратно выходят из-за стола, ноги пошатываются, а ориентир теряется. Перед глазами, по большей мере, пелена – выпито было около бутылки на каждого. Женщина тащит стул с комнаты Кайла, и он быстро заходит, пока она подпирает дверь на кухню. Кайл ошарашено смотрит, пугаясь. Оглядывает его, пока он достает нож из кармана.       — Не бойся, мальчик, я — Роберт, — светлые, пропитые вусмерть глаза не выражают ничего, кроме азарта. Кайл поджидает момент, чтобы встать, отбегает к двери, но та предательски не поддаётся. И у него гребанная паника.       — Я кричать буду, — страх окутывает с ног до головы. Ноги крупно дрожат, не держа, и Брофловски всё ещё пытается открыть дверь, но стоит к ней спиной – поворачиваться нельзя.       — Да? Попробуй, — выплевывает, снова подходя ближе, — мамка твоя тебя за дешёвую монету продала.       И смеётся. Пока Кайл начинает задыхаться. Он тянет его за рубашку на себя, валит на пол, и он орёт, так сильно, что Кайл свои же беглые мысли не слышит. Пытается вырываться, но он весит в три раза больше. Чувствует кровь на руках и запах перегара, он пытается кусаться, срывает голос и злостно обзывает по-всякому пьяного мужика. Эмоции контролировать не получается. Не задумывается, что своими отчаянными брыканиями лишь хуже делает. И слышит, как музыка в соседней комнате становится громче. Но недостаточно громкой, чтобы пьяные дружки матери не стали задавать вопросов, требуя сделать потише.       — Шейла, кто так орет, мешает же! — вусмерть пьяный бывший зек лет пятидесяти смотрит на нее злостно, как и остальные.       — Да это в соседнем доме, у них там семейка ебнутая, — отмахивается, кладя толстую руку на чужое плечо, пытаясь успокоить компанию, — не обращается внимание, они всегда не долго разбираются.

***

      Стен ворочается, смотря какие-то новости, а когда слышит бешеный крик, подрывается, как ошпаренный. Прислушивается, а там слабое «не трогай». Становится не по себе. Это голос Кайла. Он вылетает из комнаты, прихватывая биту отца – не уверен, что пригодится, но страх перекрывает остальные чувства. Стучит в дом – отсюда слышно только музыку. Он долбится, пока не вспоминает, что мать Кайла дверь не запирает обычно. И влетает, видя две закрытые комнаты, одна из которых подперта стулом. Он врывается так быстро, что стул отлетает в противоположную стену, а дверь с грохотом отворяется. Он поспевает, когда Роберт бесцеремонно зажимает Кайлу рот своей отвратительной рукой, почти попадая ножом в грудь. И бита ловко попадает в район позвоночника. Стен ничего не видит будто, лишь слышит чужой плач и мерзкие хрипы. И, откидывая пьяное тело на пол, безудержно колотит, куда видит. Тот морщится от боли – встать не может из-за количества выпитого. Он кряхтит, и Стен снова пинает его, но уже к выходу, проходясь битой прямо по голове. Залетает в соседнюю комнату, дверь бьётся о стену, и все в помещении замирают. Стен долбит по старенькому магнитофону, тот тут же замолкает, и останавливается, переводя дух.       — По съебам, живо! — орёт, лицо красное, слезы вот-вот подступят из-за переизбытка эмоций, и ярость застилает пеленой разум.       — Ты, школьник, указывать мне не будешь, — тётя Шейла шатается, будто на судне, и уже еле может говорить. Она спотыкается, опираясь на какого-то мужика.       — Мне отцу позвонить? — он выражает всё напускное спокойствие. Угрожающе смотрит, пока женщина отводит взгляд.       — Уходим, — тихо произносит, с сочащейся ненавистью смотря прямо в глаза Стена.       Те возмущаются, но она приговаривает лишь «это сын Марша», и они послушно выходят за ней, кое-как обуваясь.       — Ещё раз я тебя здесь увижу и тебя живой не найдут, — он смотрит, как та икает, не то от страха, не то от алкоголя, и лишь кивает.       Конечно, вряд ли их вправду пугает какой-то подросток, не смотря на то, что тот только что расправился с их дружком. Скорее Шейла страшится разборок в полицейском участке. Поэтому они поднимают своего друга с пола как можно скорее, придерживая, и тот матерится. Как только дверь закрывается, Стен подлетает на кухню к Брофловски. Он плачет, пытаясь остановить кровь, задыхается от подступающей панической атаки, и смотреть на это невозможно. Марш меняется в лице, приобнимает за плечи, берёт в руки его лицо, заглядывает в глаза.       — Спасибо, — разобрать сложно, слёзы смешались с заиканием, он хрипит, боясь пошевелиться. Стен только обнимает его, позволяя утыкаться в своё плечо. И сердце как будто разрывается на небольшие куски плоти.       — Всё хорошо, — Стен гладит его по мягким волосам, обнимая за спину, и чувствует, как того трясет, — я думаю, что их тут больше не будет.       — Это, — запинается, пытаясь выровнять дыхание, — она меня хотела убить.       Марш и сам догадался – стул ведь не просто так. Но только злостно вздыхает, желая перерезать мерзкой женщине глотку. Они сидят так ещё полчаса, останавливая кровь. Кайл заметно успокаивается и понимает, что прошлое Рождество прошло куда лучше.       — До двенадцати еще двадцать минут, хочешь, на улице встретим? — Стен прерывает объятья, смотря прямо в глаза, — петарды подожжем.       — Стен, а почему ты не в гостях? — задает свой вопрос, нагло игнорируя чужой.       — Я заболел. Они без меня поехали, — слабо улыбается, пытаясь разрядить обстановку. А про себя благодарит всех богов – он бы не простил себе, если бы уехал.       — Хорошо, — отвечает на предыдущий вопрос, — только в ванную схожу.       И Кайл уходит, умываясь. На нем всё ещё одета та окровавленная рубашка, и он к чертям швыряет её, в порыве злости затаптывая ногами единственный подарок от матери. Одеваясь, видит, как Стен сносит со стола на кухню тарелки, и сдвигает стол обратно. Кайл ему благодарен.       — Можем выходить, — поправляет волосы, смотря в зеркало, спокойно себя осматривая.       Размышляет, почему получилось успокоится так быстро. Ведь совсем недавно его пытался убить самый мерзкий человек, которого он когда-либо видел в жизни, а сейчас хладнокровно выжидает выхода на улицу. Может у него есть скрытая способность? Типо, какая-нибудь сранная неуязвимость к подобным ситуациям. Но скорее всего он просто привык. Всю его осознанную жизнь творится всякий пиздец, и сил долго отходить от каждого, как у нормального человека, у него попросту не осталось. Можно ли это назвать достижением? Уж вряд ли.       — Подожди, я сейчас, — Стен бежит в свой дом, который, к слову, так и не закрыл, а через пару минут притаскивает коробку.       — Хотел подарить завтра, но раз уж всё так, то вот, — и протягивает в руки увесистый подарок, — может, хоть настроение тебе подниму.       Кайл открывает с округленными глазами – от Стена подарка уж точно не ожидал. И выпадает, когда видит новые наушники для телефона. Он приговаривает «спасибо», по-детски улыбаясь, а Стен только медленно отводит взгляд.       — Какие классные! — поднимает глаза, и видит радость в чужих, — сколько они стоили? — спрашивает, ведь если узнает, что немало, то точно будет чувствовать себя очень неловко.       — Ну, это не имеет значения, — Стен косится на часы, понимая, что уже пора выходить, — давай быстрее. Скоро полночь.       Они выбегают из дома с бутылкой алкоголя в руках, взятой со стола, и слышат радостные крики из соседних домов. Тепло разносится по телу и, садясь на лавку на детской площадке, только переглядываются.       — С Рождеством, — Стен улыбается, присасываясь губами к узкому горлышку бутылки, хоть и хотел остаться трезвым. Произошедшее нужно переварить, так что позволяет себе расслабиться.       А Кайл скромно берет его за руку, по-своему благодаря, что это не последний год в его жизни. И Стен ее даже не убирает, потому что вовсе не замечает прикосновения. Еще несколько минут назад он переключил все свое внимание на сосуд с, давно желанной ему, обжигающей жидкостью.       — С Рождеством, — он хочет сказать ему спасибо, думая, что Стену очень важно это услышать, но вряд ли его ебанная неуверенность позволит выдавить из себя что-то. Поэтому лишь смущенно наблюдает за уже поддатым другом, аккуратно выдавливая глупую улыбку.