Часть 8. Уход

Кади хватает ключи, очки, респиратор, накидывает куртку и кроссовки, даже не думая. Автомойка в районе булочной — идти минут пять, а бежать и того быстрее. Свет еле попадает в переулок, густые тучи притягивают ночь, заставляя всё вокруг потемнеть раньше времени, но Кади видит его сразу — мешком осевшим у стены, почти не шевелящимся. Лин подёргивает пальцами, когда Кади опускается перед ним на колено. Думает: Док сегодня не в капюшоне. Но всё так же в очках и респираторе — не изменяет себе. Лин чувствует, как его трогают — быстро и аккуратно. Рука у губ проверяет дыхание, приоткрывает веки — смотрит зрачки, щупает пульс, раскрывает куртку — и прикладывает руку. Лин помнит это ощущение. В прошлый раз, уже давно, пуля царапнула его в плечо, но Док тоже прикладывал руки — тёплые, почти нереально уютные. И он думает, что мог бы уже спокойно заснуть, но искажённый голос наставляет: — Дыши. Не спи. Вторая ладонь — на спину. Уже резче. Торопится. Тепло от рук почти обжигает, но Лину думается: пусть сожжёт эту рану к чёрту. Запечатает. Кровь замедляется. Ткани стягиваются. Боль уходит частично, но не полностью, и Лин позволяет себе вдохнуть чуть глубже. Совсем чуть-чуть. Но Кади не нравится — дар сегодня сопротивляется. Слишком много использовано на приёме. — Кто? — Не видел. «Говорит — хорошо». Но оставаться здесь нельзя. Кади щурится. Решение уже давно в голове, но надо привыкнуть. Буквально секунду. И он перекидывает руку Лина через плечо. Лин тяжёлый. Дышит сипло, почти свистит сквозь зубы. Кади знает, что больно, но ещё знает, что Лин сильный — переставляет ноги даже не глядя. Шаги словно отмеряют время — Кади не может позволить себе тащить человека с огнестрельным ранением дольше десяти минут, но идти надо по переулкам, в тенях. На лестницу он затаскивает его почти насильно. Дыхание сбивается, и Кади думается, что он говорит скорее себе, чем Лину: — Терпи. Одной рукой он возится с ключами, плечом толкает дверь, на секунду прислушивается — никого — и закрывает ногой. Хватает свою футболку со спинки стула, кидает на диван, на который опускает Лина. Смотрит сверху вниз, качает головой и забирает все вещи со стола: тетради, сахарницу, солонку, стакан с ручками. Смахивает крошки. Из шкафа хватает простыни, разворачивая самодельный операционный стол. Пододвигает ближе стулья и аккуратно переносит Лина с дивана. Тот приподнимает брови: — Серьёзно? — хрипит. Но Кади занят — он пытается стянуть с него куртку. Она тяжёлая, будто Лин там весь свой скарб носит, и на пол падает с глухим стуком. Кади подкладывает ему под голову собственную. Ноги, не умещающиеся на столе, пристраивает на стуле. Рядом ставит свой чемоданчик, а из большого шкафа, где хранит препараты, достаёт больше бинтов, пластырей, чистого инструмента. Лампу — на угол. Лин прикрывает глаза, и грудь тихо приподнимается. Сильно не может — больно. Док разрезает его свитшот, открывая доступ к коже. Сквозное ранение в бок. Та же форма, тот же почерк, что у пацана с огнестрельным в ногу. Без признаков повреждения печени и кишечника. Без перелома рёбер. Везучий чертяка. Сквозь пелену сознания Лин чувствует, как немеет место прострела. Как Док вытирает и вытирает там что-то. Как снова становится тепло и кровотечение, кажется, совсем останавливается. И как тот начинает шить. А потом сознание всё же уплывает, последним воспоминанием оставляя размытые блики на металлической маске. Кади утирает рукавом лоб, проверяет реакцию, дыхание, пульс. Всё в порядке, просто организм отключился. Перчатки отправляются в кухонную раковину вместе с окровавленными инструментами, а Кади идёт раскладывать диван. Взрослому парню под сто восемьдесят на неразложенном будет сложно. Особенно с раной в боку. Он бережно забирает Лина со стола, переносит на чистые простыни, накрывает по грудь одеялом, оставляя сверху руки. Глубоко выдыхает, опирается о стол на мгновение, прогоняя темноту в глазах. Притаскивает стул к дивану, привязывает к нему швабру, устанавливая самодельную капельницу с антибиотиком. Снова надевает перчатки и вкалывает иглу в изгиб локтя, фиксирует. Плюхается на тот же самый стул, выдыхает, впервые расслабляя плечи, и затихает. Надолго. Не может встать, чтобы переварить всё произошедшее перед окном как обычно. Где-то снаружи проносится сирена скорой, и Кади поднимает взгляд. За Лином надо следить — минимум четыре дня, чтобы температура не поднялась, швы не разошлись, не появились гематома или воспаление. Здесь не больница, но и отпустить его нельзя. Впереди ещё больше работы. Кади хочет провести рукой по лицу, но понимает, что всё ещё в маске. Секунда — и он кидает взгляд на спящего Лина. Щёлкает респиратор, стягиваются очки, и доктор вновь поднимается на ноги, но стоит посреди комнаты неприкаянно, не зная, куда теперь. Разбирать стол? Устроить пост рядом с диваном? Переодеться, в конце концов? Кади сжимает в руках очки, смотрит — перчатки ещё на нём. Чуть пошатываясь, он идёт к столу. На автомате собирает мусор — в ведро. Инструмент — в раковину. Грязные простыни — в стиралку. Он протирает стол. Оборачивается на вещи, скученные на кухонной поверхности, сгребает их в охапку и тащит в спальню. С Лином ещё как-то жить. Для него он — Док. Он даже не хочет задумываться, можно ли снимать перед ним маску. «Пусть пока так». С проблемами он всегда предпочитал разбираться по мере их поступления. Куча вещей теперь громоздится на столе в спальне: тетради, ручки, маски, документы. Всё, что принадлежит Безликому. И кое-что, что принадлежит «Кади» — маленький сувенирный слоник, золотой в рубиновых камушках, который раньше всегда стоял на обеденном столе. Он опирается руками о стол и даёт себе ещё одну передышку. Забирает с кровати плед и идёт устраиваться на стуле рядом с больным — эта ночь покажет, как пойдёт восстановление дальше.

***

Лин разлепляет глаза. Во рту сухо, в боку ноет, в нос заползает аромат антисептика и… свежего хлеба. Он чуть косит взгляд, но не рискует шевелиться. Наискосок от дивана у стены — обеденный стол. Лин его не таким запомнил, но что из вчерашних воспоминаний вообще реально, а не болезненный бред? Растрёпанные чёрные волосы Дока, например, вчера не привиделись — вон он сидит за столом, чёркает чего-то в тетрадке, всё ещё в очках и респираторе, но уже в водолазке и джинсах с резиновыми тапочками на белых носках. Лину даже хочется посмеяться, но он опять не рискует. Думается, в эти дни он больше вообще рисковать не будет. Ни в чём. — Я тоже булочки хочу, — хрипит, не узнавая собственный голос, и Док поднимает глаза. — Рано ещё, — отрезает и идёт к нему. Щупает пульс, суёт подмышку градусник. Думает, как Лин вообще умудряется ещё чего-то хотеть в таком состоянии. А Лин и не хочет — просто привычка. Сказать хоть что-то, чтобы не казалось совсем уж хреново. Он позволяет помочь себе приподнять голову сквозь непривычное головокружение, будто его накачали газом. Мир чуть темнеет, и он зажмуривается на секунду. Подушки за ним легонько взбивают и устраивают поудобнее, и Лину кажется, что ему становится лучше уже просто от этого. — Сквозное, — сообщает Док. — Кость не задета. Повезло. «Да уж повезло» — думает Лин, но лишь хмыкает в ответ и морщится — кажется, что любое движение плечом со стороны раны вызывает очередной прострел. — Я что, у тебя? — спрашивает очевидное, чтобы хоть как-то отвлечься. — Да. Док уходит в сторону кухонного уголка, и Лин обозревает комнату с лучшего ракурса. Его разложенный диван в углу напротив комода — ни намёка на телевизор. Рядом два стула: один — самодельная капельница, второй просто так, и Лин думает «ну не сидел же он тут всю ночь», но почему-то сомневается. Дальше у стены — стол, на котором уже не операционная, а сахарница с солонкой да пачка тетрадей и ручки. А ещё пакет из булочной. Лин обиженно тянет носом, но нельзя так нельзя. Да и желудок явно не в восторге от идеи что-то в себя запихнуть. Входная дверь без коридора торчит в углу гостиной с крючками на стене. На них куртка, в которой Лин видел Дока вчера, и его неизменный плащ, а ещё шарф и вязаная шапка, стилю Дока явно не подходящая. Хотя Лин ещё ни разу не видел его лица, так что судить сложно. На кухне щёлкает чайник, и Лин чуть вытягивает голову, чтобы разглядеть аккуратно выставленные на сушилке-решётке кружки и тарелки. Док возвращается со стаканом тёплой воды. — Сначала вода. Если не стошнит, через пару часов поешь. Лин вяло бурчит: — Оптимист. Но промочить горло приходится очень кстати. Если не считать внезапного кашля, заставившего содрогнуться всю диафрагму и закусить губы от боли. — Не дёргайся. Швы свежие. В такие моменты Лину хочется стукнуть Дока чем-нибудь увесистым. Смотреть, как он обращается с пациентами, и самому быть пациентом — всё же разные вещи. Док вытаскивает градусник. — Тридцать семь и восемь. Нормально. — Разве? — Организм не любит, когда его протыкают. — Ещё и юморист. Лин откидывается на подушки и прикрывает глаза. Под веками — разноцветные круги, и не покидает ощущение, что его вертят на аттракционе. Слабенько так, но непрерывно. Каждый вдох отдаёт куда-то в спину, и Лину просто хочется ещё разок потерять сознание. А, может, так и происходит, потому что он не может разобрать течение времени: Док то сидит за столом, то его нет, то шуршит что-то в отдалении, то он вот уже рядом, проверяет пульс. И в какой-то момент Лин открывает глаза, осознавая: — Блин, я будто прозрел. Зрение становится чётче, а сознание ярче, будто запихнул в себя чашку кофе. Боль — тоже. Тупая, ноющая, постоянно напоминающая о себе. Но, как ни странно, о себе напоминает ещё и желудок, и Лин смотрит на обратившего на него внимание Дока. — Дай воды. И вкусняшек. Док молчит пару секунд и идёт на кухню. Вновь щёлкает чайник, открывается холодильник. Лин с любопытством прислушивается. Звенит ложка, размешивающая что-то в чашке. — Попей пока. На колени Лину опускается широкий, но тонкий анатомический атлас, а сверху — кружка чая. Лин провожает Дока взглядом и аккуратно подносит кружку к губам. Сладенько. И с привкусом… — Малиновое варенье? — Угу. Лин чувствует, как горячее приятно опускается вниз по животу, и расслабляется, вновь прикрывая глаза. Слушает — себя и окружение. Нож стучит по доске. Звук разбиваемых яиц. Что-то стеклянное со стуком ставят на поверхность, а затем — постукивание венчика о стенки посудины. На сковороде начинает шкворчать, и Лин прислушивается к своим ощущениям. На аромат еды организм реагирует лёгким подташниванием, но желудок почти спазмируется от голода, и Лину уже даже не важно, что ему дадут. Он ещё раз отпивает чай. Когда на атлас опускается тарелка омлета, Лин повелительно тянет: — Я впечатлён. — Чем? — Ты готовишь. — Тебе нужен белок. Что ж, Дока так просто не возьмёшь. Лин ковыряет вилкой, подцепляя кусочек и отправляя в рот. Осторожно катает языком горяченькое и удивлённо округляет глаза, проглатывая. Пробует ещё. И ещё. — Ты что туда положил? — Яйца. — Не ври. Для Кади это всего лишь его стандартный рецепт: чуть-чуть зелёного лука, капельку соевого соуса и щепотку сахара. Он подпирает щёку рукой, сидя на стуле рядом. Отмечает про себя, что Лин, наверное, с готовкой на вы. А Лин ест да поглядывает: плечи у Дока явно ссутулившиеся, а локти на коленях выглядят так, будто держат на себе всю верхнюю половину тела. «Лечение отнимает силы». Особенно внезапные операции под вечер. Сложные пациенты, за которыми надо присматривать всю ночь. А ещё ладони. Это Лин уже давно понял: Док не волшебник. Его тайна отнимает у владельца ровно столько же, сколько отдаёт другим. — Иди-ка поспи. Лину хочется знать, что там у него под очками и каким взглядом тот его одаривает, но Док отвечает просто: — Я высплюсь. И не двигается с места. Лин мог бы закатить глаза, если бы не боялся заработать очередные вертолётики. — Угу. Конечно. А ещё ему очень хочется доесть, правда. Но живот посылает сигналы: я всё. И Лин смотрит на тарелку с сожалением. — Не могу больше. Док кивает: — Нормально. И забирает. — Оставь на потом! — кричит вдогонку Лин, и тут же жалеет, хватаясь за бок. Тихий вздох Дока вызывает очередное желание стукнуть, но тот ставит тарелку в холодильник, и более претензий Лин не имеет.

***

— Слышь. Кади поднимает взгляд от ноутбука. — Я до туалета же дойду? Кади глядит на часы. Солнце окидывает комнату золотыми лучами заката. — От тебя зависит. И поднимается на ноги, подходя к дивану. Под недовольный взгляд Лина он опускается рядом. — Сначала попробуй сесть. Медленно. — Я по-другому и не смогу. Лин морщится, шипит, но двигает ногами. Чужая ладонь поддерживает спину, и он чувствует лёгкое расслабляющее тепло, будто обволакивающее боль тонкой плёнкой. — Не надо, — кряхтит упрямо, но Док не намерен его слушаться. И Лин даже благодарен. Он вцепляется руками в край дивана, закрыв глаза. Темнота — что поднимай веки, что опускай, и он дышит, тихонько, устало. И через несколько вдохов зрение вновь приходит в норму. Лин тянет руку, и Кади подныривает под неё, давая почти повиснуть на себе, поднимая. Стоит. Прислушивается к Лину, который прислушивается к себе. — Кружит? — Немного. Сейчас. Пять сек. — Не торопись. Лин открывает глаза. — Думаешь, я марафон бегу? — Думаю, ты сейчас упадёшь, если умничать будешь. — Ты мне угрожаешь? — Констатирую. Лин фыркает — и тут же морщится, потому что фырканье тоже тянет бок. — Чёрт. Он делает осторожный шаг. Боль не острая, а тянущая, будто в боку засел тяжёлый крючок. Второй шаг даётся легче. Кади держит его плотно, но не душит поддержкой — позволяет самому нести часть веса. До двери в санузел всего пару метров через тёмный закуток со стиральной машинкой. И эти пару метров кажутся длиннее вчерашнего переулка. У двери Лин замирает. — Я сам. — Уверен? — Не настолько, чтобы ты стоял и смотрел. Кади задерживается на секунду, потом кивает. — Я снаружи. Дверь прикрывается не полностью. Лин опирается рукой о холодную плитку и тяжело выдыхает. Стоять неприятно — мышцы корпуса тянут, словно кто-то натянул внутри проволоку. Он смотрит на своё отражение в зеркале. Бледный. Губы сухие. Под глазами тени. — Отлично выглядишь, — бормочет сам себе. Он и обычно не блещет здоровым цветом кожи, ясными глазами или чистой головой, но сегодня превзошёл сам себя. Процесс оказывается сложнее, чем хотелось бы. Не из-за боли даже — из-за слабости. Ноги будто не совсем его. Когда он открывает дверь, Док уже рядом. — Живой? — Представь себе. Обратный путь даётся хуже. Боль будто просыпается, напоминая, что геройствовать рано. У дивана Лин почти падает обратно, но Кади ловит и медленно укладывает. Лин лежит, глядя в потолок. — Отвратительно. — Что именно? — Всё это. Ненавижу быть тем, кого таскают. Кади молчит. Только поправляет край одеяла, проверяет повязку. — Пройдёт. — Угу. И пуля сама рассосётся. — Пуля вышла. — Я про чувство. На секунду между ними зависает тишина. Кади отводит взгляд первым. — Чувства тоже заживают. Если их не трогать. Лин поворачивает голову. Смотрит на очки, в которых отражается закат. — А если трогать? Кади поджимает губы. — Тогда дольше. И поднимается, возвращаясь к столу. Лин наблюдает за ним ещё пару секунд, потом прикрывает глаза. Голова всё ещё слегка кружится, но уже терпимо. — Док. — М? — Спасибо. Кади молчит буквально секунду. — Не за что. И в этот раз это звучит не формально.