Глава 17. Старый чердак

Оливер Ноктон. Человек с таким именем действительно работал в логистике, потом внезапно ушёл в «частный сектор», потом исчез из публичных реестров. Но компания Dorman связана с его прежними контактами. Если Ланиган — кулак, Ноктон — мозг. Две недели — и информация о голове Нуара почти собрана воедино. Две недели — и сам Нуар умудрился наделать столько шагов, что больше наследил, чем спрятал что-то. — Нашёл бухгалтера. Лин возвращается, кидает куртку на стул и тут же усаживается на него же. Кади поднимает взгляд. — Кто? — Оливер Ноктон. Из Арены перетащился в Нуар. Лин смотрит через стол. Ждёт какой-то реакции — вопроса, кивка. Но Кади молчит. Слишком долго. Он думал, что это давно закончилось. А оно всё это время росло. Лин не успевает задать вопрос. — Старая архитектура, — бормочет Кади. Вновь умолкает и смотрит куда-то перед собой, а Лин не перебивает. И это лучшее, что он может сделать. Кади медленно выдыхает. — Ноктон был бухгалтером у моего отца. Лин замирает. Складывает руки на стол и будто немного придвигается ближе. Кади смотрит в одну точку. — Арена работала как часы. Логистика, склады, каналы. Никаких детей. Никакого хаоса. Всё взрослое, чистое на бумаге. Отец не терпел беспорядка. Голос ровный. Почти лекционный. — Ноктон считал. Проверял каналы. Тихий, аккуратный. Но видел всё. Кади продолжает смотреть в пустоту. — Потом деньги начали исчезать. Порциями. Не резко. Почти незаметно. Лин чувствует, как воздух в комнате становится плотнее. — Отца убили в офисе. Быстро и тихо. Кади моргает, но не сбивается. — Мне было шестнадцать. Лин сжимает челюсть, но не перебивает. — В тот же вечер ко мне пришли старшие. Сказали: «Полиция придёт. Ты здесь быть не должен». Вывезли до того, как кто-то начал задавать вопросы. Он не говорит «спасли» или «защитили». — Сказали, что так для меня лучше. Тон становится чуть суше. — Формально я ему не сын. Лин хмурится. — В документах я нигде не числился. Ни свидетельства, ни опеки. Ничего. Отец считал, что так безопаснее. Шестнадцатилетний мальчишка не верил, что собственный отец мог так предать — делать вид, что семья, но не оставить ничего. Уже позже, пройдя по ступеням криминального мира и навидавшись того, чего не хотелось бы видеть, Кади понял — возможно, это была единственная защита, которую он тогда получил. Вот только отец не рассчитал, что защищаться надо будет не от полиции, а от своих. — Ноктон знал. Поэтому и не придал значения. Думал, наверное, что я откинусь где-нибудь в подворотне. Так… строка в балансе. Лин медленно кивает. Пазл в голове складывается: мальчик без статуса, без права наследования, без официальной связи, без голоса. — Значит, юридически ты был никто, — тихо говорит Лин. — Юридически — да. Спокойно. Без обиды. — Зато очень удобно обучаемый. Лин чувствует холодные мурашки по позвоночнику. Потому что это не история о сироте. Это история о ребёнке, которого заранее вывели за рамки закона. О побочном продукте тщательно выстроенной системы. И именно поэтому он понимает её лучше всех. — Без документов, без имени, без наследства, — тон становится чуть суше. — Я был удобен. Лин поднимает взгляд. — Удобен? — Ресурс, — спокойно уточняет Кади. — Сын босса. Знает структуру. Можно обучить. Использовать. Он произносит это без горечи. Но слишком чётко. — Меня учили по той же системе. Разделение блоков. Минимум информации. Стрельба, отход, холодная голова. Лин вдруг понимает, что всё, что он в нём видел — не случайность. — Сказали, что это для моей же защиты. Тон чуть меняется. Почти незаметно. — А потом начали давать задания. Тишина. — В девятнадцать я ушёл. Один. И здесь впервые слышится не злость, а усталость. — Они решили подняться повыше. Использовали меня против человека, к которому сами боялись приблизиться. Я выбрался. Их сняли. Лин медленно выдыхает. — И тогда ты стал Безликим. — Тогда я перестал быть чьим-то. Кади подпирает подбородок рукой и смотрит куда-то в сторону. — Я думал, что Ноктон исчез вместе с тем временем. А он просто пересобрал схему. В его молчании глубина, и Лин поджимает губы. Он злится — на Ноктона и «старших». Невесомо восхищается Кади — почти болезненно. А ещё… что-то очень мягкое наполняет грудь. Шестнадцать. Вывезли. Использовали. Он спрашивает тихо: — Ты хотел тогда вернуться? Кади смотрит на него секунду. — Куда? Дома уже не было. Ни физически, ни внутри. Кади складывает руки на столе — одна поверх другой, как учат детей на уроках. Ровно. Спокойно. Как всегда, когда заканчивает говорить о чём-то важном. Не сжимает, не прячет. Просто выстраивает перед собой линию. Как границу. Лин смотрит на эти руки. Сколько раз они лежали так же — во время завтраков, споров, обсуждений схем. Сколько раз он не придавал этому значения. Он понимает, что Кади закончил. Не потому что больше нечего сказать, а потому что достаточно. Но Лину просто жизненно необходимо сделать хоть что-то, даже если это невозможно выразить в словах. Он медленно поднимает руку. Протягивает и касается пальцами. Не убирает «преграду», просто накрывает сверху. Тёплая кожа под его ладонью едва заметно напрягается — на долю секунды. Привычка контроля. Потом расслабляется. Кади смотрит на Лина без смущения или благодарности, но с принятием: он понял жест. И тихо выдыхает. Словно отпускает что-то, сдерживаемое внутри. Он думал, что давно отпустил. Жизнь же решила столкнуть их лбами с человеком, с которого всё началось. Кади смещает руку и плавно разворачивает ладонью вверх. Пальцы Лина невесомо падают на его и остаются. Они не держатся за руки, они просто касаются кончиками пальцев. Тепло — почти незаметное — расходится от точки соприкосновения как маленький очаг в холодной комнате. Кади смотрит на их руки. В его взгляде — тихое облегчение от того, что теперь он может не только отдавать тепло, но и делить его с кем-то. А в глазах Лина — обещание не отпускать.

***

Чарльз Китни был не самым хорошим человеком, но он не был плохим родителем. Он всегда покупал сыну торт на день рождения, устроил в неплохую частную школу и научил стрелять — так, на всякий случай. Для кого-то он был просто директором логистической компании, но на деле — торговцем оружием. И чем взрослее становился Кади, тем больше осознавал, что это не компания — это банда. Тем не менее, к сыну босса относились нормально. Кое-кто из бугаев даже любил побазарить и поучить ближнему бою. Но ничто не остаётся неизменным навечно. Лин снова выходит через соседний дом. Он знает: для Кади это не личная месть, но желание уберечь других от того же. Шестнадцатилетних мальчишек от того, чтобы быть использованными. Их семьи — от того, чтобы хоронить слишком рано. Но для Лина это всё же немного личное. Ноктон — не просто мозг. Он предатель. И даже если Кади никогда не узнает, Лин готов утащить чёртового финансиста в ад собственноручно. Но для начала надо найти его нору.

***

Скотт стоит через дорогу от входа в складское здание и делает вид, что разговаривает по телефону. Лин появляется через несколько минут — как всегда не с той стороны, откуда логичнее всего прийти. Скотт отмечает это автоматически. Парень не просто осторожен. Он систематично просчитывает шаги. Скотт уже неделю держит его в поле зрения: замечает, как тот почти каждый день ходит в пекарню, как связывается с другими информаторами и беспризорниками. Лин его либо не замечает, либо предпочёл не замечать. И всё же слишком много совпадений: исчезновение после ранения Безликого, появление рядом с пацаном из Нуара, связь с «Доктором», частые маршруты вокруг точек. Лин не просто информатор. Он важный узел. И сегодня Скотт хочет посмотреть, к кому тот выйдет. Но замечает другое. Первым — мужчину в чёрной куртке. Не форма и не полиция. Слишком ровная дистанция. Скотт не меняет позы, но следует взглядом. Лин замедляется — и тот замедляется. Проверка. Через двадцать секунд появляется второй с другой стороны улицы. И теперь это уже не совпадение. Скотт чувствует знакомое напряжение в груди — то, которое приходит за секунду до того, как всё начинает идти не по плану. «Нуар». Не дилетанты. Грамотно держат дистанцию. Не давят. Ждут, пока цель зайдёт в удобное место. Скотт оценивает карту района в голове. Если Лин сейчас свернёт в узкий проход — его зажмут. Если выйдет к метро — толпа. Если перейдёт дорогу — один перекроет, второй ускорится. Парень пока не оборачивается. Делает вид, что листает телефон. Заметил. Скотт видит это по плечам. И вот тогда появляется третий — из двора слева. Не торопится, закрывает хвост. Скотт выдыхает сквозь зубы. Если он сейчас вмешается открыто — спугнёт их, но и раскроется сам. Если не вмешается — Лина могут взять. Знает: если парнишку опять подстрелят, третьего раза может не быть. Он делает шаг в сторону, медленно, чтобы не выделяться. Лин сворачивает в переулок. Первый ускоряется. Второй сокращает дистанцию. Третий смещается к выходу на параллельную улицу. Это не слежка. Это загон. Скотт больше не делает вид, что разговаривает. Он срывается с места, но не кричит и не достаёт оружие, просто идёт быстрее. В переулке уже слышны шаги — Лин бежит. И теперь Скотт понимает: он опоздал с предупреждением. Теперь придётся догонять.

***

Переулок, ещё один, сквозной подъезд, двор-колодец, выход на крышу. Три прыжка между зданиями и снова на землю — через улицу в новый переулок, задняя дверь секонд-хэнда приводит в очередной подъезд, и Лин мчит наверх, перепрыгивая через ступеньки. Об этом месте ему рассказал Кади — один из лучших знатоков местных крыш. Для всех — дверь на чердак плотно закрыта. Для знающих — надо всего лишь потянуть влево и вверх, а потом подналечь. Лин плотно закрывает дверь за собой. Дыхания не хватает, но он всё равно пытается не издавать ни звука. Меняет вдохи на глубокие, поднимает глаза к низкому скошенному потолку и плетётся в угол — за кучу сломанных стульев, накрытых брезентом. Он опускается на пол, опираясь спиной о стену. Слушает: на улице шум машин, голоса детей и топот ног. Бегут ли мимо или будут искать здесь? В какой-то момент ему показалось, что оторвался, но чёрт его знает. А ещё — что видел Дуэйна на углу, но и тут не совсем уверен. Следующие за ним парни явно не от полиции — те работают по-другому. Загнали. Ищут. Детективы уже в курсе. Будут ли тоже искать? Насколько безопасно будет ночью, чтобы попробовать пробраться домой? Кади, наверное, изведётся, если он ему сейчас напишет. А если не придёт домой вечером — подавно. Лин вздыхает. До этого Нуару было как будто бы всё равно. А как пошёл по фирмам, быстро спохватились. Теперь опять придётся узнавать всё через мальчишек. Или… «Для них тоже может быть опасно». Лин чувствует почти физическое желание сейчас же обсудить всё с Кади. Каждый раз, когда ему кажется, что тупик, — вдвоём они находят решение. Он смотрит на экран телефона. «Ему ещё рано». Да, две недели. Да, Кади может ходить. Он, наверное, даже стрелять уже может. Но явно не бегать по крышам. Особенно без маски Безликого. Пока это их единственный козырь. Хотя бы сможет ходить за продуктами, не думая, что откуда-нибудь прилетит. Лин смотрит в маленькое запылившееся окошко в форме полукруга. До темноты он отсюда не ногой.

***

Тяжёлые шаги на лестнице заставляют напрячься. Они не останавливаются на последнем этаже, а почти механически продолжают приближаться к двери на чердак. Лин тянется к кобуре на поясе. Щёлкает предохранитель. Мысль: «на преследователей непохоже». Но кто ещё может в восемь вечера попереться на чердак старого дома? Шаги останавливаются перед дверью надолго. Лину хочется уже просто спустить курок и не мучаться. И тут он разбирает запыхавшееся дыхание. Еле слышное, но отчего-то знакомое. Дверь тянут вверх и в сторону, а потом наваливаются плечом. Лин выдыхает и высовывается из-за стульев. Кади. Без маски, но в капюшоне. Держится за ручку двери, будто опираясь, и лоб блестит от пота. — Ты куда выскочил?! — шепчет Лин, подскакивая и заглядывает ему за спину. Никого. Тишина. — Не ранен? Голубые глаза цепко оглядывают, и Лин невольно улыбается — устало и с облегчением. — В норме. Он подхватывает Кади за руку и тащит на своё место — за гору стульев. — Но ты вовремя. С некоторой опаской он наблюдает, как Кади сползает по стене на пол и придерживает бок. — Тяжело? — Пойдёт. Под расстёгнутой курткой мелькает перевязь с пистолетами. В груди что-то сжимается, и Лин пристраивается рядом — плечом к плечу. — Трое, — рассказывает. — Не полиция. Зажимали профессионально. Думаю, до Ноктона дошло, что его пробивают. Он смотрит на непроницаемое лицо Кади. — Придётся мне как минимум недельку отсидеться. Будешь пока сам за булками ходить. Кади прикрывает глаза на мгновение и переводит взгляд на Лина. В нём читается «я же говорил», и Лин теряет дар речи, когда ему легонько дают подзатыльник. Рот открывает пару раз, как у рыбы. И Лин прыскает со смеху. Буквально пару минут назад ему казалось, что весь мир сосредоточился на этом чёртовом чердаке, а все его чувства — в слухе. Не попасться. Выжить. Домой. А дом сам пришёл к нему, отвесив подзатыльник. Лин не может остановиться. Он хихикает тихо, чтобы не было слышно снаружи, но ярко, держась за живот, и Кади смотрит, не отрывая взгляд. Протягивает руку. Тёплые пальцы касаются задней стороны шеи. И Лин удивлённо чувствует, как его притягивают к себе, обнимая. И мягко целуют в лоб. Мгновение, которое кажется вечностью. Кади с любопытством наблюдает, как тот замирает статуей, а лицо стремительно наливается краской. Лин кусает губы и поднимает взгляд — укоряющий и до смешного решительный: — Ты знаешь, что целовать гея в лоб в такой ситуации чревато? Брови над голубыми глазами чуть приподнимаются. — А ты гей? Ты не рассказывал. Лин вспыхивает. — Естественно я не рассказывал! Дуется, кажется. Кади разглядывает его алое лицо и нахмуренные брови и улыбается в сторону: — Тогда одной проблемой меньше. И Лин застывает, не веря своим ушам. Он смотрит куда-то перед собой, куда-то над чужим плечом, будто пытаясь заставить мозг обработать полученную информацию. Кади кидает на него взгляд, и улыбка не сходит с губ. Снова отводит в игривой задумчивости, а Лин всё смотрит на него с выражением, будто его обдурили. — Я тебя щас поцелую, — звучит как наезд. Но Кади поворачивается к нему, молчит и не может перестать улыбаться. И Лин дёргается и целует. Встаёт на одно колено, приподнимаясь, тянет за ворот куртки, особо не церемонясь, но прижимает губы на удивление нежно. Почти опасливо. А когда после поцелуя вглядывается в лицо Кади, всё ещё с лёгкой улыбкой на губах и полуприкрытыми веками, думает: «в эту улыбку я и влюбился». Ресницы взлетают, и голубые глаза смотрят прямо в душу. «Да. И в эти глаза.» Вздрагивает, когда чужие руки хватают за талию и притягивают ближе, заставляя уместиться в объятиях. — Рана… — тут же спохватывается Лин, а Кади только тихо смеётся. — Она с другого бока. И прижимает к себе покрепче.

***

— Ты же не проверял все чердаки в округе? — Я знал, куда ты пошёл. И решил, что, если что, ты здесь. — А чего не звонил? — Ты ведь прячешься. — Ты же не был уверен. — Но был прав. Лин закатывает глаза и косится на тихо улыбающегося Кади. Вот так постоянно улыбаться просто нечестно с его стороны — он будто постоянно берёт его на поражение. Он морщит нос и бодается о щёку. Кади посмеивается и думает, что Лин, оказывается, умеет ластиться. А потом переводит взгляд на маленькое грязное окно. Прислушивается. Район шумит по-вечернему. Кто-то снова ругается. Кто-то поёт пьяным голосом. Звенят тарелки. А они продолжают сидеть на чердаке в обнимку. — Лин. Тот открывает глаза и вопросительно смотрит, уютно устроившись в руках Кади. Смотрит, будто не понимает, что сейчас надо делать, но это, конечно, притворство, и Кади смотрит в ответ: — Пора. И чуть улыбается. Лин молчит и продолжает смотреть, и Кади улыбается шире. — Тоже хочешь так остаться? И Лин думает: «ну нельзя же ещё и мысли читать». Вздыхает и тянется за поцелуем. — Ещё разочек. Легонько чмокает, но Кади игриво щурится не даёт отстраниться. — И ещё. Захватывает его губы, заставляя Лина в очередной раз потерять дар речи. Но он всё же помогает Кади подняться на ноги и прислушивается, прежде чем открыть дверь. Идя тёмными переулками, Кади держит его за руку. Они останавливаются на углах, выглядывая опасность, перебегают через дворы и подъезды, следуя друг за другом. Снова заходят в соседний дом вместо своего, чтобы перебраться через крышу. И Лин впервые думает, как бы хотел оказаться где-нибудь, где можно просто быть вместе, не оглядываясь.