Вернутся к фанфику
Часть 2. Новое начало.
21 февраля 2026, 22:05In my Room - Julia Wolf
Girls just wanna have some - CHROMATIC
6 сентября 2025 года.
Корея, Сеул.
Мышцы ещё приятно ныли после тренировки, когда Джухун вылетел на улицу. Он не шёл — он почти летел, рассекая воздух, который сегодня казался особенно плотным, словно сам город хотел испортить ему настроение.
В ушах пульсировала кровь, в груди разрасталось что-то тёплое и огромное, готовое вот-вот разорваться счастливым криком. Ему нужно было домой. Срочно. К маме. Чтобы рассказать эту прекрасную, но казавшуюся нереальной, новость и, наконец-то, поверить в неё самому.
Новость жгла изнутри. Она распирала его, требуя выхода, и Джухун то ускорял шаг, почти срываясь на бег, то вдруг замедлялся, потому что внутри всё переворачивалось от мысли: «А вдруг это неправда?» Он сжимал и разжимал пальцы. Руки дрожали. Из-за страха неизвестности. Или из-за ветра? Возможно.
Ветер сегодня был злым. Даже разъярённым. Он налетал порывами, заставляя спотыкаться о невидимые трещины в асфальте, завывал в уши, пытаясь пробиться сквозь гул счастья в голове и затянутый верёвочками капюшон. Холодные пальцы забирались под воротник спортивной кофты, путались в волосах, делая из них смешной встрёпанный ёжик. Но Джухун не замечал холода. Ему было жарко. Душно. Жарко от радости, которая, казалось, светилась изнутри, сквозь кожу, сквозь тонкую ткань кофты, сквозь серую пелену непогоды, сквозь его сердце и всю жизнь.
Он был счастлив как никогда. Это была та радость, которую невозможно описать словами, показать действиями или издать с помощью звуков.
Мысли путались. Они выскальзывали, перескакивали с одного на другое, но неизменно возвращались к одному и тому же видению. Оно возникало перед глазами так ярко, что Джухун на мгновение переставал видеть мокрый асфальт и неоновые вывески Сеула.
Джухун забывал дышать.
Он видел паркет. Огромный зал, залитый светом. Сотни глаз, смотрящих на него, но он не замечал их. Перед глазами был только мяч. Только противник, идущий в проход. Только этот конкретный миг, когда время будто растягивается, становится вязким. Джухун чувствовал, как его тело пружинит, как мышцы ног взрываются усилием, подбрасывая его вверх. Выше. Ещё выше. Он летел. Не в облаках — здесь, в этом зале, он взлетал по-настоящему. Его ладонь накрывала мяч в самой верхней точке. Удар. Глухой, тяжёлый, невероятно чистый звук, когда кожа ладони встречается с тугой кожей мяча, припечатывая его к щиту. Блок-шот. Вибрация отдавала в плечо, проходила через всё тело, заставляя сердце биться в унисон с дыханием и этой опьяняющей дрожью в теле.
Стук мяча об кольцо. Это было лучше любого наркотика. Это была жизнь.
Баскетбол… Он давно перестал быть просто игрой. Это был способ дышать, когда лёгкие сдавливало от бури эмоций – отчаянной радости, невысказанной обиды, всепоглощающей злости. Баскетбол был причиной просыпаться в пять утра и бежать на заброшенное поле перед школой, когда весь мир ещё спал. Это был язык, на котором Джухун говорил с собой, ведь другие его попросту не понимали. И теперь этот язык становился его пропуском в новую жизнь. Туда, где можно будет дышать полной грудью. Туда, где его ждала неосуществимая, до сегодняшнего дня, мечта.
Бум.
Реальность врезалась в него так же внезапно, как этот мужчина — в темноте, выскользнувший из темного переулка. Толчок был жёстким, неожиданным, вышвырнувшим его из мира грёз обратно на холодную, мокрую улицу. Джухун мотнул головой, прогоняя пелену. Чёрт.
— Ой, извините, я… — голос прозвучал хрипло, сбивчиво. Он пробормотал что-то невнятное, скорее набор звуков, чем связное извинение, и, не поднимая глаз, рванул дальше, практически вбежав в узкий проулок.
Спиной он чувствовал взгляд. Тяжёлый, колючий. Ему показалось, или этот мужчина пытался уничтожить его взглядом? Неважно. Джухун не обернулся. Ему было всё равно. Этот человек, его взгляд, его возможное презрение — всё это осталось там, в другой реальности. Это все останется в прошлом. Джухун об этом даже не вспомнит.
Юноша нырнул в переулок, и его мысли снова вернулись к лучшей жизни. К своему идеальному будущему.
Сеул вокруг не спал. Он никогда не спал. Здесь, в стороне от главных магистралей, ночь была гуще, но огни — ярче. Неоновые иероглифы магазинных вывесок расплывались в мокром воздухе, окрашивая лужи в кислотно-розовый и ядовито-зелёный. Откуда-то из подворотни доносилась приглушённая музыка — басы к-попа смешивались с ритмичным стуком его собственных кроссовок по асфальту.
Мимо проплывали уставшие лица. Девушка в наушниках, с потёкшей тушью под глазами от слёз. Видимо, в её жизни случилось что-то плохое. Мужчина в мятой рубашке, зажигалкой пытающийся прикурить сигарету на ветру. Компания подростков, громко спорящих о чём-то своём. Они все спешили. В метро, в автобусы, в такси — домой, в свои семьи, к уединению и умиротворению, чтобы завтра утром снова вернуться в эту однообразную рутину.
А его день только начинался. Его настоящая жизнь только начиналась.
Джухун глубоко вдохнул сырой, пахнущий выхлопами и жареным тестом от уличной палатки воздух. Продавец хоттоков – горячих корейских лепёшек с начинкой, – накрывающий свой лоток плёнкой, бросил на него короткий взгляд. Пахло корицей и чем-то сдобным, тёплым. Обычно этот запах сводил с ума, но сейчас желудок был сжат в тугой узел предвкушением и, возможно, страхом.
Он снова перешёл на быстрый шаг, почти бег. Огни проспекта впереди манили. Осталось совсем немного. Мама ждёт. Он представил её лицо, когда она услышит. Как у неё дрогнут губы, как на глазах выступят слёзы, которые она будет смущённо смахивать, делая вид, что просто режет лук.
Улыбка расползлась по лицу сама собой, широкая, почти дурацкая. Возможно, со стороны он выглядел идиотом. Но это было не важно, не сейчас.
И пусть ветер снова взъерошил волосы, пусть холод пробирался под кофту — это не имело значения. Джухун летел. Прямо ввысь. Сквозь ночной Сеул. Сквозь усталость и непогоду. Сквозь чужое равнодушие. Туда, где его ждали. К новой жизни, которая уже стояла на пороге, готовая ворваться вместе с ним в прихожую и оглушить своим счастьем.
Это был лучший, самый лучший и прекрасный день в его жизни.
...
Дом встретил его тишиной и запахом корицы. Джухун с грохотом распахнул входную дверь, и привычная тяжесть спортивной сумки наконец-то съехала с плеча, упав на пол с глухим стуком. Звук получился слишком громким, резанул по ушам.
— Мам, я дома!
Голос Джухуна ворвался в тишину прихожей как гром среди ясного неба. Морис, красивый пушистый кот, дремавший на коврике у входа, подскочил так, будто его пробило током. В голове кота, занятой до этого мыслями о еде и сне, что-то оборвалось. Он вздрогнул от неожиданности, испугавшись восторженного крика хозяина, сотрясшего стены. Пушистое создание презрительно зашипело и подорвалось со своего места и, гордо вскинув хвостом, растворилось в темноте коридора, ведущего на кухню, когда Джухун бросил рядом с ним свой спортивный рюкзак, который чуть было не прилетел в ошарашенного Мориса.
Джухун же, не замечая кошачьей драмы, уже носился по дому. Он заглянул в гостиную, сунул голову в ванную, словно мама могла спрятаться за шторкой для душа, на секунду замешкался у двери туалета, но решил, что это уже перебор.
Его подгоняло что-то важное. Что-то, от чего внутри все гудело, вибрировало и не позволяло усидеть на одном месте.
Он влетел на кухню и замер на пороге. Это место было царством тепла и покоя. Воздух здесь был густым и тягучим от жара только что испеченных булочек. Вкусно пахло сдобой — тем самым запахом, который для Джухуна значил больше, чем любые слова о доме. Запах ванили, масла и маминой заботы. Женщина стояла у плиты и, увидев сына, лишь улыбнулась той особенной, медленной улыбкой, которая появляется на лице, когда смотришь на самое дорогое, что у тебя есть
— Надо же, что сегодня за праздник? Неужели сам Джухун соизволил явиться домой, да ещё и в таком приподнятом настроении?
В её голосе звучала легкая, заботливая насмешка. Джухун хмыкнул, но ответить не успел. Взгляд упал на пол. У маминых ног, словно настоящий рыцарь, восседал Морис. Кот смотрел на Джухуна в упор. Взгляд был тяжелым, немигающим, полным такого ледяного высокомерия, что юноша невольно поёжился. Казалось, ещё секунда — и кот материализует свои мысли в телепатическое послание, которое обязательно передаст по нейронными связям своему хозяину: «Ты — жалкое, ничтожное существо, которое чуть не отправило меня к праотцам своей дурацкой сумкой. Я тебя запомнил. Отомщу. Испорчу твою любимую кофту. Или разорву в клочья твой любимый мяч». — Если бы его кот умел говорить, он бы обязательно сказал именно это. Джухун фыркнул, встречаясь с этим надменным взглядом. Морис, уловив его реакцию, демонстративно отвернул морду, показывая, что не намерен даже смотреть на такое ничтожество ниже его кошачьего достоинства.
В три широких шага Джухун пересек кухню, с грохотом отодвинул стул, но стоило ему коснуться сиденья, как за спиной раздался мамин голос:
— А ну стоять! Мыть руки, товарищ спортсмен. И быстро, пока все не остыло! — Она пыталась говорить строго, даже нахмурила брови, но в уголках её губ уже пряталась улыбка, а в голосе звучала та самая, до дрожи знакомая мягкость, от которой Джухуну становилось спокойно на душе. Он молча кивнул и, послушно, как в детстве, через мгновение уже стоял у раковины, старательно намыливая ладони до скрипа, зачем-то до самых локтей, смывая с себя всю пыль, оставшуюся после тренировки.
Ел он жадно, почти не чувствуя вкуса, просто запихивая в себя еду, чтобы утолить голод. Мама сидела напротив, подперев щеку рукой, и молча наблюдала за ним. Он поймал себя на мысли, что даже не жуёт как следует — проглатывает куски целиком. Тарелка опустела за считанные минуты. После чего он так же быстро сполоснул посуду, поставив её с грохотом в сушилку.
Теперь им нужно было поговорить. О Джухуне. О его будущем. О той самой новости, которая по-прежнему заставляла сердце стучать свой бешеный ритм.
— Мам, — голос дрогнул. Джухун откашлялся. — Присядь, пожалуйста. На минутку. Мне нужно.., кое-что сказать. — Он вцепился пальцами в спинку стула, чувствуя, как дерево врезается в кожу. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в висках, горячей волной приливая к щекам.
Волнение и предвкушение смешались в один тугой, пульсирующий комок в горле, перекрывая дыхание.
Мама села напротив, и её лицо мгновенно стало серьезным. Она смотрела на сына внимательно, изучающе, чуть склонив голову. Джухун видел, как её губы непроизвольно сжались в тонкую нить, а руки, лежащие на столе, слегка напряглись. Она тоже волновалась. Он никогда не был особо откровенным с ней, рассказывал лишь то, что лежало на поверхности, не пуская в свою личную жизнь.
В кухне повисла та особенная тишина, когда слышно только тиканье часов и собственное сердце, которое у Джухуна колотилось где-то в горле.
— Мам, я.. — Слова застряли в горле, язык онемел. Хотелось одновременно и закричать от переполнявшего его счастья, и разрыдаться от накатившей вдруг тревоги. Пальцы до побелевших костяшек сжимали ткань джинсов на коленях. — Меня.. меня пригласили в команду! — выпалил он на одном дыхании, боясь, что если сделает паузу, то так и не решится продолжить свой короткий рассказ— В настоящую команду! В США. В одну из лучших!
Слова вылетели, и он почувствовал невероятное, почти физическое облегчение, будто с души свалился тяжёлый груз. Мгновение его мама сидела неподвижно, лишь брови ее удивленно поползли вверх. Потом ее глаза стали расширяться, впитывая смысл сказанного. А в следующее мгновение ее лицо озарилось такой светлой, такой счастливой улыбкой, что Джухуну показалось, будто в кухне зажглось солнце и ослепило помещение вокруг.
Она взвизгнула — коротко, по-девчоночьи звонко — и вскочила со стула. Опрокинув его, она подлетела к сыну и сгребла его в охапку так сильно, что он забыл, как дышать.
— Сынок! — ее голос сорвался на шепот, полный слез. — боже мой, я так горжусь тобой! Я же знала.., я всегда знала, что у тебя получится!
Джухун уткнулся носом в ее плечо, в знакомый запах ее духов, смешанный с ароматом свежей выпечки. Тревога и переживания, которые поселились в сердце, развеялись в один миг. В груди разлилось тепло, такое плотное и реальное, что его можно было бы потрогать руками, будь оно материальным. Или не поверить в него вовсе. Пару мгновений всё казалось ненастоящим.
Потом на душе стало спокойно. Он был дома. Мамины нежные руки всегда значили для него многое, возможно, даже больше, чем просто дом. Они олицетворяли и спокойствие, и поддержку, и опору, и любовь, и заботу, и ещё много-много иных чувств, которые невозможно описать. Можно только почувствовать.
Они стояли так долго. Время перестало существовать. Было только тепло маминных объятий, влажные пятна от ее слез на его футболке и довольное урчание Мориса, который, наконец-то соизволил потереться о ногу Джухуна (видимо, прощая старые обиды), требуя своей доли внимания в этом всеобщем счастье.
Что бы ни случилось дальше, этот момент останется с ним навсегда.
...
7 сентября
Корея, Сеул.
Времени было катастрофически мало – всего один день. Один единственный день, вместивший в себя целую жизнь. Джухун суетился, но суета его была какой-то обреченной, словно он пытался остановить время. Вещей, по сути, было немного, и он собрался за пару часов, но осознание того, что завтра он будет за тысячи километров отсюда, заставляло его снова и снова перебирать собственные вещи, словно прощаясь с каждой.
Джухун лихорадочно рылся в шкафу, скидывая на пол стопки футболок и носков – искал паспорт. Он уже в который раз проверял последнюю полку, но его там не было. Документ словно сквозь землю провалился.
— Где же.. — Парень почесал затылок, перебирая всевозможные варианты, где мог находиться его паспорт. Может, забыл в кармане штанов? Да нет, в последнее время он ходил только в любимых джинсах, просто еженедельно стирал их. Может, кот куда-то спрятал его? Он перевел подозрительный взгляд на Мориса. Пушистик нагло развалился прямо на письменном столе, подставив пузо под солнечные лучи. Джухун тут же отмел эту мысль. В понимании этого пушистого бандита было гораздо интереснее сходить мимо лотка или сжевать любимые наушники хозяина, чем красть документы этого двуногого.
— Джуни, ты всё собрал? Обязательно перепроверь! — голос мамы, ворвавшийся в комнату, заставил Джухуна вздрогнуть. Она уже стояла в дверях, с той самой нежной, но немного грустной улыбкой, от которой у него всегда щемило сердце. Она боялась. Ей было тяжело — материнское сердце разрывалось от необходимости отпустить сына в неизведанную даль, в Америку. Но она понимала лучше кого-либо: это его единственный шанс на лучшую жизнь. Рад её сын — рада и она. Эта мысль была единственной, что удерживала её от слез.
— Мам, ты не видела паспорт? – Джухун замялся, неловко усмехнувшись и встретившись с её понимающим взглядом. — Я его что-то найти не могу..
— Посмотри в тумбочке, милый. Я туда его положила, чтобы ты не потерял в этой суматохе.
Действительно. Паспорт преспокойно лежал там. Джухуна поражала эта маленькая суперспособность его мамы – она всегда знает, где что лежит. В детстве он свято был уверен, что его мама – настоящая волшебница. Повзрослев, она стала для него героиней, самой сильной и отважной из всех.
Успокоившись насчёт документов, Джухун второпях вытащил из своего шкафа черные свободные джинсы и такую же кофту бренда "adidas". Раньше сверстники смеялись над ним за этот скудный гардероб, шептались за спиной, называя нищим. Впрочем, они были недалеки от истины. Или, может, они просто не знали, что одежду можно стирать, и носить одно и то же — это не стыдно.
Джухун обвел взглядом комнату, в сотый раз заглянул в чемодан, будто за пару секунд мог удостовериться, что взял всё. Его взгляд снова упал на Мориса. Коту, казалось, было абсолютно плевать на сборы хозяина. Единственное, что его заботило — чтобы тёплые лучи солнца не переставали греть его пушистую шубку. Морис лениво приоткрыл один глаз, окинул Джухуна надменным, полным превосходства взглядом, фыркнул и снова провалился в дремоту, продолжив довольно сопеть на солнышке.
Комната Джухуна была маленькой. Крошечная, пыльная, заваленная различным хламом. Но своя. Родная. На столе возвышалась гора пустых банок из-под газировки, в беспорядке, там же, валялись старые учебники и тетради. Джухун вздохнул. Он вдруг с острой тоской осознал, что не знает, когда окажется здесь снова. Через год? Два? Пять лет? Неизвестность пугала, но при этом влекла за собой.
Взгляд юноши зацепился за простую деревянную рамку на полке. Фотография. Ему одиннадцать, он стоит с мамой, сжимая в одной руке баскетбольный мяч, а в другой — развевается маленький флажок США. Лицо в свежих ссадинах (накануне он эффектно проскользил лицом по полю на тренировке), но сам он сияет так, будто выиграл миллион. Это был его первый матч вживую, который он наблюдал не через экран, а сидя в толпе ликующей публике. Его мама тогда брала дополнительные смены на работе, чтобы её сын побывал на этой игре. Она любила его. И сейчас любит. И всегда верила в его мечту.
Джухун улыбнулся своим воспоминаниям. На душе было тепло, горько и светло одновременно. Невзирая на все неудачи, в тот день Джухун был по-настоящему счастлив и благодарен своей маме за всё. Радость от предстоящего переплеталась с щемящей грустью от расставания с домом. Он уезжает надолго, возможно, навсегда, но частичка его самого останется здесь, в этом доме.
В прихожей его уже ждала мама. На её лице отражалось едва заметное беспокойство. И, конечно же, счастье. Она была рада, очень рада за своего сына, за его успехи. Но она переживала за него, боялась, что с ним может случиться. Неизвестность пугает всегда и всех. Но материнское сердце всегда верит в лучшее, также верила в своего сына и мама Джухуна. Знала: что бы ни случилось, Джухун справится с любыми трудностями.
— Джуни, — голос женщины звучал ласково, с безграничной заботой и любовью. Её рука легла ему на щеку. Лицо слегка покраснело, как бывает перед тем, как человек вот-вот расплачется, но она сдержала слезы. — Я так горжусь тобой. Ты умница. Я всё ещё не верю, что это происходит наяву. Ты невероятный. Я знаю, тебя ждёт только лучшее. И если нужна будет помощь, помни — я всегда рядом.
«Люблю тебя, мам. Очень сильно», — закричало всё внутри Джухуна. Но вместо этого он лишь выдохнул:
— Спасибо, мам. – Он тяжело сглотнул, пытаясь проглотить предательский ком в горле. К щекам подступили слёзы. Мама крепко обняла его, обвив руками за шею. Джухун медленно поднял руки и прижал её к себе. Сейчас она казалась ему такой маленькой и хрупкой. Хотя в его памяти она всегда была сильнее всех. Впрочем, его мама всё еще сильная. Самая сильная. Джухун будет невыносимо скучать. Его жизнь изменится навсегда. Но сейчас, в этот момент, главным было только это — их объятия. Остальное подождет. Даже Морис, который уже успел нагло лечь ему на ноги, предварительно на зло цапнув за носок.
...
Свежий утренний воздух уже начал прогреваться первыми лучами солнца, когда Джухун, наконец, вывалился из подъезда, волоча за собой потрёпанный чемодан. Он чувствовал себя выжатым лимоном: бессонная ночь, проведенная в попытках мысленно попрощаться с каждой трещинкой на потолке своей комнаты, давала о себе знать тяжестью в веках. Но стоило ему поднять голову, как эта тяжесть мгновенно сменилась теплой волной облегчения и… удивления.
Прислонившись к своей старенькой, но сверкающей чистотой Kia Rio, стоял тренер Ён Сик. При виде Джухуна его суровое, обветренное лицо осветилось искренней, почти мальчишеской улыбкой. Он приветственно взмахнул рукой, и этот простой, родной жест заставил сердце Джухуна пропустить удар.
— Долго же ты, счастливчик! — Голос тренера, обычно звучавший как раскат грома на тренировках, сейчас был мягким и чуть хрипловатым. Ён Сик подошёл и дружески, но увесисто хлопнул его по плечу, от чего Джухун слегка качнулся. — Запрыгивай, а то на самолет опоздаешь. — Столь неформальное поведение тренера было даже.. непривычным? Да, именно так. Но, к его собственному удивлению, это не вызывало дискомфорта. Наоборот, в этой простоте чувствовалась та самая глубокая связь, которая возникала между ними годами, и сейчас, в момент прощания, она проявлялась особенно остро. Джухун поймал себя на мысли, что его сердце переполняет острая, обжигающая благодарность к этому человеку. Без него пришлось бы выложить кругленькую сумму на такси и ехать в полном одиночестве, переваривая свою тревогу. А так он разделит эти последние минуты с одним из самых близких людей в своей жизни в уютном салоне небольшой светлой машины.
Вся дорога до аэропорта прошла в томительном, щемящем ожидании. Джухун, не отрываясь, смотрел в запотевшее окно, словно пытаясь навсегда впечатать в память проплывающий мимо Сеул. Город жил своей жизнью: вечно спешащие куда-то люди с каменными лицами, взмывающие к небу высотки из стекла и бетона... и его личный, сокровенный кусочек счастья — старое, обветшалое баскетбольное поле, мелькнувшее за поворотом. Сердце неприятно, до физической боли заныло в груди. Сможет ли он еще когда-нибудь побросать там мяч, слушая привычный звон дужки и скрип кроссовок по асфальту? Кто знает, что принесут эти несколько лет разлуки, как изменят его и тот маленький мир, который он оставляет.
Джухун жадно впитывал глазами каждую мелочь: знакомые, немного выцветшие вывески круглосуточных магазинчиков, узкие, петляющие переулки, неумолчный шум центральных проспектов. Да, он ехал к мечте. Но где-то глубоко внутри, под кожей, в каждой клеточке тела разрасталась ноющая, тянущая боль от расставания с домом. Ему захотелось остаться. Лишь на мгновение эта мысль промелькнула где-то в подсознании. Но уже слишком поздно. Он не может. Да и не хочет.
Подъехав к аэропорту, Ён Сик помог Джухуну разгрузить вещи. Хотя помогать, по сути, было и нечего: небольшой старый чемодан, да потрепанная спортивная сумка, перекинутая через правое плечо. Джухун никогда не был транжирой, да и всё необходимое мог купить уже на месте, в Нью-Йорке. Нью-Йорк. Эта мысль кольнула холодком – там всё будет чужим.
Они вошли в огромное, гулкое здание аэропорта. Здесь все было по-другому: стерильно, холодно, бесконечно людно и безлико. Джухун чувствовал себя маленьким и потерянным в этом муравейнике. Быстро отыскав на табло зеленым светящийся номер своего рейса, он глубоко вздохнул и остановился напротив тренера. Сердце колотилось где-то в горле.
— Камдокним, я хочу сказать вам спасибо, — начал он, и его голос предательски дрогнул, выдав всё внутреннее волнение. Слова давались с трудом, приходилось бороться с поступающими слезами (ещё не хватало – распустить нюни перед тренером). Ён Сик буквально стал его отцом. Он воспитал его, провел с ним рука об руку все детство, вложил в него душу. В груди Джухуна поселилась глухая, всепоглощающая грусть. Тренер и старое баскетбольное поле стали для него не просто местом, а настоящим домом, а сейчас он добровольно покидал этот дом. И вернется сюда не скоро. — Спасибо за то, что подарили мне эту невероятную возможность. — Голос сел. Пришлось откашляться. – Вы исполнили мою самую заветную мечту. Обещаю, я никогда вас не забуду. Я буду вечно вам благодарен.
{Камдокним – «главный тренер» или «директор», используется, если тренер возглавляет команду или клуб}.
Чувствуя, как к горлу подкатывает горячий ком, а глаза начинает жечь, Джухун низко поклонился, вложив в этот жест всё безграничное уважение, благодарность и любовь, которые испытывал к этому человеку. В этот момент он не стеснялся своей уязвимости.
Ён Сик на мгновение растерялся и даже смутился от такой пронзительной искренности. Мужчина откашлялся, прочищая горло, и, сделав шаг к парню, крепко, по-отечески, похлопал его по плечу, пытаясь снять нарастающее напряжение и скрыть собственные переживания. Ён Сик волновался не меньше юноши.
– Джухун-а, это лишнее. Я сам не менее благодарен тебе. — голос тренера звучал хрипло, с непривычной мягкостью. — Такой талант и упорство, как у тебя, редко встретишь. — Он задумчиво почесал бороду, тяжело вздохнул и посмотрел на парня с такой отеческой теплотой и гордостью, что Джухун почувствовал, как его сердце пропустило сильный удар.
{Джухун-а: "а" является суффиксом, который добавляется для создания неформального, дружеского или ласкового обращения к человеку того же возраста или младше}.
— Джухун, я искренне рад за тебя. – Ён Сик уже не сдерживал эмоций. Голос мужчины дрогнул, уступая место слабости. — Я считаю, что ты действительно заслужил право стать одним из лучших баскетболистов мира. Ты большой молодец, — и, не в силах больше сдерживать порыв, он шагнул вперед и крепко, по-мужски, прижал Джухуна к себе, сильно хлопая по спине широкой ладонью. — Не смей сдаваться, — прошептал он куда-то в плечо парня, — ты должен стать тем, кем мечтаешь.
Джухун замер, окаменев от неожиданности. Это было их первое и, возможно, последнее объятие. Он не ожидал такой открытой нежности от своего тренера. Он никогда не вёл себя так, но сегодня был особенный день. Уже через секунду по телу Джу разлилось обжигающее, уютное тепло. Осознание того, как он дорог этому человеку, накрыло его с головой. Джухун, робко, а потом и крепко, приобнял мужчину в ответ, уткнувшись носом в его старую, пахнущую потом и табаком куртку — самым родным запахом в мире. Объятие длилось всего несколько секунд, но этого хватило, чтобы насладиться моментом абсолютной близости и мысленно поблагодарить судьбу за все годы, проведенные рядом с этим человеком: первые неуклюжие броски, горькие поражения, изнурительные тренировки и долгожданные победы.
Первым отпустил Джухун. Ему нужно было уходить, иначе он бы просто не смог вынести терзаний души. Мягко, но решительно высвободившись из объятий, он подхватил сумку. Слова были не нужны. Всё, что можно было сказать, уже было сказано в этом молчаливом жесте и в его печальных глазах. Он лишь коротко кивнул, встретившись с влажными глазами тренера, и, развернувшись, двинулся к выходу на посадку.
— Удачи, Джухун! — крикнул вдогонку Ён Сик, смахивая набежавшие, предательские слезинки. В его голосе отчётливо слышалась дрожь. Он позволил себе эту слабость. Но Джухун, к счастью, уже не видел этого.
Джухун, услышав родной голос, резко обернулся на ходу. Его лицо озарила широкая, благодарная улыбка, в которой смешались печаль, надежда и любовь. Он изо всех сил помахал тренеру рукой и, чувствуя, как сердце разрывается от переполняющих чувств, решительно зашагал по длинному, бесконечному коридору, ведущему к самолету.
Он не оборачивался, боясь, что не выдержит и вернется. Он упорно двигался вперед, к своей мечте, унося в душе теплоту прощальных объятий и наказ не сдаваться.
...
Сердце глухо застучало где-то в горле, когда Джухун ступил в самолет, активно ища глазами свое место. Поиски были быстрыми. Удача сегодня была на его стороне — кресло у окна, о котором он так мечтал. Почему-то именно это место вызывало наибольшее спокойствие и доверие. Закинув рюкзак наверх, он плюхнулся в кресло и вжался в него, словно пытаясь срастись с ним.
Салон давил. Огромный, но тесный одновременно. Воздуха не хватало. Джухун поймал себя на мысли, что это не просто чувство дискомфорта — это был липкий, холодный ужас, который поднимался откуда-то из живота, смешиваясь с острым, почти невыносимым чувством нереальности происходящего: «Неужели я, правда, здесь?» Он не мог разделить эти ощущения — они сплелись в один тугой клубок.
Ожидание вылета было похоже на стояние на стартовой площадке перед прыжком с парашютом — только парашюта у Джухуна не было. К сожалению. Ожидание было пыткой. Каждая минута отдавалась пульсом в висках. Ладони стали влажными, и он незаметно вытер их о джинсы. В животе будто завязался узел, который с каждой секундой затягивался все туже и туже.
Голос пилота из динамиков вырвал его из оцепенения. Он вздрогнул. Взгляд расфокусировался. Джухун осмотрел пассажиров рассеянным, почти испуганным взглядом, пытаясь найти среди них родственную душу, но видел лишь будничные лица. В голове мелькнула мысль: «Неужели никому больше не страшно? Как можно так спокойно стучать по экрану телефона, читать, улыбаться? Они как будто в автобус садятся...»
Справа от него сидела женщина с безупречным пучком и сосредоточенно что-то печатала в телефоне. Деловая. Ей нет дела до его паники. Чуть дальше возилась семья с младенцем. Джухун горько усмехнулся про себя: о спокойном перелёте можно забыть. Чувство одиночества стало почти осязаемым. Он надел наушники, впустил в уши до боли любимую музыку и уставился в иллюминатор, надеясь, что ритм и вид на бетонку хоть немного успокоят бешено колотящееся сердце.
Он не верил. До последнего миллиметра разбега по полосе он не верил, что эта махина оторвётся от земли. Когда двигатели взревели, а самолет рванул вперед, Джухуну показалось, что сердце остановилось, а потом бешено забилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Пальцы до хруста впились в подлокотники, костяшки побелели. Он зажмурился.
И вдруг — толчок, противный звон в ушах и это непередаваемое чувство падения вверх... Земля резко ушла из-под ног, став разноцветной лоскутной картой. А через минуту самолет пробил облака, и салон залило таким ярким солнцем, какого не бывает внизу. Парень откинул голову и тихо, почти беззвучно, рассмеялся. От липкого страха не осталось и следа, только детский, щекочущий изнутри восторг от того, что он, как птица, смотрит на мир с высоты птичьего полета. И летит к новым горизонтам. Теперь по-настоящему летит. Назад пути больше точно не будет.
Восторг длился недолго. Очень скоро ужасная реальность дальней дороги в самолёте загребла его мертвой хваткой. Это был самый ужасный полёт (хоть и первый) в жизни Джухуна. Огромная высота давила на уши нестерпимой болью, голова раскалывалась, и каждые полчаса он обнаруживал все новые и новые прелести этого кресла. Оно оказалось самым неудобным в его жизни. Тело ныло, затекало, и он корил себя за то, что не купил дурацкую подушку под шею.
Он пытался спастись сном. Пытался снова и снова, проваливаясь в тяжелую дремоту и тут же просыпаясь от боли в затекшей шее. Ну почему, почему он не купил эту дурацкую подушку?! Если бы он только знал, если бы его предупредили об этих чёртовых сиденьях, он бы вчера сбегал в магазин не раздумывая.
Время превратилось в вязкую, липкую массу. Оно не текло — оно мучительно ползло. Через пять часов Джухун начал сходить с ума. Каждый вздох соседа, каждый щелчок ремня, каждый глоток воздуха в салоне — все раздражало, било по натянутым нервам. А потом к головной боли и давлению в ушах добавился крик. Младенец заливался тонким, надрывным плачем, и этот звук резал по мозгу, как ножом. «Ему плохо, — вяло подумал Джухун, чувствуя, как его собственная голова раскалывается. — Но сейчас плохо всем. Особенно моим ушам».
Оставалось ещё восемь с половиной часов. Бесконечность. Это было хуже пытки. Он закрыл глаза, со стуком приложившись затылком о спинку кресла, и его накрыло острой, щемящей тоской по дому. Ему захотелось обратно в Корею.
Единственное, что хоть как-то скрасило полёт – вкусная еда. Их покормили целых два раза. И давали один перекус. На голодный желудок (он ведь забыл поесть утром) даже еда в самолёте была очаровательно-вкусной. Или она действительно была таковой. Кто знает. Два приема пищи и один перекус — вот и все, что скрасило эти 13 часов.
Приземление должно было пройти легче. Так предполагал Джухун. Но реальность оказалось безжалостной, она буквально плюнула ему в лицо. Как только самолет начал снижение, желудок скрутило в тугой узел. Тошнота подкатила к горлу, стало жарко и душно. Он боялся дышать, боялся открыть рот, сжимаясь в комок и умоляя свой организм потерпеть.
Когда шасси коснулись земли, Джухун не почувствовал облегчения. Он хотел только одного — бежать.
Джухун выбежал из самолёта, будто бы из горящего дома. Ноги его больше не будет в салоне этого железного монстра. Ни за что.
Тело ломило так, словно его перемололи в гигантской мясорубке. Каждый мускул ныл, каждое движение давалось с невероятным трудом. Он даже не понимал, откуда берет силы, чтобы идти. Это были самые ужасные, самые выматывающие 13 с половиной часов в его жизни. Но под ногами была твердая земля, и это радовало. Совсем немного. Самое ужасное было то, что после всего пережитого ада ему предстояла длительная поездка на такси.
Джу остановил первое попавшееся такси у аэропорта, сел на заднее сиденье и, к своему удивлению, с лёгкостью заговорил с водителем на английском. В горле пересохло, но слова лились сами собой. В школе этот язык давался ему с невероятным трудом, а вернее, был сущим наказанием. Может, страх, все еще сжимавший внутренности ледяной рукой, обострил все чувства? Или, быть может, Джухун знал его идеально всё это время, просто боялся признаться самому себе в этом?
Джухун всю дорогу просидел, прильнув лбом к прохладному стеклу. Нью-Йорк оказался именно таким, как в фильмах: небоскрёбы, острыми пиками уходящие в ярко-голубое небо, люди, мелькающие на улицах ярким, пёстрым светом — такие разные, непохожие друг на друга, чужие. Джухун лихорадочно вертел головой, пытаясь впитать, запечатлеть в уставшем мозгу каждую деталь этого невероятного, пугающего мира. Настоящий Нью-Йорк. «Столица мира». Здесь было слишком много вывесок, они слепили глаза. Здания сменяли друг друга с бешеной скоростью. Огромный, бесконечный город, кишащий людьми. Здесь жизнь била ключом всегда — и днём, и ночью. Для Джухуна, выросшего в тихом, маленьком городке Кореи, это место казалось одновременно волшебным, манящим и пугающе чуждым.
Усталость брала своё – юношу неудержимо клонило в сон. Джу зевнул, прикрывая рот рукой – 12 раз за 10 минут. Веки налились свинцом, и когда он уже начал проваливаться в спасительную дремоту, водитель, будто бы просёк желание Джухуна, врубил дорожное радио почти на полную громкость. Резкая болтовня ведущего врезалась в тишину салона, заставив Джухуна вздрогнуть. В голове промелькнула мысль: захотелось высказать этому толстяку пару «ласковых» слов прямо в лицо. К счастью для себя, Джухун сдержался. Наушники, как назло, сели еще в самолете, и заглушить эту какофонию было нечем. Пришлось терпеть, подперев щеку кулаком и тупо глядя, как за окном мелькают огни.
Машина остановилась у громадного, кажется, пятиэтажного здания. Настоящий спортивный комплекс, к которому прилагалась не меньшая по размерам ухоженная территория. Джухун даже рот приоткрыл от удивления, разглядывая это великолепие. Сон как рукой сняло. Здесь было красиво. До безумия, до зубного скрежета дорого.
...
Тяжело толкнув массивную дверь, Джухун шагнул в холл, волоча за собой чемодан. К удивлению, охрана даже не взглянула в его сторону, спокойно пропустив внутрь.
И тут он замер.
Это было.. обворожительно, если так можно сказать о здании. Высоченный потолок уходил куда-то ввысь, огромная люстра сияла холодным, торжественным светом, белоснежные стены давили своей стерильной чистотой. По углам стояли дорогие кожаные диваны, на стенах висели фотографии игроков разных лет — целая история спортивных команд в рамках. На полках из черного эбенового дерева стояли кубки, статуэтки, награды. У Джухуна в прямом смысле слова отвисла челюсть, а сумка с глухим стуком выпала из ослабевших пальцев. Если бы год назад ему кто-то сказал, что он будет стоять здесь, он бы рассмеялся и покрутил пальцем у виска. А теперь он здесь. На самом деле.
В холле было пусто и гулко. Лишь у стойки регистрации невысокий мужчина что-то оживленно втирал женщине-администратору. Это был Уильям Джонсон — именно так он и представился, когда заметил Джухуна. Мужчин был чуть выше среднего роста (по баскетбольным меркам, конечно, невысокий), чуть за тридцать, в самом расцвете сил. Он выглядел безупречно: ухоженный, одетый с иголочки, от него так и веяло успехом и деньгами. Тот самый знакомый его тренера. Его спонсор. Джухун почувствовал, как внутри шевельнулся страх. Он не имел права разочаровать этого человека. Ведь на него уже потратили целое состояние.
Уильям принял его на удивление тепло. Даже слишком. С дружелюбным возгласом, от которого Джухун внутренне сжался, мужчина подошёл и бесцеремонно сгрёб его в короткие, но крепкие объятия. Джу от неожиданности дернулся назад. К такому от совершенно чужого человека он был не готов. Но Уильям выглядел искренне дружелюбным, и это, самую малость, успокаивало.
Схватив сонного Джухуна под локоть, Уильям буквально потащил его за собой, на ходу проводя короткую экскурсию. Джу честно пытался слушать, но ничего не запомнил. Слова спонсора пролетали мимо ушей, превращаясь в белый шум. Даже с открытыми глазами он видел уже десятый сон. Реальность вернулась к нему внезапно, когда перед ним распахнулась огромная дверь в спортивный зал.
В нос ударил терпкий, живой запах: смесь пота, разогретого паркета и резины. Яркие прожекторы, словно лучи солнце, ослепили его — Джухун зажмурился, часто заморгал, чувствуя, как на глазах выступают слезы. А когда зрение прояснилось... у него перехватило дыхание. Сердце пропустило удар.
Огромный зал простирался до самого горизонта. Тысячи пустующих кресел на трибунах. В центре, залитое светом, идеальное баскетбольное поле. Паркет сиял, отражая лучи прожекторов, разметка была безупречно четкой. Джухун ожил мгновенно. Он почувствовал, как по телу разливается тепло, как знакомо зачесались ладони в предвкушении касания к мячу. Усталость слетела, будто организм получил тройную дозу чистого кофеина. Ему безумно захотелось сорваться с места, схватить мяч, почувствовать его кожей, услышать его стук о этот божественный паркет. Он с трудом, пересилив себя, сдержал этот животны1 порыв.
В конце зала, который, казалось, находился за тысячи километров от входа, стояли три парня, что-то бурно обсуждая. Ровесники. Они что-то бурно обсуждали, размахивая руками, и Джухун смотрел на них, чувствуя, как внутри поднимается волна благоговейного страха.
Взгляд сразу зацепился за первого. Афроамериканец, под два метра ростом — нет, выше, — с тяжёлыми дредами, спадающими на плечи. Лиам Тейлер, как выяснилось позже.
Второй стоял в центре. Такой же здоровяк (впрочем, чего еще ждать от баскетбольной команды?). Светлые волосы и россыпь веснушек на лице — больше Джухун ничего не успел разглядеть. Это оказался Итан Доусон.
Третий — тоже блондин, скорее даже светло-русый. Он был чуть ниже первых двух, но для Джухуна всё равно оставался непозволительно высоким. Судя по имени — Виктор Хэйс — возможно, русский.
Все трое окинули Джухуна внимательным взглядом. На секунду в их глазах промелькнула насмешка. Может, показалось? Ведь вели себя парни вполне дружелюбно. Даже слишком: шумно и напористо. Едва Уильям оставил их, как тут же посыпались шутки про его рост. Джухун сделал вид, что не слышит, хотя на самом деле просто пропустил колкость мимо ушей. Он вообще многое пропускал мимо ушей в таких ситуациях.
Вопросов от парней было слишком много. Джухун смертельно устал после перелета — неудобное кресло давало о себе знать. Поэтому отвечал он односложно и сухо. Единственным желанием было добраться до кровати и провалиться в сон, но уйти вот так, не попрощавшись, показалось неуважением. Он изо всех сил пытался вникать в беседу, но это было пыткой. Мозг отключился, глаза слипались, и каждые пять минут его настигала зевота.
Из полусонного состояние его вывело упоминание его героя, Дэвида Эдвардса, прозвучавшее в очень интересно контексте.
– Слушай, Джу, тебя же можно так называть? – Голос принадлежал, кажется, Лиаму. Его рука тяжело легла на плечо Джухуна. Он, не дождавшись ответа, продолжил свою речь со всем напыщенным пафосом. – Слышал про Мартина? Завтра с ним познакомишься, капитан нашей команды – сын Дэвида Эдвардса. — Лиам подмигнул Джу, с гордостью вздёрнув подбородок.
– Не смотри так, как будто не знаешь, о ком речь. – Итан издал противный смешок.
Парни что-то продолжил говорить, но Джухун уже не слышал. Дальнейшее потонуло в гуле крови, прильнувшей к ушам.
Дэвид Эдвардс. Его сын. Здесь. С ним.
Джухун выпал из реальности. Он не помнил, как закончился вечер, как Виктор, оказавшийся соседом, довел его до комнаты. Очнулся уже внутри: в состоянии эйфории переступил через порог, сбросил сумку на пол, закрыл дверь. И, даже не осмотрев интерьер, прошёл вглубь комнаты.
Мартин Пак. Джухун, конечно, был наслышан о нём. Его называли восходящей звездой, новой легендой своего времени. Мартин выбрал пойти по пути отца – об этом можно было узнать в любом новостном паблике или журнале (хотя кто в наше время их читает?). Внешность сына Дэвида Эдвардса не разглашалась, люди знали лишь то, что он провёл всю жизнь, как и отец, на баскетбольной площадке с мячом в руках. В этом году Мартин должен был появиться в новостях, показать миру себя. Новостные паблики вопили о том, что Эдвардс Пак стал капитаном лучшей команды США. Почему же её называли лучшей, когда ни разу не видели их игру? В этой команде был Мартин, а этого людям было достаточно для такого уверенного возгласа.
Джухун не заснёт. Он будет ворочаться и щипать себя. Ведь завтра его жизнь снова изменится на 360 градусов. Во второй раз.
....
Соавтору есть что сказать (быть может, кто-то заприметит отсылку на одну китайскую новеллу):
С гордостью заявляю, что мы открываем культ поклонения Морису. Вступительный взнос – 300 евро. Но он же действительно хорош. 😉
Ну-с, вторая глава завершена. Наконец-то. Она получилась насыщенной, очень. И, признаться, должна была выйти ещё больше по размеру, но мы решили некоторые события приберечь для следующей главы. Вам остаётся только ждать.
Словом, я хочу выразить огромную благодарность вам, читателям, за такой положительный отклик на первой главе. Я не ожидала, что мы заинтересуем столь большое количество людей своей работой.
С позволения автора, я самую малость похвастаюсь и с достоинством отмечу, что такой выразительный слог является моей кропотливой работой для вашего комфортного восприятия. Завершу мысль тем, что соавтор (т.е. я, выражающая на данный момент благодарность), планирую выкладывать собственные работы. Если же вам откликнулся в душе/пришёлся по вкусу мой слог, то, милости прошу, написать положительный комментарий с просьбой создать отдельный тгк, на который я оставлю ссылку в конце 3 главы (я шарю за огромное количество фд, посему готова заверить вас, что в моём канале будет очень интересно и найдётся работа по любому пейрингу, жанру).
Также в наших планах — создать тгк и по этому фанфику. К вам лишь одна несущественная просьба: дождаться следующей главы и оставаться с нами.
Последнее — моя прихоть — выражение безграничной любви к автору, моей Бао (в переводе «сокровище»). Я не буду разглагольствовать и упомяну, пожалуй, самую важную деталь: без неё этой работы не существовало бы. Увы, я не публичный человек (а конкретнее, предпочитаю не выставлять на всеобщее обозрение свои работы), но Сату (псевдоним автора) загорелась идеей написания фанфика. Так уж получилось, что я решила оказать небольшую помощь ей, после чего и стала соавтором. Для меня это огромная честь, правда. Я очень рада, что помогаю столь дорогому для себя человеку с её первой работой. Поддержите, пожалуйста, её во всех начинаниях. Даю слово, что она замечательная, прекрасная, невообразимая, очаровательная и ещё много-много других прилагательных... Все хорошие слова, входящие в списки различных словарей — я посвящаю ей.
Увидимся в конце следующей главы)
Автор: Я ВАС ВСЕХ ТАК ЛЮБЛЮЮЮ!!! СПАСИБО ЗА КОММЫЫЫ💗 – Co-author: She's crazy, but she's mine.
And yes, thanks again for every comment)
{P.S. рекомендую запомнить образы Виктора, Лиама и Итана. Они фигурируют далеко не в последний раз}.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!