Вернутся к фанфику
Часть 3. Пустота под высоким кольцом.
12 марта 2026, 06:30Mitski - I bet on Losing Dogs
Radiohead - Let Down
Ночь превратилась в пытку. Джухун ворочался, сбивал одеяло, вздыхал — уснуть не получалось. Он уже в сотый раз прокручивая в голове завтрашний день. Завтра он увидит его. Не самого Дэвида, конечно, но его сына. Мартина.
Джухун поймал себя на мысли, что уже наделил его образ чертами отца. В его воображении Мартин просто обязан был быть копией Дэвида: таким же добрым, сильным, невероятным на площадке. Идеальным. Другого просто не дано, ведь так? Яблоко от яблони недалеко падает. Наверное, Мартин тоже недалеко упал.
Но вместе с предвкушением пришло чувство, похожее на страх. Боязнь неизвестности. Что, если Мартин — полная противоположность? Что, если он разочаруется в Дэвиде? Нет, это бред. Дэвид идеален, значит, и сын не может быть ужасным человеком. А если может? Думать об этом не хотелось, но гнетущее ожидание чего-то плохого не отпускало.
Уснуть так и не вышло.
Утром Джухун кое-как поднялся с кровати. Будильник истошно орал, разрывая тишину. Джу взглянул на часы.
5:00.
— Твою ж... — Джухун рухнул обратно на подушку, чувствуя себя выжатым лимоном. Вставать не хотелось. Сил совсем не было. Да и он не выспался (действительно, почему).
Но привычка — страшная сила. Организм по старинке решил, что пора мчать на старое баскетбольное поле рано утром, хотя теперь можно было спать подольше. Как ни странно, эта мысль вызвала в нём одновременно и улыбку, и тоску. Джухун полежал минуту, поймал накатившую волну ностальгии, вздохнул и заставил себя встать – медленно, нехотя, но он поднялся с кровати, вздыхая, как старик.
Холодный душ привёл в чувство. Заглянув в холодильник, обнаружил, как ни странно, пустоту. Естественно. Еда сама по себе не появится (а жаль).
— Ладно, — Джухун порылся в спортивной сумке и нашёл помятый батончик. Он с отвращением посмотрел на него, но урчащий живот быстро напомнил о себе. — Ты – моя единственная надежда.
Батончик на вкус напоминал картон, приторный кофе немного скрасил этот ужас. Расправившись с этим "завтраком", Джухун принялся собирать вещи на тренировку. Всё равно делать было нечего. Вернее, дело было: не разобранный чемодан у кровати явно ждал своего часа. Но Джухун лишь смерил его недовольным взглядом. «Как-нибудь потом», — мысленно пообещал себе он.
Собрав спортивную сумку, Джухун натянул первое, что попалось под руку – мятую серую кофту и чёрные потрёпанные штаны. Какая разница, как он выглядит? Все нормальные люди ещё спят. Зеркало отразило помятого, невыспавшегося парня. Джухун усмехнулся.
— Только бы команда не увидела.
...
Дверь общежития тихо щёлкнула за спиной, и Джухун, наконец, выскользнул на улицу. Сделал глубокий вдох — и едва не задохнулся от наслаждения. Прохладный утренний воздух хлынул в лёгкие, вымывая остатки сна и духоты. Он обжёг лицо приятным холодком, заставив кожу покрыться мурашками. Кажется, это солнце пыталось пробраться сквозь кожу? Ведь Джухун почувствовал тепло лучей на щеке.
Город ещё спал. Ни души, ни звука, только где-то далеко чирикнула одинокая птица. Джухун оглядел пустые улицы и улыбнулся собственному отражению в стекле широкого окна. Именно так. Именно так и должен был встретить его первый день. Идеально.
Сегодня всё должно быть идеально. Эта мысль пульсировала в висках, гнала кровь быстрее. Он покажет, на что способен. Докажет, что он достойный игрок. Вчерашние сомнения, страх перед новым городом, перед командой, перед легендарным Мартином Эдвардсом — всё это отошло на второй план. Осталась только решимость. Джухун усмехнулся уголками губ своим мыслям, ощутив во рту солоноватый привкус адреналина, и решительно зашагал к зданию спорткомплекса напротив.
Дверь спортивного зала поддалась неожиданно легко. Открыта. Странно. Мерзкая игла тревоги кольнула где-то в затылке, но Джухун отогнал её прочь. Не до этого. Пустой коридор, пустой зал. Идеально. Даже лучше, чем он мог представить.
Форму, конечно, ещё не выдали. Джухун окинул себя взглядом — обычные джинсы, футболка, кеды. Ну и что? Тренироваться-то надо? Надо. А побегать в уличной одежде — не катастрофа. Он скинул сумку с плеча, бросил её на пластиковую трибуну. Взгляд заметался по залу и наткнулся на мяч, одиноко стоявший у стойки кольца. Джухун подошёл, поднял его. Ладонь привычно легла на знакомую шершавую поверхность. И только тогда он выдохнул. По-настоящему выдохнул, скидывая остатки напряжения.
Наконец-то.
Звук первого удара мяча об паркет гулким эхом разнёсся по пустому залу, отразился от стен, вернулся эхом. Джухун рванул вперёд, ведя мяч, оставляя за спиной воображаемых защитников. Мир сузился до линий площадки. Это было не просто движение — это был полёт. Ноги не касались пола, тело стало невесомым. Кольцо ждало, манило своей железной сеткой. Мяч слушался, подыгрывал, становился продолжением руки. И Джухуна накрыло. То самое чувство, ради которого он всё это затеял — абсолютная свобода. Когда нет ничего: ни проблем, ни мыслей, ни целого мира. Только он и мяч. Только этот ритм.
Ближе. Ещё ближе.
Удар. Удар. Мяч послушно отскакивает от паркета. Джухун ловит кайф от этого ритма — как же ему всего этого не хватало! Сердце колотится где-то в горле, адреналин зашкаливает, разгоняя по венам чистый восторг. Прыжок. Тело взмывает вверх, мышцы напряжены, мяч взлетает следом.
Сейчас. Вот сейчас он попадёт.
Но в последнюю секунду что-то дрогнуло. Мгновение растерянности. Просчёт. Рука хватает пустоту.
— Блять... — Слово вырвалось раньше, чем он осознал, что падает. Время будто замедлилось. Джухун зажмурился, готовясь к удару об пол, к боли, к унижению собственной ошибки.
Земля ушла из-под ног, мир кувыркался перед глазами. Джухун готовился к жёсткому столкновению — и через секунду с глухим стуком приземлился.
На удивление, пол под ним оказался... мягким? И тёплым? Совсем непохожим на жёсткий паркет. И он, кажется, дышал.
Джухун замер, не веря. Сердце на миг остановилось, а потом забилось где-то в ушах. Он осторожно приоткрыл один глаз. Потом второй.
Он лежал на ком-то. На живом человеке.
Взгляд сам собой скользнул по взъерошенным светлым волосам, разметавшимся по полу, по острой линии скулы, по напряжённо сжатым губам. И наткнулся на глаза. Карие, тёмные, холодные, как безлунная ночь. И полные такого ледяного презрения, что Джухуна будто обожгло. Ему захотелось провалиться сквозь землю, испариться, исчезнуть. Кажется, этот человек проклинал его взглядом. Или уже даже наслал порчу на смерть.
В груди что-то взорвалось — сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в висках. Джухун на мгновение забыл, как дышать. Тело будто перестало ему принадлежать, онемело и отказывалось слушаться. Взгляд приклеился к лицу парня под ним, гипнотизируя, не в силах оторваться. Джухун даже не думал о том, что надо бы встать, извиниться, сделать хоть что-то (кажется, кого-то очаровала столь прекрасная внешность незнакомца). Но мысли просто исчезли, растворились, оставив только это лицо перед глазами. Острое, красивое, чужое. И злое. Очень злое.
Надо встать. Надо извиниться. Надо... Но язык прилип к нёбу. Он хотел сказать «прости». Правда хотел. Открыл рот, но ком в горле, твёрдый и колючий, не дал выдавить ни звука. Поэтому он просто пялился на незнакомца, как кролик на удава.
Незнакомцу это надоело. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на брезгливое удивление.
— Простите! — вылетело из уст Джухуна хрипло и сдавленно, раньше, чем он успел осмыслить происходящее. Голос прозвучал жалко, пискляво, и Джу тут же возненавидел себя за это.
Парень под ним окинул Джухуна таким взглядом, будто перед ним было не человек, а таракан, случайно заползший на его территорию. Мерзкий и подлежащий немедленному уничтожению.
— Идиот! — голос незнакомца резанул по ушам, будто пощёчина. — Ты совсем офигел!? Смотри, куда падаешь.
Каждое слово сочилось отвращением. Прозвучало это так, будто он назвал Джухуна никчёмным куском мусора, даже не говоря об этом прямо. Стало до одури стыдно. Лицо залилось краской, уши горели огнём. Он, наверняка, выглядел сейчас жалко — раскрасневшийся, распластанный на незнакомце. Но параллельно со стыдом и страхом внутри начало закипать что-то другое. Горячее и колючее. Злость. Неужели он заслужил такое отношение? Можно же было по-человечески: «Встань», «Слезь», в конце концов! А не унижать с порога!
Чужие пальцы грубо вцепились в воротник его футболки, сжали ткань мёртвой хваткой, дёрнули на себя.
Внутри что-то щёлкнуло. Гнев накрыл с головой, вытесняя стыд. Джухун сжал губы в плотную линию, до скрежета зубов. Через секунду его собственные пальцы вцепились в воротник незнакомца в ответ. Джухун, так-то, не пальцем деланный. Если надо — посмотрит грозно и злобно. Сузил глаза, вложив в них всю свою ярость. Если потребуется — ответит. Если надо — ударит.
— Я? Идиот? — рявкнул он в ответ, приблизив лицо к лицу блондина. — Кто ты такой, чтобы меня так называть? На себя посмотри, придурок, ты сам встал под меня!
Их лица разделяли считанные сантиметры. Джухун дышал часто и зло, чувствуя, как от чужого тела исходит тепло. Голос незнакомца оборвался (хотя он только открыл рот). Тот удивлённо приподнял бровь, а через секунду его губы расплылись в улыбке. Наглой. Дерзкой. Самовлюблённой. Этот взгляд говорил: «Ну надо же, таракан ещё и кусается. Забавно».
Воздух между ними наэлектризовался. Ещё секунда — и они бы сцепились всерьёз. Джухун сжал кулак, занёс его в воздухе.. Ещё секунда — и он бы врезал по этой самодовольной роже....
И в этот момент сзади раздались шаги. А следом — пронзительный свист, резанувший по ушам, как выстрел.
Джухун дёрнулся всем телом, повернул голову — и замер. В распахнутых дверях стояла команда. Человек восемь. Он узнал троих: Лиам, Итан и Виктор. Они улыбались. Сияли. Смотрели на эту сцену с нескрываемым удовольствием.
Джухун всё ещё лежал на блондине. Оба вцепились друг другу в вороты, готовые разорвать противника. Со стороны это выглядело... двусмысленно. Очень двусмысленно. Романтично, если взглянуть под определенным углом. Идеально, чтобы вывести обоих из себя ещё сильнее.
Незнакомец под ним грубо, с отвращением, отшвырнул его от себя. Джухун даже не успел среагировать, просто перекатился на пол и замер, пытаясь осознать происходящее. Он открыл рот, чтобы выдать что-то колкое, оправдаться, огрызнуться, но голос Лиама опередил его.
— Я смотрю, наш Джу времени зря не теряет, — прогудел Лиам, и его смешок прозвучал низко, как рык. — С порога — и сразу в объятия к Мартину.
Погодите. Мартин?
Этот наглый, самовлюблённый тип — Мартин? Сын Дэвида Эдвардса? Тот самый, о ком он столько слышал и с кем так жаждал встречи?
— Да уж, парень знает, к кому клеиться, — подхватил Итан, сияя белозубой улыбкой.
Виктор засмеялся в голос, запрокинув голову:
— Ты уж прости его, Джу, но наш капитан не по парням. А вот красивые девушки ему нравятся.
Капитан? Он ещё и капитан? Остальные члены команды подхватили гейскую шутку, загоготали, бросая ехидные комментарии. Джухун почувствовал, как краска стыда и злости заливает шею. К счастью, Мартин рявкнул на всех, и смех стих.
Джухун сидел на полу, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Растерянность, злость, стыд — всё смешалось в ядовитый коктейль. Но он сидел, не в силах пошевелиться. Просто пялился на блондина. На Мартина. В открытую.
Мартин? Этот наглец с ледяными глазами — Мартин?! Да они же с отцом — небо и земля! Дэвид Эдвардс — сама серьёзность, сталь, уважение. А этот... Этот вызвал в Джухуне только злость и дал повод для глухой ненависти.
Может, он погорячился. Вдруг, Мартин на самом деле такой же, как и Дэвид? Вдруг это просто неудачное знакомство? Внутри боролись противоречия. Юноша мысленно, с трудом перебарывая свою гордость, дал ему шанс. Ещё один. Последний. Хотя этот ледяной взгляд, – с которым он встретился вновь, – полный презрения, говорил об обратном.
...
Послышались ещё одни приближающиеся шаги. Массивные. Громкие.
Толпа расступилась. Сквозь живой коридор в центр зала шагнул мужчина, от одного вида которого у Джухуна перехватило дыхание.
Этот человек выглядел.. массивно. Широкие плечи, распирающие ткань футболки, бугры мышц на руках, покрытые яркой, замысловатой вязью татуировок. Он был на голову выше Джухуна и словно вырезан из камня.
Мужчина звонко хлопнул в ладоши. Резкий звук, как удар хлыста, пронзил огромное помещение, мгновенно приковывая к себе всеобщее внимание.
— Джейкоб Бейкер, — представился он, и его голос, низкий и властный, прокатился по помещению тяжёлой волной. — Ребята. Ко мне!
Команда среагировала молниеносно, как стая вышколенных псов. Все, кроме Джухуна. Его ноги будто приросли к полу. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле, частыми, неровными толчками. К горлу подкатила тошнота, а щёки обожгло огнём. Стыд был настолько острым и физически ощутимым, что казалось, вся кожа покрывается болезненными волдырями.
Первый день – и уже полный провал. Он опозорился перед всеми, да ещё и с капитаном команды поссорился, сам того не желая.
— Джухун! — голос тренера был твёрдым, как стальной прут, но в нём не чувствовалось злости. Скорее, просто требовательность. — Команда ждёт.
Джухун судорожно сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Он кивнул, но мышцы шеи слушались плохо. Тело в принципе отказывалось слушаться. Не поднимая глаз от пола, боясь встретиться с насмешливыми взглядами, он сделал несколько неуверенных шагов и влился в строй.
— Так, народ, — Джейкоб по-хозяйски взял Джухуна под локоть. От его прикосновения по телу парня пробежала дрожь. Тренер легонько выдвинул его вперёд, словно выставляя на продажу. — Знакомьтесь, официально. С сегодняшнего дня Джухун — с нами. Часть нашей команды.
Он обернулся к Джухуну, и на его суровом лице расплылась широкая, ободряющая улыбка. Джухун попытался ответить тем же, но его губы предательски дрогнули и застыли в жалком подобии улыбки.
— Ну что, дружок, — прогремел тренер так, что у Джухуна заложило уши, — покажи нам класс!
Свист и улюлюканье команды взорвали тишину. А среди этого шума Джухун выхватил взгляд Мартина. Тот улыбался. Это была такая странная, пугающая улыбка, от которого внутри всё оборвалось и рухнуло в ледяную пропасть.
Джухун судорожно сглотнул, кивнул и до хруста сжал пальцами прохладную резину мяча. Игроки разбежались, окружив его плотным кольцом. Живая стена. Ему нужно пройти сквозь каждого. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот проломит рёбра. Ладони мгновенно стали влажными, и мяч противно скользил в руках. Леденящий страх сдавил горло костлявыми пальцами, мешая дышать.
Он закрыл глаза.
И в темноте перед ним всплыло воспоминание. Прошлое, которое он бы не хотел вспоминать. Таким же испуганным мальчишкой он стоял на своей первой тренировке много лет назад. Те же дрожащие руки, подкашивающиеся колени, сбивчивое дыхание. Тогда он был слабаком. Мяч не слушался, соперники казались великанами, а он сам себе — никчёмной букашкой. Обузой. Это слово, как раскалённое клеймо, жгло память.
Но он не сдался.
В памяти всплыл тот вечер: как он, размазывая по лицу слёзы, влетел в дом, как мама, испуганно ахнув, бросилась к нему. Он выплеснул ей всю свою боль. А она, тяжело вздохнув, просто обняла его. Крепко-крепко, стирая солёные дорожки с его щёк тёплыми ладонями. Потом взяла его лицо в свои руки, заглянула в самую душу.
— Никогда, — сказала она тихо, но каждое её слово врезалось в сердце. — Слышишь? Никогда не смей сдаваться. Пусть смеются. Пусть говорят, что не сможешь. Они не знают тебя. Только ты знаешь, на что способен. Иди и докажи им. Докажи себе.
Её улыбка, тёплая, как лучи солнца, и родные объятия стёрли тогда весь ужас, превратили провал в мелкую неприятность – только она так умела. Мама всегда была рядом. Всегда успокаивала.
Глаза распахнулись.
Я смогу. Я не для того приехал, чтобы сдохнуть здесь. Я докажу. Я покажу им, на что способен. Они увидят во мне не обузу, они увидят во мне хорошего игрока. Лучшего из лучших.
Взгляд Джухуна мгновенно стал холодным и цепким. Он скользнул по противникам, просчитывая их движения. Рывок — и он сорвался с места.
Мяч стал продолжением его рук, слушался беспрекословно, с какой-то первобытной радостью подчиняясь его воле. Первый соперник остался за спиной, даже не успев среагировать. Второй. Третий. Тело двигалось само, ведомое адреналином, пульсирующим в висках. Оставался последний.
Но перед ним, как скала, вырос Мартин.
Джухун бросался влево, вправо, пытался проскочить, но блондин читал его намерения с пугающей лёгкостью. Довольная усмешка кривила его губы. Джухун колебался лишь долю секунды, и в голове созрел безумный план.
Резкий взмах — мяч взмыл в воздух. Джухун прыгнул, поймал его в высшей точке и, собрав всю силу в броске, отправил в кольцо. Траектория была идеальной.
Но в последний миг откуда-то сбоку вынырнула чужая рука и грубо, жестоко перехватила мяч, ломая полёт.
Провал. Мяч глухо ударился об пол.
Мартин растянул губы в ехидной улыбке.
— Я думал, ты будешь лучше, — процедил он, окинув Джухуна взглядом, полным ледяного презрения, и, даже не обернувшись, направился к команде.
Джухун стоял не двигаясь. Внутри, там, где только что полыхал огонь, всё рухнуло, оставив после себя только холодную, липкую пустоту и пепел.
Оставшаяся часть тренировки превратилась в ад.
Мартин словно поставил себе цель уничтожить Джухуна морально и физически. Он отбирал мяч в последнюю секунду, игнорировал все просьбы о пасе, а когда Джухун пытался прорваться — подставлял подножки. Раз за разом. Джухун падал, сдирая кожу на коленях, поднимался, молча сжимая зубы до скрежета, и снова падал. Он терпел, надеясь, что хищнику надоест играть с жертвой.
Но Мартину это нравилось. Ему нравилась эта власть — видеть, как Джухун корчится от боли и унижения.
Тренер бросал Эдвардсу замечания, но те отскакивали от него, как от стены. Команда же не смеялась — они ржали, тыча пальцами в Джухуна. Их смех, громкий и мерзкий, бил по ушам, вызывая лишь одну эмоцию — глухую, выматывающую ярость, которая закипала где-то в животе, требуя выхода.
Как же это раздражало! Ещё немного — и он сорвётся.
Наконец Джейкоб не выдержал и отозвал Мартина. Тот закатил глаза, демонстративно вздохнул и поплёлся к тренеру с таким видом, будто его оторвали от важнейшего дела в жизни.
Джухун выдохнул. Хоть минутная передышка.
Тренер что-то втирал Мартину, активно жестикулируя. Судя по лицу блондина, до него не доходило ни слова. Он просто кивал, глядя куда-то сквозь Джейкоба.
Вскоре Эдвардсу это надоело. Он просто развернулся и вышел из зала. Тренер крикнул что-то вдогонку, но Мартин даже не обернулся. Джейкоб только рукой махнул — мол, идите уже, тренировка окончена.
Ну и славно.
Джухун брёл домой, еле переставляя ноги. Они стали ватными, тяжёлыми, будто налитыми свинцом. Колени саднило, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось в душе.
Всю дорогу его душила обида. Почему? За что он так со мной? Почему они считают меня пустым местом? Вопросы, на которые не было ответа, впивались в мозг острыми иглами. Липкий ком обиды подступал к горлу, душил. Хотелось забиться в самый тёмный угол и разрыдаться, выть от бессилия и несправедливости. Он выкладывался, старался изо всех сил, а они просто смеялись.
Дверь комнаты захлопнулась за спиной — и Джухун без сил рухнул на кровать, даже не раздеваясь, лицом прямо в подушку. Колени прострелило болью, напоминая о каждом падении.
Он лежал, и перед глазами, как заезженная плёнка, прокручивались одни и те же кадры: первая встреча, его падение, подножки, ухмылка Мартина, презрительный взгляд. Почему? За что? Ответа не было. Только выматывающая, гнетущая пустота, от которой хотелось выть, и липкий, всепоглощающий стыд.
...
Время превратилось в тягучую, бесконечную жижу. Телефон давно выпал из ослабевшей руки и валялся где-то на полу, в серой зоне небытия. Пошевелиться? Это казалось такой же невозможной задачей, как свернуть горы.
Каждое нервное окончание горело, будто по коже прошлись наждачной бумагой, а по щекам, срываясь с ресниц, безостановочно катились горячие, соленые ручьи слез. Они стекали к вискам, затекали в уши, но лицо… лицо оставалось застывшей маской. Оно не выражало ничего. Ни боли, ни отчаяния. Только пустота.
Это было не просто «ужасно». Это было выматывающе, уничтожающе.
Он думал, что сбежал от травли, но она приехала с ним в одном чемодане. Насмешки, унижения, колкие взгляды — прошлое повторялось с пугающей точностью.
Казалось, вся его жизнь — это один сплошной день сурка, где над ним смеялись, где его презирали. Травля была липкой тенью, которая следовала за ним по пятам. Даже здесь, в его новой жизни, он не успел сделать и вдоха, как уже стал мишенью...
Он помнил школу. Помнил каждый день в этом проклятом месте.. Эти дни он, наверное, не забудет никогда. Впрочем, разве он мог забыть хоть один день, когда над ним не смеялись? Травля преследовала его повсюду. Даже в проклятой школе. Казалось, он и рта раскрыть не успел, а уже кому-то насолил. Стоило кому-то из одноклассников прознать про его любовь к баскетболу — и новость, словно ядовитая искра, подожгла все вокруг. Насмешки вонзались под ребра острыми кинжалами, колкости хлестали по лицу, а постоянные попытки унизить стирали в пыль остатки самооценки.
Спасало только одно. Мяч. Когда мир сжимался до размеров клетки, Джухун сбегал в свое тайное убежище. Там, вдали от чужих глаз, он оставался наедине с собой и кольцом. Он бросал мяч. Снова. И снова. Глухой стук о паркет становился его сердцебиением. Промах — и злость на себя самого взрывалась внутри, заставляя начинать сначала. Это был не просто спорт. Это была медитация. Единственное место во вселенной, где он мог просто быть. Быть счастливым. И быть собой.
...
Назойливая вибрация ворвалась в его убежище, разрывая спасительную (или мучительную) тишину. Джухун сделал судорожный вдох, будто выныривая из глубокого омута, и с трудом, чувствуя каждую мышцу, приподнялся. Тело ныло тупой, ноющей болью. «Ну кто там ещё?» — мысль была вязкой и тяжелой. Он нехотя взял телефон, разблокировал экран.
Сообщение от пользователя «Мама».
По позвоночнику пробежал холодок. Он нажал на уведомление и тут же пожалел об этом. Перед ним выскочила фотография недовольного Мориса — на весь экран. Тот грозно восседал на его кровати и смотрел в камеру своим фирменным взглядом, от которого по телу пробежали мурашки. Снизу под фотографией красовалась надпись: «Морис очень по тебе скучает!» — по нему и видно. Кот проклинал его одним только взглядом.
— Ага, скучает, — прошептал Джухун, и горькая усмешка тронула его губы. — Так что готов придушить.
В этом взгляде читалась откровенная ненависть. Джухун прекрасно помнил эти острые, как бритва, когти, впивающиеся в кожу мертвой хваткой. Помнил, как Морис с садистским удовольствием рвал его новые, пахнущие кожей баскетбольные мячи, как справлял нужду на его любимые вещи. Сотни, тысячи вещей были принесены в жертву этому пушистому тирану. Морис ненавидел его. И это было взаимно.
И после всего этого — «скучает»? Сердце кольнуло от этой несправедливости.
Всё было как всегда. Морис определённо был счастлив проводить своё кошачье время в компании матери, а не с ним. Джухуна он терпел потому, что приходилось. Это двуногое создание, которое считалось его хозяином — он ненавидел.
Но сейчас, глядя на фотографию этого наглого, пушистого тирана, его вдруг одолела всепоглощающая тоска. По дому. До физической боли в груди, до спазма в горле. Ему так отчаянно захотелось оказаться на их маленькой, залитой солнцем кухне, вдохнуть запах маминой выпечки, услышать ее возню у плиты. Мама… Как она там? С ним ли ее мысли так же, как его — с ней.. Она беспокоится? Думает о нём? Уже скучает? И любит. Конечно, любит.
Словно услышав его безмолвный зов, телефон снова ожил, на этот раз звонком. Джухун вздрогнул, быстро, почти испуганно, провел рукавом по лицу, стирая влагу, шумно выдохнул, пытаясь унять дрожь, и нажал на кнопку ответа, натянув на лицо самую теплую улыбку, на которую только был способен.
— Да, мам? — его голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри все сжималось в тугой узел.
— Сынок, родной, ну как ты там? Всё хорошо? Подружился с ребятами?
Этот голос… Он был как глоток свежего воздуха. Он окутывал, согревал, заставлял забыть о боли. Джухуну показалось, что еще немного, и он разрыдается прямо в трубку. «Зачем я уехал? Почему я не остался?» — мысль была острой и болезненной, но он прикусил губу и отогнал ее. Нет. Он должен. У него есть цель. И он будет идти к ней. До конца. Чтобы не случилось.
— Да, мам, все хорошо, — выдохнул он, глядя в выцветший потолок. — Команда очень…
Он запнулся, проглотив слова. Он никогда не умел врать ей. Мама всегда чувствовала фальшь за версту, читала его, как открытую книгу. Но сказать правду? Признаться, что он один, что его травят, что ему больно? Заставить ее нервничать за сотни километров? Нет. Только не это.
— Они очень тепло меня приняли, — выдохнул он эту ложь, и она показалась ему горькой, как полынь.
В трубке повисла тишина. Звенящая, бесконечная, пронзительная. Джухуну показалось, что мама сейчас видит его насквозь, сквозь города и страны, видит его разбитое сердце и соленые дорожки на щеках. А потом она просто вздохнула. Тяжело, устало, понимающе. И этот вздох оглушил его сильнее любого крика.
— Джуни, — голос ее стал мягче бархата. — Это замечательно, что ты нашел общий язык с командой. Я всегда знала, что ты сможешь. Но… если что — помни: я всегда на твоей стороне. Всегда. Слышишь меня?
Джухун судорожно сглотнул, комок в горле стал размером с кулак. Он часто закивал, понимая, что она не видит, но ему нужно было, чтобы она знала — он услышал.
— А теперь давай в видеозвонок! Я тебе такое покажу! — в ее голосе вдруг зазвенели веселые нотки, она словно физически пыталась растормошить его. И, кажется, действительно собиралась показать что-то необычное.
Джухун удивленно приподнял бровь, но послушно переключил камеру. На экране возникло «шоу». Его «любимый» Морис, тот самый, что недавно метал взглядом молнии, сейчас выглядел сосредоточенным и деловитым. Он, не моргнув глазом, блевал прямо в центр аккуратно заправленной кровати Джухуна. Закончив это коварное дело, кот попытался заметить следы преступления, неловко загребая лапой воздух. А заметив, что его снимают, замер, сохранил на морде выражение королевского достоинства и гордо удалился, даже не взглянув на камеру.
— Ну, спасибо, мам, — простонал Джухун, закрывая лицо ладонью. Сегодня определенно был день «все пропало». Кот, довершая картину трагедии ужаснейшего дня, отметил его территорию самым омерзительным способом.
— Ой, Джуни, не переживай! — мама громко рассмеялась, и этот смех был подобен солнечному свету, пробивающему все тучи. — Я все уберу! Будет как новенькая!
Джухун не выдержал и тоже усмехнулся. Губы дрогнули, и тепло разлилось в груди. Господи, как же он любил эту женщину. Она была его якорем, его спасательным кругом. Она одна умела превращать его личную катастрофу в забавный случай, заставляя забыть обо всем на свете.
— Люблю тебя, мам, — прошептал он в трубку, и эти слова были искреннее всего на свете.
Поговорив еще немного, он попрощался. День, кажется, переставал быть безнадежно испорченным.
Но в животе громко и требовательно заурчало, напоминая, что кроме слез и отчаяния в нем сегодня ничего не было. В холодильнике пустота. Значит, придется идти в магазин. Он накинул куртку и вышел в прохладу вечернего города.
Нью-Йорк встретил его взрывом красок. Небо полыхало закатом — от нежно-розового до глубокого оранжевого и пурпурного. Теплый свет заливал улицы, скользил по стенам домов, отражался в витринах. Джухун глубоко вдохнул, и впервые за долгое время почувствовал, как в душе разливается спокойствие. Он любил эти прогулки. Они дарили иллюзию свободы, позволяли раствориться в ритме города, стать его частью и забыть о своей боли.
Вокруг кипела жизнь: со свистом проносились скейтеры, спешили куда-то прохожие, разноцветные огни вывесок манили, обещая тепло и уют. Джухун остановился у одной из них, вглядываясь в знакомые очертания. Кажется, он знает это место. А особенно — того, кто там работает.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!