Часть 2

***

Салун «Сломанная подкова». Ветер воет за окнами, так страшно и тоскливо, будто сам дьявол по ком-то плачет, и от этого воя у нормального человека мороз по коже. Внутри салуна тепло, дымно и накурено так, что хоть топор вешай. Лампы коптят, бросая пляшущие тени на прокопчённые стены, на лица пьяниц в углу и на стойку, за которой дремлет бармен, положив голову на руки. За дальним столом вновь сидит старик Хоуп. Перед ним на столе початая бутылка виски и четыре стакана. Трое молодых ковбоев сидят напротив, забыв про выпивку, когда старый бандит продолжает свой интересный рассказ. Один замер с бутылкой в руке, так и не донеся её до стакана. Другой смотрит, приоткрыв рот. Третий, самый молодой, подливает старику виски дрожащей рукой. Хосок отпивает глоток. Держит виски во рту, смакует, а потом медленно глотает, крякает, устало проводит ладонью по лицу, будто заново переживает всё то, о чём сейчас рассказывает. — Три дня, — говорит он тихо, и голос его скрипит, как старое дерево на ветру. — Почти три дня Кролик просидел в том сарае, без еды и тёплого одеяла. Упрямец, каких поискать нужно. А мы… — он замолкает, качает головой, и в его старческих глазах стоит такая горечь, что молодые ковбои невольно отводят взгляды. — Мы из-за него чуть друг друга не перестреляли. Он смотрит на огонь в лампе, окончательно уплывая в свои воспоминания. — Я тогда впервые пожалел, что связался с этой бандой, — продолжает он. — Не потому, что они плохие люди. Нет. Потому что я увидел, на что мы способны, когда страх и жадность берут верх. Когда забываешь, что человек — это человек, даже если он тебе никто. Даже если он бесит тебя каждый день. Даже если ты готов его придушить своими руками. Молодой ковбой, тот, что с бутылкой, наконец ставит её на стол и отодвигает подальше, чтобы не было соблазна напиться и пропустить хоть что-то. — И что случилось? — спрашивает он хрипло. — А слушайте, — старик откидывается на спинку стула, и стул жалобно скрипит под ним. Я сидел у очага и через окно смотрел на дверь сарая. Уже на вторую ночь я знал, что Кролик там мёрзнет. В эту пору ночи особенно холодные выдались. Прямо видел эту картинку в своей голове: как дрожат его плечи, как он кусает губы, как материт нас всех, как смотрит в темноту и думает, что мы все звери, все до одного. Может, мы и были звери. По крайней мере, тогда именно так мне казалось. В доме было тихо. Молчун Мин в углу нож точил. Уже час точил, заслушаться можно. Это раздражающее «вжик-вжик» мне даже спустя сорок лет снится. Растяпа Джун книжку свою читал, делал вид, что его всё это не касается. Ринго за столом сидел, виски пил и тоже на дверь сарая смотрел. Злился. На лице желваки так и играли. Вот только непонятно, на что именно. На Кролика, на себя или на ситуацию в целом. Я сидел и думал: «Что мы делаем? Кем мы стали? Как докатились до того, что измываемся над беззащитным? Видно, что кролик — мальчишка совсем, лет семнадцати от силы. Отсюда и дерзость его непомерная, которой он страх маскирует». — Надо что-то решать, — вдруг сказал Джун. Он отложил книгу. Снял очки, протёр их, и я заметил, как руки у него дрожат. Джун, который всегда спокойный, всегда рассудительный, — и у него вдруг руки дрожат. Понятно, что ему это всё тоже не нравится. — Что решать? — спросил Мин, не поднимая головы от ножа. — С ним, — Растяпа кивнул в сторону сарая. — Дольше тянуть нельзя, выпустить надо. Понятно же, что не попросит прощения. Сдохнет, но не попросит. Он был прав. Я посмотрел на Мина. Тот сидел с каменным лицом, но желваки ходили. На Ринго. Тот вообще сам не свой был, словно готов разорвать любого, кто сейчас скажет что-то не так. — И что ты предлагаешь? — Наш главарь поднял голову. Глаза красные, под ними тени. Казалось, он постарел лет на десять за эти два дня. Джун развернул свой листок, на котором час назад что-то карандашом чиркал. — Я предлагаю запросить выкуп, — сказал он. — Я всё посчитал. Он явно из богатой семьи. Это видно по всему: по одежде, по манерам, по тому, как он говорит с нами свысока. За такого отпрыска, тем более за омегу, родители любые деньги отдадут, особенно если пригрозить им, что, если не заплатят, сделаем с ним что-нибудь. Десять тысяч — легко. Может, даже больше. Он говорил, а я смотрел на него и не верил своим ушам. Джун, который всегда был самым умным среди нас, который книги читал, который стихи знал наизусть, говорил о живом человеке как о мешке с золотом. — Десять тысяч, — присвистнул я, но в голосе моём совсем не было восхищения. Только горечь. — А если не заплатят? — спросил Мин. Он наконец отложил нож и посмотрел на Джуна в упор. Взгляд холодный, как сталь его ножей. — Заплатят, — уверенно сказал Джун. — За такого красавчика обязательно заплатят. — Но мы даже имени его не знаем, — буркнул я. — Ты об этом подумал? — Подумал, — Джун повернулся ко мне. — Поэтому мы заставим его сказать. Пытками там или уговорами, как получится. — Пытками? — я вскочил. — Ты спятил? Он же омега, понимаешь, мальчишка совсем? — А я другой вариант предлагаю, — подал голос Мин. Все посмотрели на него. Он сидел в тени, и в полумраке лицо его казалось вырезанным из цельного куска камня. Ни одной эмоции. Только глаза в свете очага блестели. — Какой? — спросил Ринго. — Пристрелить, — спокойно сказал Мин. Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. В тот момент мне хотелось его ударить. — Ты с ума сошёл?! — А что? — Мин поднял на меня глаза. В них не было злости. Не было ничего. Полная пустота. Словно этот парень вообще ничего и ни к кому не испытывал. — Ты посмотри, что вокруг творится. Мы из-за него уже вторую ночь не спим. А он — просто чужой омега, который нам ничего хорошего не принесёт. Только беды. Я это нутром чую. Так что пристрелим его и в прерии где-нибудь выкинем. — Он живой! — крикнул я. — Ты слышишь себя? Живой человек, а не ужин для стервятника. — И что? — Мин усмехнулся, но усмешка у него вышла кривая и страшная. — Живых много. А банда одна. Его ведь наверняка ищут. Слышали же, что он про папашу своего говорил. Сунемся с выкупом, нас всех переловят, как цыплят, и передавят. А я пока на виселице болтаться не собираюсь из-за сопляка с помойкой вместо рта. Я смотрел на него и не находил слов. И вроде Молчун всё правильно говорил, но звучало это всё равно мерзко. — А ты, Тэ? — спросил Джун тихо. — Что ты предлагаешь? — Он всегда звал его Тэ, и тот позволял. Только ему и позволял. Ринго молчал. Долго молчал. Смотрел в свой стакан, будто там ответы на все вопросы. — Я предлагаю продать, — сказал наконец он, — на омежьем рынке. Там за таких красивых хорошо платят. Пять тысяч, может, шесть. Быстро, чисто, и деньги сразу в кармане. Он поднял глаза. Посмотрел на меня. И в этом взгляде было… я не знаю… вызов? Что-то, отчего у меня внутри всё перевернулось. — И никаких проблем с родителями, с выкупом, с ожиданием, — кивнул Джун, но уже без былого энтузиазма. — А если Кортес узнает? — спросил я. — Ты забыл про Кортеса? Он же его тоже ищет. Если узнает, что мы выкрали и продали его игрушку — перебьёт всех и не поморщится. — Не узнает, — усмехнулся Ринго, но как-то совсем невесело. — Подальше отвезём, где этот шакал не появляется. Хотя давай сначала послушаем, что ты скажешь? Ты ведь тоже часть банды, — он посмотрел на меня. И в его взгляде было что-то… он будто просил меня сказать что-то… Что-то правильное. Я перевёл дыхание. Сердце колотилось, как у бешеного койота. — Я скажу, что его надо отпустить. — Чего? — Джун даже книгу выронил. — Ты охренел, малой? — Отпустить, — повторил я. — Открыть дверь и сказать: «Иди куда хочешь». Он нам ничего плохого не сделал. Да, язык длинный, да, достал всех. Но убивать за это? Продавать? — я обвёл их взглядом. — Это не мы, парни. Да, мы бандиты, но я не помню, чтобы мы женщин, детей, стариков или омег убивали или продавали как скот. Я на такое не подписываюсь. — Это жизнь, мелкий, — Ринго покачал головой, но в голосе его не было уверенности. — Это не жизнь. Это жестокость, — возразил ему я. — Я не хочу ещё и за это ответ перед Всевышним держать. — А мы бандиты. Мы жестокие, — хмыкнул тот. — Не все, — сказал я и посмотрел ему прямо в глаза. — Я не такой. Ринго смотрел на меня долго, очень долго. Я видел, как в его глазах что-то меняется и появляется сомнение в собственной правоте. — Значит, ты не бандит? — спросил он тихо. Я смотрел на него. На человека, за которым шёл столько лет и которого считал братом. — Не знаю, — сказал я наконец. Голос сел, пришлось прокашляться. — Может, и не бандит. — Тогда, может, лучше тебя пристрелить, чтобы глупостей не болтал? — зло посмотрел на меня Мин и погладил рукоятку кольта на поясе. — Сердобольный ты наш. Как думаете, парни? Ринго глянул на него так, словно тот уже был мертвецом. Он достал свой пистолет и крутанул барабан, а затем нацелил дуло в голову Молчуна. — Если хочешь с кем-то в стрельбе посоревноваться, то, может, начнёшь с равного себе. Растяпа Джун тоже напрягся, чувствуя, что может произойти непоправимое. Тишина повисла в комнате такая, что хоть ножом режь. Я стоял посреди комнаты, положив руку на кобуру, готовый к любому повороту. Сердце заходилось, словно я всю прерию пробежал. В глазах темнело от злости. Хотя нет, не от злости, а от отчаяния. Мы никогда, чёрт подери, не ссорились, даже когда делили награбленное. — Хватит, — не выдержал и выкрикнул я. — Посмотрите на себя. Мы друг друга готовы поубивать. Из-за одного омеги, который просто хочет домой. Никакая мы не банда, а стая тупорылых койотов. Тишина. Тяжёлая, гнетущая тишина. Ринго опустил кольт и посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на дверь сарая. На ту дверь, за которой второй день сидел Кролик. — Что будем делать? — спросил Джун тихо. — Не знаю, — ответил Ринго. Голос его был пустым, как высохший колодец. — Я не знаю. Он сел за стол, уронил голову на руки. И мне показалось, что он вздрогнул. Мы тогда так ничего и не решили, но напряжение между нами было просто адским. На следующий вечер я чистил лошадей на улице. Иногда мне казалось, что я слышу, как Кролик там, в сарае, стонет. Хотя может, и не казалось. Я хотел пойти и открыть дверь. Выпустить. Сказать: «Беги, дурак. Беги, пока они не решили твою судьбу. Пока я сам не передумал». Но я не пошёл. Потому что Ринго — главарь. Я дал ему слово много лет назад, что не предам. Я поклялся идти за ним до конца. А ещё потому, что я боялся. Боялся, что если пойду и выберу не ту сторону, то останусь один. Совсем один. — Хоуп. Я вздрогнул. Мин подошёл бесшумно, как всегда. — Не спится? — Не спится. — Мне тоже, — он взял паклю и стал обтирать коня с другой стороны. — Мысли разные в голову лезут. — О чём? — О тебе. О Кролике. Ты прости меня, ладно, я ж не всерьёз сказал про то, что убить тебя хочу. Я промолчал, кивнул только, но на душе полегчало. Я же вообще не обидчивый. — Знаешь, — сказал Молчун тихо, и в голосе его вдруг проступило что-то человеческое. То, чего я никогда раньше не слышал. — Я правда хочу его пристрелить. Не потому что злой. Не потому что кровожадный. Потому что вы мне как семья, и я не хочу потерять её из-за него. Бедовый он, понимаешь. Золотой камень, который утянет нас всех на дно. — А если не утянет? Он горько усмехнулся. — Я таких ситуаций видел много. Сам побывал когда-то. Когда появляется кто-то чужой, такой как этот Кролик, банда начинает трещать по швам. И если вовремя не убрать — разваливается до основания. Я посмотрел на него. — Ты веришь в то, что говоришь? — Верю, — кивнул он. — Но… Но когда я смотрю на Ринго… когда вижу, как он на него смотрит… я не знаю уже, во что верить. Я задремал прямо в конюшне в стогу. Пока кто-то не стал трясти меня за плечо. Я открыл глаза. Мин стоял надо мной, бледный и с расширенными зрачками. — Вставай! Там! В сарае, кажется, Кролик загнулся. Я вскочил. Сердце упало куда-то в желудок. Дверь сарая была открыта настежь. В проёме — наш главарь, спиной к нам, и я не видел его лица. — Ринго? — позвал я, задыхаясь. Он обернулся. На руках у него висел Кролик. Бледный. Хотя нет, не бледный, синий. Губы синие, веки синие, кожа серая, как у покойника. Голова запрокинута, и руки безвольно болтаются. — Живой? — выдохнул я, и голос сорвался. Хотелось заорать: «Что же мы наделали, идиоты?». Жаль его было до слёз. Ринго смотрел на меня. Глаза красные, но не от выпитого накануне виски, а отчего-то другого. Лицо серое, как у того, кого он держал на руках. — Дышит, — сказал он. — Еле-еле. Я подошёл ближе. Кролик не шевелился. Вообще. Ни вздоха, ни движения. — В дом, быстро, — Ринго шагнул к выходу. — Очаг разжигай и бульон вари. У нас мясо там ещё должно было быть. Я побежал. Когда я разжигал очаг, руки тряслись так, что я никак не мог поймать огниво, а Ринго уже уложил Кролика на одеяла. Сидел рядом, держал его за руку и виновато смотрел на его лицо. Увидеть вину на лице этого бандита было чем-то из ряда вон выходящего. Кролик не открывал глаза. Лежал бледный, тихий, не двигался. Только грудь вздымалась едва-едва, и если не присматриваться, то можно было подумать, что мёртв. — Живой? — спросил Джун, заходя. Он тоже был бледный, как полотно. — Живой, — Ринго не оборачивался. — Очухается? — Не знаю. Я принёс воды. Ринго взял тряпицу, намочил, провёл по лицу Кролика. По бледным щекам, по синему рту, по закрытым глазам. Потом попытался напоить, но ничего не выходило, вода выливалась обратно. — Давай, — шептал он. — Давай, глупый упрямый Кролик. Очнись. Я тебе… я тебе разрешу бесить меня дальше. Только очнись. Кролик не реагировал. Мы стояли вокруг и смотрели, а потом Мин сказал: — Может, всё же пристрелить, чтоб не мучался. Ринго медленно поднял голову. Я никогда не видел у него такого взгляда. Никогда за все годы, словно он нас всех тут сейчас перестреляет. — Выйдите, — сказал он тихо. — Выйдите все. Мы переглянулись. Молча вышли. Я прислонился к стене и закрыл глаза. В груди жгло так, будто туда раскалённый прут воткнули. — Влюбился, — сказал Мин тихо. Я промолчал, потому что впервые был согласен с Молчуном. Посмотрел на дверь, за которой Ринго сидел рядом с Кроликом. Смотрел на него и ждал. И вот на рассвете, когда солнце только начало золотить горизонт, Кролик открыл глаза. Старик прикончил остатки виски из стакана, вытер усы и поднялся из-за стола. — Ну а что было дальше… Об этом я поведаю вам завтра, ребятки, если, конечно, за ночь не преставлюсь перед Всевышним. — Как и вчера, он вышел за дверь и растворился в темноте, провожаемый воем ветра и скулёжом койотов. *** Сан-Диего. Поместье семьи Вальехо. Особняк Вальехо стоял на холме, господствуя над всей округой, как старый, скучающий аристократ над толпой простолюдинов. Белые стены, красная черепица, высокие окна, в которых отражалось заходящее солнце. Отсюда было видно всю прерию на много миль вокруг. Красиво. Богато. Надёжно. Только вот надёжности больше не было. Третью ночь в доме не гасили огни. Третью ночь старый сеньор Вальехо не смыкал глаз, сидя в своём кабинете, сжимая в руках стакан с виски и глядя в одну точку невидящим взглядом. Третью ночь его старшие сыновья-омеги сидели в своей комнате и прислушивались к каждому звуку, вздрагивая от малейшего скрипа половиц. Чимин — омега девятнадцати лет от роду: маленький, стройный, с глазами-полумесяцами цвета тёмного шоколада, как у его матери-азиатки, и вечно надутыми губами, больше походящий на котёнка, которого так и хочется приласкать, но с дерзким и настойчивым характером. И его старший брат Джин. Ему давно перевалило за двадцать пять, но выглядел он гораздо моложе своих лет. Высокий, статный, с идеальными манерами и лицом, как у фарфоровой куклы. Он умел готовить так, что пальчики оближешь, танцевать вальс и мазурку, поддерживать светскую беседу о погоде и последних модных тенденциях. Очередь из женихов выстраивалась за обоими до самой мексиканской границы, но парни совершенно не спешили выходить замуж, мечтая о настоящей истинной любви, начитавшись любовных романов, в достатке имеющихся в библиотеке их отца. Собственно, их никто и не торопил. Комната, в которой они жили, была образцом богатого вкуса: тяжёлые портьеры из тёмно-бордового бархата, кровати под балдахинами, резные шкафы красного дерева, полные шёлковых рубашек и кружевных платков. На стенах — картины в позолоченных рамах, на полу — персидский ковёр ручной работы, такой мягкий, что в нём утопали ноги. Это было их, как они выражались, «уютное гнёздышко». Но сейчас это гнёздышко насквозь было пропитано аурой отчаяния. — Я больше не могу, — Чимин метался по комнате, как тигр в клетке. Маленький, но яростный тигр. Халат развевался за ним, а шёлковые шлёпанцы шлёпали по ковру. — Третий день! Третий день мы сидим и ничего не делаем! — А что мы можем сделать? — Джин сидел на кровати и сжимал в руках подушку. — Отец послал людей. Надо ждать. — Ждать? — Чимин остановился и уставился на брата круглыми от ужаса глазами. — Ждать, пока Чонгука… пока его… Это невыносимо. Он не договорил. В горле встал твёрдый, колючий, как перекати-поле, ком. Джин встал, подошёл к брату и обнял. Чимин уткнулся носом ему в грудь и всхлипнул. — Я знаю, малыш. Я знаю. — Он там один, брат. У этих… у этого зверя, — Чимин поднял заплаканное лицо. — Ты слышал, что говорят про Кортеса? — Слышал. — И мы ничего не делаем! — Ну а что мы можем сделать? Мы всего лишь беспомощные омеги. — Я не могу больше ждать! — Чимин вырвался из объятий и снова заметался. — Я каждую минуту думаю о том, что с ним делают! Бьют? Морят голодом? Связывают? А если они его… О боги! Я даже думать о подобном боюсь! Бедный наш малыш! Бедный наш Чонгук-и! — Чимин! — Джин легонько встряхнул его за плечи, но тот только завыл ещё отчаяннее. — А если он уже… Старшему ничего не оставалось, как влепить брату пощёчину, чтобы прекратить истерику. — Чимин, замолчи! Младший замер и посмотрел на брата мокрыми от слёз глазами, как ребёнок, которого наказали за то, чего он не делал. — Прости, — прошептал он. — Я просто боюсь. — Я тоже, — Джин провёл рукой по лицу. — Я тоже боюсь, малыш. Внизу хлопнула дверь. Братья замерли. Кажется, даже дышать перестали. — Отец? — прошептал Чимин одними губами. — Тихо, — Джин приложил палец к губам и слегка приоткрыл дверь, оставив небольшую щель, чтобы лучше было слышно. Голоса. Тяжёлые шаги по мраморному полу. Господин Вальехо явно разговаривал с кем-то из своих людей. — …нашёл что-нибудь? — Нет, сеньор. След потеряли у Кровавого каньона. Дальше — прерия, там не прочесть. Ветер следы замёл, будто их и не было. — А люди Кортеса? — Тоже ищут. Перерыли всё вокруг. Говорят, дилижанс ограбили, охрану перебили. Неизвестно, кто это был. Банд в округе много. Кто вообще мог перейти дорогу людям этого извращенца? На такое могли отчаяться самые отбитые головорезы, а таких, уж поверьте, немного в наших краях. Тишина. Потом — снова голос отца, усталый, разбитый, будто из него вынули все кости и оставили только кожу: — Значит, Чонгук может быть где угодно. Или вообще… Он не договорил. Повисла тяжёлая, гнетущая пауза, от которой у обоих омег зашевелились волосы на затылке. — Не думайте о плохом, сеньор. Мы найдём. Будем искать, пока не найдём. — Найдёте? — голос отца сорвался на хрип. — Вы уже три дня ищете! Три дня! А он… он… мой мальчик… Всхлип. Глухой, мужской, страшный. Такой, от которого у Джина сердце разорвалось бы, если бы он не зажал рот рукой. Чимин прижался к стене, вцепившись в обои так, что выдрал из них кусок. — Знаете, сеньор, — продолжил тот же голос, — возможно, даже к лучшему, что ваш сын у бандитов. С бандитами можно договориться, а с Кортесом… Вы же и сами знаете, что он делает с омегами? — Замолчи! — рявкнул отец. — Не продолжай… — Я правду говорю, сеньор. У Кортеса омеги не живут долго. Никто не знает, что он с ними делает, но те, кого находили… — голос говорившего дрогнул. — Их лучше было не находить совсем. Звук удара. Что-то тяжёлое упало. Тело? Стул? Братья не знали, но оба вздрогнули. Чимин прижал ладонь ко рту, чтобы не закричать. Джин сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Вон, — голос отца дрожал от ярости. — Все вон. Ищите. Найдите моего сына, или я лично отправлю вас в преисподнюю, всех до одного. — Да, сеньор! Послышались удаляющиеся шаги, а затем хлопнула входная дверь. Братья стояли, не дыша. Наконец Джин медленно отодвинулся от двери, подошёл к кровати и сел, уронив голову на руки. — Ты слышал? — прошептал Чимин. Голос его дрожал, готовый вылиться потоком новой истерики. — Слышал. — Он у бандитов? Что с ним сделают бандиты? Старший омега молчал. Он не знал, что ответить. Он вообще ничего не знал. Он умел только готовить суп, красиво одеваться и танцевать на балах. А здесь, в этой комнате, после этих разговоров, он чувствовал себя маленьким и беспомощным, как муравей перед колесом дилижанса. — Брат, — Чимин подошёл к нему и сел рядом. — Мы должны ехать. — Куда? — Спасать Чонгука. — Ты с ума сошёл? — Джин поднял голову. — Мы даже не знаем, где он! Мы даже из дома без сопровождения никогда не выходили! — Но мы не можем сидеть здесь и ждать! — Чимин вскочил. — Ты слышал, что они говорят? Если его найдёт Кортес… — Ну хорошо, допустим, мы его найдём. Что мы сделаем? — Джин тоже вскочил, и теперь они стояли друг напротив друга. — Мы омеги, Чимин! Мы не умеем стрелять, не умеем драться, мы даже лошадей седлать толком не умеем! Что мы будем делать? Умолять бандитов отпустить его? Варить им суп, чтобы они смягчились? Танцевать перед ними, пока они будут стрелять? — А почему нет? — Чимин топнул маленькой ногой в вышитом тапочке. — Ты умеешь готовить лучше всех в округе! Твой суп с клёцками — легенда! А я… я могу их отвлекать! Я могу… Я могу… — Ты можешь умереть, — твёрдым голосом перебил его тот. — И я тоже. Мы оба можем умереть, и тогда Чонгук останется совсем один. Ты этого хочешь? — Он уже один! — крикнул Чимин, и в этом крике было столько боли, что старший отшатнулся. — Он там, у этих зверей! Один! Голодный! Наверняка связанный! Думает, что мы его бросили, что нам плевать! А мы здесь, в тепле, с едой и водой! Мы не имеем права его бросить! Не имеем! Это наш братский долг. — Он разрыдался. Громко, взахлёб, как ребёнок. Джин смотрел на него долго, а потом шагнул вперёд и обнял. — Ты прав, — сказал он тихо. — Не имеем. Чимин замер и поднял на него мокрое лицо. — Правда? — Правда. — Старший вытер его слёзы рукавом. — Мы поедем его искать. — Ура! — Чимин подпрыгнул так, что чуть не сбил брата с ног. — Я знал! Я знал, что ты согласишься! Я уже всё придумал! Мы переоденемся альфами! Украдём у отца оружие, лошадей, поедем по следу и… — Стоп-стоп-стоп, — Джин поднял руку. — Ты же практически не умеешь ездить верхом. — Научусь! Это же не сложно, да? Сел и поехал? — отмахнулся тот. — Это сложно, Чимини. Очень сложно. — Ну, значит, у меня будет стимул учиться быстро. Старший закрыл лицо руками, и сквозь пальцы донеслось: — Мы умрём. Мы точно умрём. — Не умрём! — Чимин схватил его за руку и потянул к шкафу. — Мы спасём Чонгука! Представляешь, как обрадуется отец? — Представляю, — мрачно ответил Джин, опуская руки. — Он сначала удивится, потом обрадуется, а потом убьёт нас за то, что мы влезли не в своё дело. — Не убьёт. Он нас любит. — Вот именно поэтому и убьёт. Чтобы мы больше не рисковали своими жизнями. Чимин проигнорировал это замечание и начал вытаскивать из шкафа одежду, бросая рубашки, жилетки, плащи, шляпы в одну кучу. — Смотри, — он кинул брату тёмный плащ. — Альфы точно носят такие, я в книжках про ковбоев видел. И это, — он нахлобучил на себя шляпу с огромными полями, из-под которых было видно только маленький носик и подбородок, — подойдёт. Мы будем выглядеть как настоящие альфы! — Мы будем выглядеть как два пугала, которые сбежали с кукурузного поля, — вздохнул Джин, но плащ взял. Через час они были готовы. Два «альфы» стояли посреди комнаты и смотрели друг на друга. На старшем был чёрный плащ, шляпа, надвинутая на самые глаза, и револьвер за поясом, который он всё же стащил из оружейной отца. Выглядел он… ну, как переодетый омега. Но очень красивый переодетый омега. На Чимине — такой же плащ, та же шляпа и ещё смешные усы, которые он нарисовал углём прямо над губой. Усы получились кривые, разные по длине, и один из них уже начал размазываться от пота. — Зачем усы? — спросил Джин, разглядывая это художество. — Чтобы выглядеть старше и мужественнее, — Чимин приосанился, насколько позволял рост. — Ну как? — Ты похож на кота, который сунул нос в камин. — Спасибо! — Это не комплимент. — А по-моему, очень даже комплимент. Коты — красивые животные и хитрые. Старший вздохнул и поправил револьвер. Револьвер тут же выпал из-за пояса и грохнулся на пол с оглушительным звоном. Братья замерли, прислушиваясь. В доме было по-прежнему тихо. — Чёрт, — выдохнул Джин, поднимая оружие дрожащими руками. — Он тяжёлый. Мы же даже стрелять не умеем. — Потренируемся в дороге, — Чимин хлопнул его по плечу. — Поехали! — Поехали, — безрадостно повторил старший. Внутри у него всё сжалось в тугой комок страха. Это было абсурдно и до ужаса опасно, но не поехать он не мог: ведь тогда Чимин отправится искать Чонгука один. Этот мелкий, если что-то удумал, то ни за что не отступит. Они вышли из комнаты, на цыпочках прокрались по коридору, вниз по лестнице и выскользнули через оранжерею к конюшне. Никто их не заметил. Все слуги были заняты своими делами, отец заперся в кабинете, а почти вся охрана искала Чонгука где-то в прерии. Конюшня была тёплой, пахнущая сеном и лошадьми. В стойлах стояли красавцы-скакуны — гордость их отца. Чимин потянулся к самому крупному, вороному, с дикими глазами и раздувающимися ноздрями. — Нет, — Джин отдёрнул его руку. — Этого ты не осилишь. Он тебя сбросит на первом же шагу. — Но он красивый! — Нам нужны не красивые, нам нужны спокойные. Такие, которые не убьют нас. Он выбрал двух старых, сонных, флегматичных меринов, которые, кажется, даже не заметили, что их седлают посреди ночи. Чимин с сомнением оглядел свою лошадь. — Она какая-то… старая и сонная. — Зато не сбросит тебя по дороге. — Это плюс. Садиться на лошадь оказалось сложнее, чем думал Чимин. Нога не доставала до стремени. Он подпрыгивал, хватался за седло, пыхтел, ругался шёпотом и всё равно не мог залезть. — Дай помогу, — Джин подсадил его. Чимин взлетел на лошадь и чуть не перелетел через неё, но в последний момент удержался, вцепившись в гриву. Лошадь неодобрительно фыркнула. — Извини, — прошептал Чимин. — Я нечаянно. Ты красивая. Добрая. Не обижай меня, пожалуйста. Сокджин сел сам. Получилось более-менее уверенно, в отличие от Чимина. В юношестве он брал уроки верховой езды, но это было лет десять назад, и инструктор всегда держал лошадь под уздцы. — Ну, — Чимин схватился за поводья так, будто они могли убежать. — Куда едем? — К Кровавому каньону, — Сокджин вспомнил разговор под дверью. — Там потеряли след. — А где это? — Понятия не имею. Где-то там, — он махнул рукой в темноту. — А далеко? — Тоже не знаю. Но я выкрал у отца ещё и карту. — Отлично! — Чимин улыбнулся во все тридцать два. И они поехали. В ночь. В прерию. Два омеги, плохо переодетые альфами, с револьверами, из которых не умели стрелять, на лошадях, которых не умели контролировать, без малейшего понятия о том, где искать брата и как будут его спасать. Впереди их ждали койоты, бандиты, голод, холод и полная неизвестность. *** Прерия ночью — это страшное место. Днём она кажется бескрайней, жёлтой, почти дружелюбной, если смотреть на неё из окна особняка. Ночью она становится чёрной, холодной и враждебной. Звёзды — слишком яркие, слишком далёкие и равнодушные. Луна — слишком бледная и слишком холодная. Ветер воет, шуршит редкой травой, и в каждом шорохе чудятся шаги, дыхание и чьи-то глаза, следящие из темноты. Чимин и Джин ехали уже четыре часа. Лошади шли шагом, устало понурив головы. — Брат, — позвал Чимин. Голос его дрожал, хотя он старался держаться бодро. — Что? — Я есть хочу. — Терпи. — Я пить хочу. — Терпи. — Я спать хочу. — Терпи. — А тут есть дикие звери? — Я не знаю, — сказал старший. Они замолчали. Тишина давила на уши. Где-то далеко протяжно и тоскливо завыл койот, и от этого воя кровь стыла в жилах и мурашки толпами бежали по позвоночнику. — Брат, — снова позвал Чимин. — Что ещё? — А мы не заблудились? Старший омега огляделся настолько, насколько это было возможно под лунным светом. Слева — скалы. Справа — скалы. Впереди — скалы. Сзади — тоже скалы. Те же самые, что были час назад. Или не те? Он не знал. В темноте всё выглядело одинаково. — Мы, кажется, едем по кругу, — сказал он наконец. — Как это? — Чимин испуганно завертел головой. — Ну… вот эта скала, — Джин показал пальцем на тёмный силуэт, похожий на горбатого великана. — Я её точно видел час назад. — Точно? — Точно. У неё форма как у… — Как у чего? — Как… ну, ты понял, как у чего. Приличным омегам стыдно о таком говорить вслух. Чимин хихикнул, истерично и на грани. — Так тут же никого нет. И вообще, не понимаю, что такого в слове «член»? Джин вздохнул и спешился. Ноги гудели, спина затекла, глаза слипались. — Всё. Дальше не поедем. Ночуем здесь. — Где «здесь»? — Чимин огляделся с ужасом. Вокруг ни деревца, ни кустика, только трава по колено и холодные камни, равнодушные и молчаливые. — Там, — Джин кивнул на скалы. — Найдём пещеру или хотя бы выступ, чтобы ветер не задувал. Они привязали лошадей к большому валуну и зажгли масляную лампу. Вскоре нашли небольшую пещеру в скале — метра два в глубину и полтора в высоту. Внутри пахло сухой травой, пылью и… зверем. Каким-то диким, опасным зверем, который, судя по запаху, совсем недавно здесь лежал и, возможно, ещё вернётся. — Здесь кто-то жил, — прошептал Чимин, вжимая голову в плечи. — Жил и ушёл. — Сокджин старался, чтобы голос звучал уверенно, хотя внутри него всё дрожало. — А если вернётся? — Не вернётся. Мы тут ненадолго. Я надеюсь. Они забились в самый угол пещеры и сели на холодный камень. Чимин прижался к брату, как маленький зверёк к старшему в стае. — Холодно, — сказал он, чувствуя, как начинают стучать зубы. — Я знаю. — Страшно. — Я знаю. — Брат, а мы его найдём? Старший обнял младшего покрепче и укутал полой своего плаща. Маленькое тельце в его объятиях дрожало, как осиновый лист. — Найдём, — сказал он твёрдо. — Обязательно найдём. — А если не найдём? — Найдём. Мы же теперь альфы. А альфы всегда находят то, что ищут. Чимин улыбнулся сквозь дрожь. — Ты прав. Мы альфы. Самые крутые альфы в этой прерии. — Самые крутые и самые голодные, — добавил Сокджин. — А есть что-нибудь поесть? Джин пошарил в сумке, которую прихватил из дома. Вытащил кусок хлеба, завёрнутый в чистую тряпицу, маленький кусочек сыра, вяленое мясо и флягу с водой. — Делим пополам. Когда они подкрепились, стало чуть теплее и чуть спокойнее. Чимин положил голову брату на плечо и смотрел на звёзды, мерцающие в проёме пещеры. — Брат, — прошептал он. — Как думаешь, а Чонгуку сейчас там, у этих бандитов, наверное, ещё страшнее, чем нам? — Наверное. — Мы должны торопиться. — Завтра с утра поедем дальше. — А вдруг мы опоздаем? Джин посмотрел на брата. В лунном свете лицо Чимина казалось совсем детским — круглые щёки, пухлые губы, огромные испуганные глаза, в которых отражались звёзды. — Не опоздаем, — сказал он. — Мы не имеем права опоздать. Чонгук бы для нас не опоздал. Где-то вдалеке завыл койот. Протяжно, тоскливо, и вой этот метался между скал, множился и приближался. Чимин вздрогнул. — Это кто, волк? — Койот, — ответил старший. — Он съест нас? — Нет, — Джин погладил его по голове. — Койоты не едят омег, тем более таких тощих, как ты. — Я не тощий! Я стройный! — возмутился Чимин, но в голосе уже не было прежней бодрости. Только страх и желание, чтобы брат продолжал его гладить. — Тише, — Джин прижал палец к губам. — Спать давай. Завтра трудный день. Чимин затих. Прижался к брату и закрыл глаза. Через несколько минут дыхание его выровнялось, стало глубоким и ровным. — Брат, — прошептал он уже сквозь сон. — М? — Я тебя люблю. — И я тебя, малыш. Спи. Чимин уснул. Старший смотрел на звёзды и думал о том, что они сделали. Два омеги, сбежавшие из дома посреди ночи, чтобы спасти третьего. Идиоты. Полные идиоты. Но других идиотов у Чонгука нет. И других братьев у них нет. Чонгук бы за любым из них точно пошёл, даже невзирая на то, что ему всего семнадцать. Этот парень всегда был самым бойким, самым дерзким и самым упрямым из них, но в то же время самым ласковым и преданным. — Держись, Чонгук, — прошептал Джин в темноту. — Мы идём. Мы обязательно тебя найдём. Ветер выл. Звёзды мерцали. Где-то далеко перекликались койоты. Прерия жила своей ночной жизнью, полной опасностей, тайн и древней, как мир, жестокости. А два брата спали в пещере, обнявшись, согревая друг друга своим теплом, и видели сны о том, как спасают Чонгука и возвращаются домой. В этих снах не было бандитов, не было Кортеса, не было страха. Только радость встречи, объятия и мамин яблочный пирог. Они ещё не знали, что впереди их ждут бандиты, любовь, приключения и полная потеря контроля над собственной жизнью. *** Чимин проснулся от того, что кто-то кричал. Крик был диким, пронзительным, леденящим душу. Он разрывал тишину прерии на части, множился эхом в скалах, отдавался в каждом камне и в каждой травинке. — ЧТО?! — Чимин подскочил, ударившись головой о низкий потолок пещеры. — ЧТО ЭТО?! Старший тоже проснулся. Глаза его расширились от ужаса, а лицо побелело, как полотно. — Индейцы, — выдохнул он. — Это боевой клич команчей. Крик повторился. Ближе. Громче. И ему ответили другие голоса. Казалось, что они звучат со всех сторон. Они вскочили, выбежали из пещеры и замерли. Рассвет только начинался. Небо на востоке золотилось первыми лучами солнца, разгоняя ночную тьму. А на фоне этого золота, на вершинах скал, чётко вырисовываясь в светлеющем небе, стояли всадники. Много всадников. Они сидели на лошадях неподвижно, как каменные изваяния, и смотрели вниз. На них. — Мамочка, — прошептал Чимин, и голос его сорвался на писк. — Бежим, — Джин схватил его за руку. Бежать было некуда. Лошади стояли там же, где они их оставили, спокойные, сонные и совершенно бесполезные. До них было метров двадцать открытого пространства. Пространства, которое простреливалось с трёх сторон. Всадники не двигались. Просто смотрели. — Брат, — голос Чимина дрожал. — Что нам делать? — Не знаю, — Джин лихорадочно шарил по поясу в поисках револьвера. Револьвер нашёлся, выскользнул из дрожащих пальцев и упал в пыль. Один из всадников что-то сказал на своём языке, а остальные засмеялись. — У них оружие, — прошептал Чимин. — У них луки, ножи и, кажется, они смеются над нами. — Я вижу. — Брат, я боюсь. — Я тоже. Двое всадников отделились от остальных и начали медленно спускаться. Они прекрасно знали, что добыча никуда не денется. Чимин и Джин стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели, как приближается их смерть. — Нам конец! — выдохнули они в один голос, глядя, как один из них уже натягивает тетиву лука.