Часть 4

***

Чимин болтался в седле как тряпичная кукла, которую забыли убрать на полку. Его ноги, слишком короткие, чтобы достать до стремян, безвольно мотались по бокам лошади, руки были стянуты спереди сыромятными ремнями, и он то и дело заваливался то в одну сторону, то в другую, рискуя каждую секунду свалиться прямо под копыта. Спасало только то, что индеец, который вёл его лошадь, периодически подталкивал его обратно в седло. — Брат, — прошептал Чимин, чувствуя, как очередной толчок возвращает его в вертикальное положение, — я сейчас точно упаду. У меня уже спина затекла, рук не чувствую, и, кажется, я сейчас описаюсь. — Не смей падать и тем более не смей описаться, — так же шёпотом ответил Джин, который ехал следом на такой же сонной кобыле. — Если упадёшь, они тебя поднимут, но будет стыдно. Если описаешься — стыдно будет вдвойне. — Мне уже стыдно. Мне стыдно последние три часа непрерывно. — Потерпи. — А если они нас съедят? Я читал, что некоторые племена едят пленников. — Не съедят. Мы тощие. — Я не тощий! — Чимин возмутился даже в такой ситуации. — Я стройный! Это разные вещи! — Для голодного индейца разницы нет. — Ты не помогаешь! Индеец, ведущий лошадь Чимина, обернулся и что-то сказал на своём языке. Судя по тону, явно просил заткнуться. По взгляду — обещал заткнуть лично, если не заткнутся сами. Чимин заткнулся. Джин тоже. Ехали долго. Солнце поднялось высоко, растопило утреннюю прохладу, превратило воздух в дрожащее марево, а затем начало клониться к закату, окрасив скалы в багровый цвет. Чимин успел задремать, просыпаясь от каждого толчка, проваливаясь в сон и снова выныривая. Джин пытался запоминать дорогу, но через час понял, что все скалы вокруг выглядят одинаково, и плюнул на эту затею. Когда показалась деревня, Чимин чуть не заплакал от радости. — Жильё! — выдохнул он так громко, что индеец снова обернулся. — Люди! Цивилизация! — Это не цивилизация, — мрачно заметил Джин. — Это индейская деревня. Типи, костры, никаких удобств. — Но там люди! — Чимин задрал нос и стал принюхиваться, как собака. — Я чую запах еды! Их спешили возле большого типи в центре деревни. Верёвки, которыми они были привязаны к лошадям, сняли, но руки оставили стянутыми. Жестом приказали ждать. Чимин завертел головой, разглядывая всё вокруг с таким жадным любопытством, будто попал не в плен, а в музей. Вокруг ходили женщины в длинных платьях, расшитых бисером и иглами дикобраза; бегали чумазые ребятишки, которые тут же собрались в стайку и принялись пялиться на пленников, тыкая пальцами и перешёптываясь; мужчины сидели у костров, кто-то строгал стрелы, кто-то чистил ружья, кто-то просто курил длинные трубки и наблюдал за происходящим с ленивым интересом. На них пялились. Откровенно, не стесняясь и в упор. — Брат, — прошептал Чимин, чувствуя, как уши начинают гореть, — на нас смотрят. — Я заметил. — И тыкают пальцами. — Тоже заметил. — И, кажется, смеются. — Чимин, — Джин вздохнул так тяжело, будто весь груз этого дня лежал только на его плечах, — у тебя усы размазаны по всей щеке. Чимин схватился за лицо связанными руками. Пальцы наткнулись на что-то липкое, жирное и чёрное. Усы, которые он старательно нарисовал углём, пытаясь придать себе мужественный вид, окончательно поплыли от пота, тряски и нервного напряжения. Теперь они украшали его физиономию двумя кривыми чёрными полосами, уходящими от носа куда-то к ушам, делая его похожим на очень странного кота. — О нет, — простонал он, разглядывая чёрные пальцы. — О да, — вздохнул Джин. — Я же говорил, что не надо усов. — Ты не говорил! — Говорил, но ты не слушал. — Ты сказал: «Ты похож на кота, который сунул нос в камин». Это не совет! — Это был намёк. Ты что, намёков совсем не понимаешь? Из большого типи вышел человек, ещё не старый, лет сорока, не больше, но с таким властным лицом, что сразу стало ясно, что это вождь. На нём была богато расшитая накидка из мягкой кожи, украшенная длинной бахромой. На чёрных с проседью волосах — повязка из перьев орла, а на шее — ожерелье из когтей гризли. И глаза тёмные, глубокие, смотрящие прямо в душу. Он посмотрел на них долгим, внимательным взглядом, особенно на Чимина и на его размазанные усы. — Вы омеги, — сказал он наконец на ломаном испанском, и это был не вопрос, а утверждение. Чимин и Джин переглянулись. — Да, — ответил старший, решив, что врать бесполезно и даже опасно. — Мы омеги. — Зачем тогда одеты как альфы? — Мы… это… — Чимин понял, что врать под таким взглядом физически невозможно. — Искали младшего брата. Думали, что так безопаснее. Вождь Токеча хмыкнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку, но не злую, скорее снисходительную, как у взрослого, глядящего на нашкодивших, но забавных детишек. — Плохо думали. — Это мы уже поняли, — вздохнул Джин. Токеча махнул рукой, и их развязали. Верёвки упали на землю, и Чимин принялся растирать затёкшие запястья, чувствуя, как кровь снова начинает бежать по венам с болезненным покалыванием. — Идите с ними, — сказал вождь, указывая на стоящих недалеко от него женщин. — Вас накормят и дадут одежду. Отдыхайте. — Нас… отпустят? — Чимин не смог сдержать надежды в голосе. Токеча медленно, но твёрдо покачал головой. — Омеги священны. Вы останетесь здесь. Будете жить хорошо. Есть, спать, носить хорошую одежду. Но уйти нельзя. Чимин открыл рот, чтобы возразить, выдать всё, что он думает о таком гостеприимстве, но Джин, почуяв беду, быстро схватил его за руку и предупреждающе сжал. — Спасибо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри всё дрожало от смеси страха и отчаяния. — Мы… благодарны вам за гостеприимство. Токеча кивнул, бросил на них ещё один долгий взгляд и скрылся в своём типи. Их отвели в отдельное жилище. Небольшое, но чистое и уютное. Внутри пахло дымом, сушёными травами и чем-то ещё, неуловимо приятным. В центре — очаг, выложенный камнями, вокруг навалены груды мягких шкур, на которых можно было сидеть и лежать, а в стенах — небольшие отверстия для воздуха, прикрытые кожей. Через несколько минут пришла молодая женщина с длинной чёрной косой и приветливой улыбкой. В руках она несла две миски, от которых шёл такой пар, что у Чимина моментально потекли слюни. В них оказалось тушёное мясо, мягкое, рассыпающееся на волокна, в густом ароматном соусе с травами и кореньями. Рядом лежали маисовые лепёшки, ещё тёплые, и какие-то сладкие на вкус клубни, похожие на печёный батат. Чимин набросился на еду с такой жадностью, будто не ел неделю, хотя на самом деле прошло чуть меньше суток. Он засовывал мясо в рот обеими руками, чавкал, причмокивал, облизывал пальцы и снова засовывал, не обращая внимания на то, как течёт жир по подбородку. — Чимин, — Джин пытался сохранять достоинство, видя, как хихикают женщины над его младшим, но его рука тоже то и дело тянулась к миске, и он отщипывал кусочки лепёшки, стараясь делать это элегантно, — не позорься. — Я не позорюсь, я подкрепляю силы! — ответил тот с набитым ртом, разбрызгивая крошки. — Для побега! — Ты подкрепляешь не силы, а жир на боках. — Это стратегический запас! Джин закатил глаза, но спорить не стал. Во-первых, потому что мясо было действительно божественным. Во-вторых, потому что Чимин в таком состоянии был неуправляем. После еды их, наконец, оставили одних. Младший сразу же вскочил, обтёр руки о штаны, на что Джин поморщился, но смолчал, и принялся исследовать типи на предмет возможных путей отступления. — Тут вход один, — бормотал он, ощупывая шкуры на стенах. — Сзади, кажется, можно… нет, там шкуры прибиты намертво, не отодрать. Сверху дымовое отверстие, но я не пролезу — слишком узко. Хотя, если ты меня протолкнёшь… — задумчиво почесал он подбородок, посмотрев на брата. — А если ты застрянешь и повиснешь в дыре, как пробка в бутылке? — покачал головой на эту идею Джин. — Представляешь картину? Утром индейцы выходят, а ты из крыши торчишь. Чимин представил. Фыркнул. Потом не сдержался и рассмеялся. Смех получился нервный, истерический, но от этого не менее искренний. — Ладно, — сказал он, отсмеявшись. — Давай не сегодня. Сегодня мы едим и спим, а завтра будем думать. Ночью Чимин долго ворочался на шкурах. Где-то далеко выли койоты, протяжно и тоскливо, перекликаясь друг с другом. — Брат, — позвал Чимин шёпотом в темноту. — Ммм? — А вдруг нас правда не отпустят? — Отпустят. — Откуда ты знаешь? — Не знаю. — Джин вздохнул. — Но надеюсь. — Интересно, как там Чонгук у этих бандитов? — младший всхлипнул. — Чимин, спи. Завтра будем думать. О Чонгуке, о побеге, обо всём. Сейчас надо просто поспать. Чимин вздохнул, повозился ещё немного, устраиваясь поудобнее, и наконец провалился в сон. *** Первые три дня они честно пытались бежать целых три раза и трижды провалились. Первый побег случился наутро. Чимин, проснувшись на рассвете, заметил, что за их типи никто специально не следит. Ну, по крайней мере, он никого не видел. Высунув нос наружу и убедившись, что поблизости ни души, он растолкал брата. — Джин! Джин, просыпайся! Никого нет! — Что? Где? — Джин подскочил, спросонья хватая воздух руками. — Тихо! — Чимин прижал палец к губам. — Смотри — никого. Можно бежать. Они выскользнули из типи, пригибаясь к земле. Пробрались между жилищами, прячась за каждой кочкой и за каждым кустом. Добрались до края деревни, где паслось с десятка два лошадей, мирно пощипывая траву и позвякивая уздечками. — Вон та, смирная на вид, — прошептал Чимин, указывая на гнедую кобылу. — Откуда тебе знать? Ты на лошади ездил один раз всего, прошлой ночью. — Опыт — дело наживное! — отмахнулся тот. Они уже почти добрались до лошади, и Чимин уже протянул руку, чтобы схватить повод, как вдруг… — Ай! — взвизгнул он, подпрыгивая на месте и хватаясь за ногу. — Ай-ай-ай! Больно-то как! — Тихо ты! — зашипел Джин, хватая его за плечо. — Чего орёшь? — Там кактус! — Чимин скакал на одной ноге, тряся другой и пытаясь рассмотреть, что там. — Маленький, гад, притаился в траве! Я на него наступил! — Ты наступил на кактус? Почему ты обувь-то не надел? — вздохнул Джин, закатывая глаза. — Да не до неё мне было. Ай-яй-яй! Больно-больно-больно! Вытащи эту чёртову иголку! На шум прибежали двое индейцев. Они смотрели на Чимина, который скакал по поляне на одной ноге и пытался вытащить колючки из пятки, и качали головами. Один — молодой, с весёлыми глазами — хмыкнул. Второй, чуть постарше, вздохнул так тяжело, будто это был не первый побег, который он предотвращал, и явно не последний. Молодой легко подхватил Чимина на руки, будто тот ничего не весил. Второй взял под руку Джина, который даже не сопротивлялся, потому что было слишком стыдно. Их отвели обратно в типи. Через несколько минут пришла та же женщина, что кормила их вчера, с какой-то мазью в глиняном горшочке. Она ловко вытащила все колючки из пятки Чимина, который только ойкал и дёргался, потом смазала ранки пахучей зеленоватой массой. Жгло нестерпимо, но Чимин мужественно молчал, сдерживая слёзы. — Спасибо, — пробормотал он, когда женщина закончила и поднялась, улыбаясь ему очень ласково, как маленькому. Она погладила его по голове, что-то сказала на своём языке — по тону выходило что-то вроде: «ну какой же ты милый дурашка» — и вышла. — Они нас за дурачков держат, — мрачно сказал Джин, глядя на закрывшийся вход. — Мы и есть дурачки, — вздохнул Чимин, разглядывая замотанную тряпицей пятку. — Я наступил на кактус. — Фиаско было неизбежно, — в тон ему вздохнул старший. Второй побег случился на следующий день. На этот раз они подготовились тщательнее. Дождались вечера, когда деревня затихает, укладываясь спать. Выскользнули из типи, пригибаясь и двигаясь тенями. Чимин на этот раз каждую секунду смотрел под ноги. И слава богам, ни одного кактуса они не встретили. Но, пробираясь пригнувшись мимо крайнего в деревне типи, Джин внезапно остановился. — Брат, ты чего? — зашипел на него Чимин. — Идём! — Божественно пахнет, — сказал Джин, застыв на месте и принюхиваясь к воздуху, как охотничья собака. — Что пахнет? Некогда нюхать, пошли, пока нас снова не поймали, — Чимин тянул брата за рукав, но тот словно магнитом притягивался ко входу в типи. — Что они там такое готовят? Я должен знать! Просто обязан! Ты только понюхай, понюхай, насколько этот аромат великолепен. Чимин тоже невольно принюхался. И правда, из типи доносился такой аппетитный запах, что у него слюни потекли, независимо от воли. Джин заглянул внутрь сквозь щель между шкурами. Там, у очага, сидели несколько женщин, помешивая что-то в больших глиняных горшках. Одна из них подняла голову и встретилась с ним взглядом. — Ой, — выдохнул Джин. — Ой? — обречённо переспросил Чимин сзади. — Кажется, нас заметили. Женщина улыбнулась в ответ и приглашающе помахала им рукой. — Ну всё, — выдохнул Чимин. — Побегу конец. Их снова отвели в типи. Но перед этим женщина из крайнего типи сунула им по большой миске мяса, которое так вкусно пахло, и лепёшки, политые диким мёдом. — По крайней мере, вкусно, — сказал Чимин, жуя с набитым ртом, сидя на шкурах и болтая ногами. — Очень вкусно. Знаешь, если нас тут будут так кормить, я, пожалуй, был бы не против пожить тут немного. — Чимин! — исподлобья зыркнул на него Джин. — А как же Чонгук? — Ты прав, — вздохнул тот. — Вкусная еда совсем затуманила мою голову. Я чудовище. Третий побег они планировали, но так и не реализовали. Да и план — выкрасть у альф нож и вырезать в типи дыру — был так себе. Индейцы стерегли своё оружие как зеницу ока. Поэтому следующий план-побег был пока в стадии разработки. На третий день к их типи прибежала стайка любопытных ребятишек, впрочем, как и все дети на свете. Они стояли у входа, заглядывали внутрь, перешёптывались и хихикали. Чимин, которому было до безумия скучно, выглянул и спросил: — Привет? Что-то хотите? Дети захихикали громче, но одна, самая смелая девочка, шагнула вперёд и показала на браслет, который Чимин от скуки сплёл себе из какой-то верёвочки, найденной в типи. — Тебе нравится? — удивился Чимин. — Хочешь, тебе сплету? Через час вокруг него сидело пятеро ребятишек, и он, высунув язык от усердия, плёл им браслеты из бисера, который они притащили. Пальцы у него оказались на удивление ловкими. Браслеты выходили красивые, ровные и с незамысловатыми узорами. — Чимин, ты с ума сошёл? — возмущался Джин, наблюдая эту идиллию. — Мы должны бежать, а ты браслеты плетёшь! — Я плету браслеты и завоёвываю доверие местных, — важно ответил тот, не отрываясь от работы. — Это разведка для нашего плана. — Какая разведка, когда это ты им по именам всех наших родственников рассказал, включая троюродную бабушку, которая живёт в Техасе и разводит кур, а не они тебе? — Это укрепляет доверие! — Чимин завязал узелок, откусил нитку и протянул готовый браслет сияющей девочке с двумя длинными косами. — Держи, Ласточка, носи на здоровье. — Ласточка? — переспросил Джин. — Ну да, её так зовут, — пожал плечами тот. — Невежливо делать людям подарки, не зная их имени, даже если это ребёнок. Ты же сам говорил, что нужно быть вежливым со всеми. Джин закатывал глаза, но втайне завидовал лёгкости, с которой брат находил общий язык с кем угодно. Сам он тоже потихоньку осваивался. Местная стряпня оказалась на удивление вкусной, и Джин, который дома считался лучшим поваром в поместье, не мог не оценить мастерство индейских женщин. Одна из них, пожилая, с мудрыми глазами и руками, помнящими тысячу рецептов, заметила его интерес и показала, какие травы добавлять в мясо, чтобы оно получалось особенно нежным, как долго томить маис, чтобы он стал мягким и сладким, и как печь лепёшки на углях, чтобы они поднимались и были пышными. — Вы не пленники, — сказала она на ломаном испанском, глядя, как Джин старательно запоминает всё, что она говорит. — Вы гости. — Надолго? — спросил Джин. Женщина пожала плечами. — Пока вождь не решит. Но может случиться, что вы и сами не захотите уходить. Джин не нашёлся, что ответить. На пятый день в деревню приехал белый. Чимин сидел у входа в типи, плёл очередной браслет — заказ для девочки по имени Утренняя Заря, которая оказалась дочкой вождя и теперь ходила за Чимином хвостиком, требуя украшений для себя и всех детей деревни. И вдруг он услышал топот копыт. Вскинулся и замер, вглядываясь. Всадник спешивается у центрального костра. — Брат! — заорал Чимин так, что подскочили все окрестные собаки и подняли лай. — Брат, смотри! Белый! Джин вылетел из типи, едва не порвав расшитую накидку из мягкой замши, украшенную бисером и длинной бахромой, которую ему подарили местные женщины. Всадник был молодой, высокий, с широкими плечами, в простой, но добротной одежде. На носу — очки в тонкой металлической оправе, которые то и дело съезжали, и он их поправлял рассеянным жестом указательного пальца. Тёмные волосы растрёпаны, на лице — пыль дороги, но даже сквозь неё видно, что это красивый альфа с азиатскими чертами. С ним разговаривал вождь Токеча, стоя у костра. И, судя по всему, они были знакомы, потому что говорили спокойно, без напряжения, как старые приятели. — Это кто? — прошептал Чимин, вцепившись брату в рукав. — Не знаю, — Джин прищурился, пытаясь разглядеть получше. — Может, торговец? Или путешественник? — А вдруг это помощь? — Глаза Чимина загорелись. — Вдруг отец послал людей на поиски, и это один из них? — Отец не знает, где мы. Откуда он мог прислать людей? — Может, узнал как-то? У него же связи, деньги… Всадник повернулся, и Джин увидел его лицо полностью, и где-то в груди под рёбрами что-то заныло. Потому что это лицо было не просто красивое, а очень красивое. Не такое, как у тех грубых ковбоев, что попадались им раньше, с их обветренными рожами и пустыми глазами, а умное, открытое, с тёплыми карими глазами за стёклами очков. И улыбка, когда он что-то сказал вождю и тот ответил усмешкой, была немного растерянная, добрая и с ямочками на щеках. — Ты чего? — Чимин дёрнул брата за рукав, видя, как тот залип. — Идём! — Куда? — К нему! Просить помощи! — А если это опасно? — А если это наш единственный шанс? Джин колебался секунду, а потом всё же кивнул. Ноги сами понесли его вперёд. Они подошли к всаднику, когда тот уже закончил разговор с вождём и собрался уезжать. Чимин, как всегда, выскочил вперёд и затараторил, выплёскивая слова как из ведра: — Сеньор! Сеньор, помогите, пожалуйста! Мы здесь пленники, нас держат, не отпускают, мы из семьи Вальехо, наш отец богатый, он щедро заплатит! А мы ищем нашего младшего брата Чонгука, его украли, а нас поймали, когда мы его искали, и теперь мы тут, а вы, вы ведь поможете, да? Вы выглядите как добрый человек! У вас лицо доброе! И очки! У добрых людей всегда очки! Всадник смотрел на них круглыми удивлёнными глазами. Очки, как по команде, сползли на нос, он их автоматически поправил. Перевёл взгляд с Чимина на Джина, и на старшем омеге взгляд задержался чуть дольше. Намного дольше. — Вы… кто? — наконец спросил всадник. Голос у него оказался приятный, мягкий, чуть хрипловатый. — То есть… я так понимаю, что вы Вальехо, но… как именно вас зовут? — Я Чимин! — выпалил младший омега, дёргая брата за рукав. — А это Джин, мой старший брат! — Джин, — повторил всадник. Он смотрел на старшего, и во взгляде его было что-то такое, от чего у Джина внутри всё затрепетало. — Красивое имя. Чимин хихикнул. Джин наступил ему на ногу, делая вид, что случайно. — А вас? — спросил Джин. Голос его прозвучал ровно, хотя сердце колотилось как бешеное. — Я… Джун. Просто Джун. — Всадник снова поправил очки. — Я торгую с команчами. Привожу оружие, забираю шкуры, мясо, информацию… — Вы торговец? — обрадовался Чимин. — Это отлично! Торговцы всё знают! Вы, наверное, слышали что-то про Кортеса? Он хотел украсть нашего младшего братишку, но его перехватили бандиты, и теперь мы не знаем, где он и что с ним. При имени Кортес Джун дёрнулся. Совсем чуть-чуть, но Джин заметил. Заметил, как побелели костяшки на пальцах, сжимающих поводья, как дрогнули губы, и глаза на мгновение стали испуганными. — Я… я ничего об этом не знаю, — сказал он осторожно. — Но могу попробовать разузнать. Как, говорите, зовут вашего младшего? Чонгук? — переспросил Джун, и в голосе его послышалось что-то странное. — Да, он наш младший брат, — Чимин вздохнул, и в этом вздохе было столько тоски, что у Джина сердце сжалось. — Ему семнадцать, и он очень-очень красивый. Чёрные глаза, длинные волосы, но характер — ужас просто, и язык, как бритва. Мы его очень любим. Джун сильно побледнел, так, что даже Чимин заметил. — Вам плохо? — спросил он. — Может, воды? — Нет, нет, всё в порядке. — альфа провёл рукой по лицу, стирая пыль, но эта внезапная бледность не уходила. — Я… я постараюсь узнать что-то о нём. Обещаю. — Вы правда поможете? — Чимин подпрыгнул на месте. — Правда-правда? — Правда. Джин смотрел на альфу слишком внимательно. Что-то здесь было не так. Этот человек что-то знал. Знал и не говорил. — Вы что-то скрываете? — спросил он прямо, глядя в глаза. Джун вздрогнул и отвёл взгляд, а потом снова посмотрел на Джина и напрочь утонул в этих глазах, совершенно забыв, что хотел сказать. Забыл, что надо врать. Забыл всё, кроме того, как красиво падает свет на лицо этого омеги. — Я… — начал он и запнулся. — Я не могу сейчас сказать. Но я вернусь. Обещаю. Я вернусь и… и помогу. Джин шагнул ближе. Ближе, чем следовало. Ближе, чем позволяли приличия. — Вернётесь? — спросил он тихо. — Обещаете? Джун смотрел на него. На его лицо, на его глаза, на то, как ветер играет волосами, и чувствовал, как внутри разрастается что-то большое, тёплое и невозможное. То, чего он не испытывал никогда в жизни. — Обещаю, — сказал он. И это слово прозвучало как клятва, которую он теперь не посмеет нарушить. Токеча окликнул его, ведь ему пора было уезжать, пока солнце не село совсем. Альфа вздохнул, кивнул братьям, особенно долго задержав взгляд на Джине, и уехал. Чимин смотрел ему вслед, подперев кулаком щёку. — Странный он какой-то, — задумчиво протянул он. — То краснеет, то бледнеет. Говорит — и запинается. И на тебя смотрел так, как… — Как? — спросил Джин, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Как я на те пирожные с меренгой, что отец привозит, смотрю, — Чимин прищурился. — С обожанием и голодом. Брат, мне кажется, или этот торговец в тебя влюбился? — Чимин! — Что? Я правду говорю! У него глаза горели, когда он на тебя смотрел. — Ты ничего не понимаешь, малыш, — отвёл глаза старший. — Я всё понимаю. Я те романы тоже читаю. Там так всегда и бывает. Незнакомцы встречают друг друга взглядом, и всё, сгорели оба в безумии любви. Джин промолчал. Но щёки у него почему-то горели, и сердце колотилось где-то в горле. Джун в это время уже выехал из деревни. Солнце садилось за скалы, окрашивая всё в золотисто-багровый цвет. Он обернулся всего один раз и встретился взглядом с Джином, который всё ещё стоял у типи и смотрел ему вслед. Сердце альфы пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось быстрее, быстрее, готовое выпрыгнуть из груди. — Чонгук, — прошептал он, когда деревня скрылась за поворотом. — Чёрт возьми, это тот красивый Кролик, которого мы... Но его брат ещё краше, и… Он одёрнул себя, потому что думать о Джине было невозможно. Каждый раз, когда он вспоминал его лицо, его глаза, его голос, его «обещаете?», сказанное так доверчиво и отчаянно, что у альфы внутри всё обрывалось и летело в какую-то душевную пропасть. Он гнал коня всю ночь, не жалея ни себя, ни животное. Звёзды светили холодно, луна висела над прерией бледным серпом. Ветер выл в ушах, но Джун не слышал его. Он слышал только голос Джина: «Обещаете?» — Я что-нибудь придумаю, — шептал он в темноту, вцепившись в поводья. — Я обязательно что-нибудь придумаю. Он ещё не знал, что именно придумает. Но знал одно: он сделает всё, чтобы спасти этих двоих. Даже если для этого придётся перевернуть весь этот чёртов Дикий Запад. *** В салуне «Сломанная подкова» сегодня было особенно душно. Палящее солнце ещё днём нагрело деревянные стены до состояния парилки внутри. Плюс керосиновые лампы коптят немилосердно, и от их дрожащего света помещение кажется ещё жарче, таким, что воздух приходится буквально проталкивать в лёгкие. За окнами ветер швыряет пригоршни песка в деревянные ставни, и те жалобно поскрипывают. Старик Хосок сидит за тем же столом в углу. Перед ним початая бутылка. Янтарная жидкость плещется о стекло, когда он подносит её к стакану. Всё те же трое ковбоев сидят напротив в ожидании продолжения истории. У самого молодого, рыжего, веснушки на носу и глаза круглые, как у совёнка. Второй — чуть постарше, с тёмными усами, сидит ссутулившись, положив локти на стол, а третий, самый здоровый, подливает старику виски. Все трое теребят стаканы, но никто не пьёт. — Так, на чём я в прошлый раз закончил? — спрашивает старик, хотя отлично помнит. Голос у него скрипучий, как несмазанная дверь, но в этом скрипе слышится что-то такое, от чего приходит понимание, что дедушка многое повидал и все его рассказы — не просто сказки, а самая что ни на есть чистая правда. — На порке, — отвечает рыжий. Голос у него срывается от нетерпения. — Ринго вас ремнём, а потом и Кролика. — Ах да, — старик кивает, и в глазах его мелькает что-то тёплое, почти смешливое. — Порка. Вот уж чего не забуду, даже если сто лет проживу. Он делает глоток. Виски обжигает горло, растекается в груди теплом, разгоняет кровь по старым жилам. — Только вы не думайте, что Ринго зверь какой. Он же меня так, символически, для порядка по рукам стеганул пару раз, чтобы неповадно было. А Кролика… — Хоуп качает головой. — Кролика он через колено перегнул, чтобы тот прочувствовал, каково это, когда тебя прилюдно унижают. Не наказание даже, а так, маленькая месть, о которой Ринго тут же и пожалел. Я по глазам его видел. И Кролик это унижение прочувствовал каждой клеткой своего голого зада, — он замолкает на секунду, глядя куда-то в угол, где пляшут тени. — А знаете, что самое смешное? — говорит он, и в голосе появляются хриплые смешинки. — Я на Кролика совсем не злился. Ну, выпорол меня Ринго — и что? Я же сам виноват, что за револьвером не уследил. А этот черноглазый наутро смотрел на меня так, будто я сейчас в него ножом кину или пулю в лоб всажу. Глаза красные, опухшие, сразу видно, что не спал и плакал всю ночь. И вина в них такая… детская, чистая, незамутнённая. Мол, прости, я не хотел, чтобы тебя из-за меня… Старик качает головой, и седые усы его шевелятся от улыбки. — Пришлось его успокаивать. Подошёл к нему, пока он двор подметал, и говорю: — Не злюсь я на тебя, Кролик. Ты вообще молодец, что попытался сбежать. Хоть и идиот, конечно. А он стоит, метлу сжимает и не верит. Глазами хлопает, хмурится и губу кусает. Потом и вовсе извиняться начал. Кролик-то, оказывается, извиняться умеет. Кто бы мог подумать. Я думал, что он только огрызаться способен да ненавидеть всех вокруг. Позже я сидел на крыльце и протирал руки виски. Ремень Ринго оставил, конечно, пару красных полос, но в целом — ерунда, заживёт. Солнце только поднялось над скалами, но уже пекло немилосердно. Воздух дрожал от жары, и даже мухи летали лениво, будто нехотя. Кролик носился по двору, как угорелый. Сначала притащил воды из колодца полные вёдра, расплескал половину, но притащил. Поставил их возле крыльца, посмотрел на меня виновато. — Хоуп, — говорит, — ты это… если надо чего — скажи. Я на него глянул. Стоит, мнётся, пальцами теребит край рубахи. Глаза красные, под глазами тени, губы искусаны в кровь. — Кролик, — говорю, — ты чего суетишься с утра пораньше? Совесть замучила? Он дёрнулся, хотел что-то огрызнуться, но передумал. Только кивнул. — Ты правда не злишься? — Сказал же. — И на Ринго тоже? А вот это уже интересно. Я прищурился. — А на Ринго мне за что злиться? Он по делу. Мы банда, у нас свои законы. Он главарь, я подчиняюсь. И ты, кстати, тоже пока здесь — подчиняйся, если всё время с битой жопой ходить не хочешь. Кролик хмурится, молчит, думает о чём-то своём. Потом спрашивает тихо: — Хоуп, а он… он всегда такой? — Какой? — Ну… — Кролик мнётся, подбирает слова. — Жестокий? Я вздыхаю. Смотрю на скалы, на небо, на пыльную землю. Думаю, сколько можно рассказать. — Кролик, если бы ты знал, что он пережил, то не задавал бы таких вопросов. Ринго не просто так таким стал. Он раньше другим был, в молодости. Я его не знал тогда, но Растяпа рассказывал кое-что. Человек через ад прошёл. Через такой ад, что и врагу не пожелаешь. — А что случилось? — тот смотрит с любопытством. Видно, что сильно интересно ему. Я качаю головой. — Не моя тайна. Если захочет — сам расскажет. Но ты не думай о нём слишком плохо, Кролик. Он не такой жестокий, каким хочет казаться. Кролик молчит. Только смотрит куда-то в сторону конюшни, где наш главарь возится с лошадьми. К вечеру Ринго вышел на крыльцо, а в руках у него был один из его кольтов. Он оглядел двор, нашёл взглядом Кролика, который возился у поленницы, и крикнул: — Эй, Кролик! Иди сюда. Кролик замер и медленно повернулся. Лицо у него стало напряжённым и обиженным, сразу видно, что вспомнил вчерашнее. — Чего надо? — буркнул он и взгляд отвёл. — Не видишь, занят. А Ринго глянул на него как-то странно, словно виновато. — Стрелять учить буду. Я чуть не поперхнулся воздухом. Ринго — учить? Он обычно ни с кем не возился. Даже меня толком не учил, сказал только, когда я попросил его однажды: «Сам учись, малой. Хочешь жить — научишься». А тут… Кролик стоял и не верил. Переводил взгляд с Ринго на меня, будто ждал какого-то подвоха. — Это зачем? — спросил он наконец. — Затем, что ты вчера револьвер в меня нормально направить не смог, — Ринго усмехнулся, но как-то без злости. — А в прерии каждый должен уметь защищаться. Даже такие упрямые и красивые кролики, как ты. Кролик мгновенно вспыхнул, то ли от того, что его красивым назвали, то ли ещё от чего. Щёки залило краской, глаза зло блеснули. — Я бы смог! Просто… — Просто что? — Ринго ждал, что тот ответит. — Просто… — Кролик запнулся, сглотнул и ещё больше покраснел. — Рука не поднялась. Наступила тишина, такая, что слышно было, как муха жужжит где-то над конюшней. Даже я напрягся, а Мин у конюшни ножи свои точить перестал. Ринго смотрел на него, а затем внезапно улыбнулся, как-то по-доброму, по-человечески. Я у него впервые такую улыбку видел. — Потому и учить буду, чтобы в следующий раз поднялась, если надо будет. Они пошли к загону, где мы обычно тренировались в стрельбе. Просто огороженное место у конюшни, где навалены старые бочки и на камнях расставлены пустые бутылки. Я, конечно, увязался следом. Интересно же. Ринго подошёл к одному из камней, расставил бутылки ровнее. — Начнём, — сказал он и протянул Кролику кольт. — Бери. Кролик взял. Покрутил в руках, взвесил на ладони, прицелился, прищурив один глаз. Было видно, что и в руках толком держать не умеет. — Смотри. — Ринго достал второй пистолет из кобуры на бедре и почти не целясь выстрелил. Бутылка на дальнем камне разлетелась вдребезги. Звон стекла разнёсся по двору, и где-то в конюшне всхрапнула лошадь. Я присвистнул. Красиво. Каждый раз красиво, твою мать! Кролик смотрел на Ринго с таким восхищением, что я невольно разулыбался. А в глазах этих огромных кроличьих — чистое пламя, жаркое и ненасытное. — Хочу так же, — выдохнул он. — Пробуй, — кивнул ему Ринго на револьвер, давая разрешение. — Встань уверенно, можешь руку второй придерживать, чтобы не отдало в плечо, медленно взведи курок, прицелься и стреляй. Кролик встал, прицелился и выстрелил. Пуля, естественно, пролетела мимо цели, подняв землю недалеко от бутылки. — Чёрт! — Кролик топнул ногой. — Чёрт, чёрт, чёрт! — Ничего, — Ринго подошёл ближе. — Дай сюда. Он встал сзади. Я сидел на одной из бочек и видел, как Кролик напрягся всем телом. Как спина его выгнулась, как плечи подобрались. Ринго взял его за руку — ту, что сжимала револьвер. — Вот так держи. — Голос у него низкий, спокойный. — Выше локоть. Не задирай слишком, но и не опускай. Чувствуешь? — Д-да, — выдохнул Кролик. У него даже голос сел от напряжения. Забавный такой, когда смущается. Ринго стоял слишком близко. Я видел это со своего места. Его грудь почти касалась спины Кролика, голова склонилась к самому уху. Воздух между ними будто искрил, и я почти различал эти разряды. — Понял? — спросил Ринго. — П-п-понял, — выдавил Кролик. — Стреляй. Кролик выстрелил. Пуля опять ушла мимо, высеча искру о ближайший камень. — Целься лучше, — сказал Ринго. — Давай ещё. Он не отпускал его руку. Кролик стрелял снова и снова. На четвёртый раз он попал. Стекло брызнуло во все стороны, сверкнув на солнце. — Попал! — заорал Кролик. — Я попал, чёрт возьми! Ты видел?! Видел? Он обернулся к Ринго, и лицо у него было такое счастливое, такое детское, что я ахнул про себя. Кролик улыбался впервые за всё время, что находился тут. Не огрызался, не злился, не кривил губы в ненависти, а просто улыбался, и глаза у него сияли неподдельной радостью. Ринго смотрел на него, и в его глазах было что-то такое… Я не знаю, как описать… Тёплое, почти нежное. Он смотрел на этого мальчишку так, будто тот был самым дорогим, что есть в этой жизни. — Видел, — сказал он тихо. — Ты молодец, малыш. Кролик сиял. А потом вдруг лицо его переменилось. Улыбка погасла, глаза недобро сузились. Он направил пистолет на Ринго, прямо в лицо. Я даже вскочил со своего места так, что чуть не упал. А Мин нож достал, готовый в любой момент метнуть его в Кролика. — Ты чего творишь?! — заорал я на него. Но Кролик не смотрел на меня. Он смотрел на Ринго. Глаза его горели, но теперь это было не восхищение, а что-то другое… Отчаяние, обида, страсть? Или всё вместе. — Ненавижу тебя! — крикнул он. Голос у него срывался и дрожал. — Ненавижу! Ты меня украл, в сарае держал, кормил как собаку, ремнём бил при всех… и… и… и целовал. Зачем? Я убью тебя! Ринго стоял спокойно. Даже не шелохнулся. Только придвинулся ближе, так, что дуло упёрлось ему в подбородок. — Ну так убей, — сказал он тихо. — Чего ждёшь? У Кролика рука дрогнула. Он смотрел на спокойное лицо Ринго, и решимость в его взгляде стала потухать, заменившись растерянностью и страхом. — Ты… ты разве не боишься умереть? — прошептал он. — Боюсь, — Ринго усмехнулся уголками губ. — Но не смерти. Другого боюсь. — Чего? — Кролик смотрел на него и, кажется, уже знал ответ на этот вопрос. — Себя боюсь и того, что у меня вот тут, когда я смотрю на тебя, — Ринго ткнул себя пальцем в грудь. Кролик замер. Смотрел на него, якобы не понимая. Рука с кольтом дрожала всё сильнее. — Что ты несёшь? — выдохнул он. — Правду, — Ринго вдруг перехватил его запястье, выкрутил пистолет легко, будто у ребёнка отобрал. — Идиот ты, Кролик. Если хочешь убить, надо стрелять сразу, а не разговоры разговаривать. Заговорил — проиграл. Запомни это. Кольт исчез в кобуре, висевшей на бедре нашего главаря. Кролик стоял, сжимая пустые руки. Губы его дрожали, на глазах выступили злые, бессильные и горячие слёзы. — Ненавижу, — шмыгнул он носом. — Всей душой ненавижу! — Знаю, — Ринго ласково потрепал его по волосам и пошёл к дому. Спокойно так, будто ничего и не случилось. Будто ему только что не угрожали смертью от его собственного пистолета. Кролик остался стоять. Смотрел ему вслед, и по щекам слёзы катились. Я подошёл, тронул за плечо. — Пойдём, Кролик. Остынь. Он дёрнулся, но не ушёл. Только выдохнул: — Почему он так со мной? — Как? — Не знаю… — Кролик провёл рукой по лицу, размазывая слёзы по щекам. — То бьёт, то учит, то целует, то ремнём… Я ничего не понимаю. Он меня ненавидит, но за что? За то, что я просто домой хочу? — Не ненавидит, — вздохнул я. — Совсем не ненавидит. Ты и сам это понимаешь, так ведь? — Нет, не понимаю! — стал злиться он. Только не на меня совсем, а на себя. — Понимаешь. — Я пошёл в дом, оставив его одного в сгущающихся сумерках. — Вопрос только, когда ты признаешься сам себе. Утром следующего дня вернулся Джун. Я услышал топот копыт ещё издалека. У Джуна конь старый, но резвый, и цокот у него особенный, ни с чем не спутаешь. Выглянул в окно и увидел: Растяпа наш летит во весь опор, конь взмыленный, пена на губах, а сам он в пыли с ног до головы, но глаза горят, как у бешеного койота. — Тэ! — заорал он, ещё не доехав. — Тэ, выходи! Новости есть! Целых две! Ринго вышел на крыльцо. За ним — Мин, бесшумный, как тень. Я тоже выполз, любопытно же. Кролик возился у конюшни с лошадьми, но видно, что тоже прислушивается. Джун спрыгнул с коня и чуть не упал, видимо, ноги затекли от поездки без остановок. — Говори, — коротко бросил Ринго. Джун посмотрел на Кролика. — Сначала его надо убрать, чтобы не слышал. Разговор серьёзный, Тэ. Ему не надо его слышать. Ринго помолчал с секунду, а затем кивнул мне. — Хоуп, отведи его в сарай и запри. Кролик замер. Лицо его побелело от ужаса. — Что? Опять? За что? — Не за что, — подмигнул ему Ринго. — Просто посиди немного. Нам надо поговорить без тебя. — Не пойду! — Кролик решительно сжал кулаки. — Я не собака, чтобы меня в сарай запирать каждый раз, когда вам вздумается! — Иди, я сказал, — Ринго угрожающе шагнул к нему. — Не заставляй повторять дважды. Кролик отступил. В глазах его плескались обида и злость. — Ненавижу, — выплюнул он. — Знаю. В сарай марш. Кролик пошёл со мной, медленно, всё время оглядываясь и сжимая кулаки от бессилия. Когда я закрыл за ним дверь, Ринго повернулся к Джуну. — Говори, Растяпа. Джун перевёл дух, вытер пот со лба. Видно было, что он гнал лошадь всю ночь. Глаза красные, в уголках грязь запеклась, рубаха тёмная от пота и пыли. — Значит так. Первое: я нашёл покупателя на Кролика. Ринго дёрнулся, будто его ударили. — Что? — Покупателя, говорю. Богатый фермер из-за гор, ищет омегу для сына. Даёт пять тысяч. Главное, чтоб нетронутым был, семья у него набожная сильно. — А вторая какая? — спросил Мин, беря коня друга под уздцы. — А вторая такая, — Джун присел на крыльцо и стащил сапоги, давая уставшим ногам отдых. — Приехал я, как обычно, к Токече, обменял оружие на припасы: мясо там вяленое, шкуры, травы лекарственные. Вождь доволен остался, даже трубку со мной выкурил. Ну, я, пока он в настроении был, и спросил про Кортеса. И вы, парни, не поверите, что он мне рассказал, — Джун замолчал, глотнул воды из фляги, которую протянул Мин, и снова продолжил. — Говорит, поймали они несколько дней назад двух омег в прерии. Молодые, красивые, из богатой семьи. Ринго нахмурился. — Каких ещё омег? — Братья Вальехо, — ответил Джун. Я ахнул. Ринго нахмурился сильнее. — И как они в прерии оказались? — Сбежали из дома, чтобы младшего искать, — Джун развёл руками. — Дураки, конечно. Омеги, никогда из поместья не выезжавшие, в прерию сунулись. Сами понимаете, чем кончилось. Команчи их перехватили на второй же день и у себя теперь держат. — Почему не убили? — выдохнул я. — Зачем они вождю? Тем более что Вальехо большую часть земли его племени отобрал. — Токеча говорит, что у команчей омеги священны. Их не трогают, не насилуют, не убивают. Почитают как дар духов. Моют, кормят, одевают в лучшие ткани, но из деревни не выпускают. Они теперь часть племени, вроде. Но я думаю, у вождя на них свои планы. Ринго молчал, только желваки ходили под кожей. — Ты их видел? — Видел, — тихо сказал Джун. — Токеча разрешил. Думал, вдруг узнаю что-то про Кролика. — И? — И узнал, — Джун глубоко вздохнул. — Самый младший в семье и самый любимый — Чонгук, семнадцати лет отроду, за которым братья на поиски и отправились. Старый Вальехо души в нём не чает, старшие братья балуют. Кортес чуть больше недели назад подослал людей его выкрасть. Те выследили, когда Чонгук ночью на реку пошёл купаться один, схватили, в фургон затолкали и… Угадайте что? По дороге их какая-то бесстрашная банда накрыла, всех провожатых убили, а омегу с собой, видимо, увезли, — Джун усмехнулся. — Ничего не напоминает? Ринго усмехнулся. — Чёрт! Чонгук Вальехо, значит? Теперь понятно, в кого этот Кролик такой занозой уродился? Сеньор Вальехо — тот ещё пёс. Сталкивались с ним как-то давно, когда дилижанс его с золотом подрезал, а его в одних подштанниках оставил, без охраны и с дохленьким конём. Он тогда пообещал, что будет первым, кто на моей шее петлю висельную затянет. — Он словно размышлял вслух, а затем снова на Растяпу посмотрел. — Что ещё? — Ещё то, что Вальехо не просто ищет сыновей, — Джун понизил голос. — Он награду объявил. Десять тысяч долларов за голову каждого, кто причастен к похищению его сына. И столько же тому, кто вернёт его детей домой живыми и невредимыми. — Десять тысяч, — присвистнул Мин. — Хорошие деньги. — Твою мать, — выдохнул я. — Если он узнает, что Чонгук у нас, а братья — у команчей… а он рано или поздно узнает, — Джун развёл руками. — Он тут всё с землёй сровняет. У него армия, Ринго. Считай, настоящая: наёмники, бывшие военные, охотники за головами. Кто угодно за такие деньги пойдёт. Нас сотрут в порошок за день. Ринго стоял и смотрел в одну точку. Я видел, как он тяжело дышит, через нос. Как желваки ходят под кожей. Как пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются снова. Потом он поднял голову и посмотрел на сарай, где сидел Кролик. — Что будем делать? — спросил Мин. Ринго провёл рукой по лицу, будто смывал усталость. — Не знаю, — сказал он. — Совсем не знаю. — Может, продать его тому фермеру? — Мин пожал плечами. — Пять тысяч получим, и пусть катится. Не наша забота будет. — Заткнись, — рявкнул я. — Совсем дурак? Он же живой человек. И братья его там… — я махнул рукой в сторону прерии. — Нельзя их бросать. — А что ты предлагаешь? — Мин посмотрел на меня холодно. — Воевать с Вальехо? У нас четыре ствола. У него — сотня. Против команчей тоже не выстоим, если что. А если Вальехо с команчами схлестнутся, мы окажемся между молотом и наковальней. — Значит, надо что-то придумать, — упёрся я. — Нельзя их бросать. Ни Кролика, ни братьев его. Ринго вдруг резко поднялся. — Хватит. — Голос стальной. — Мне подумать надо. Оставьте меня. Мы переглянулись. Мин пожал плечами и ушёл в дом. Джун обулся и отошёл к конюшне, где опёрся на изгородь. Я остался на крыльце, но подходить не стал. Ринго стоял посреди двора и смотрел на сарай. Я видел, как ему сейчас сложно. Как хмурятся его брови, как голову опустил, будто под тяжестью невидимого груза. И он решил. Вот только решение его… Старик одним глотком опустошил содержимое своего стакана, стукнул им о стол и поднялся. — А вот что он решил, об этом завтра расскажу, ребятки. Захмелел я что-то, отдохнуть нужно. — И он, слегка покачиваясь, вышел из салуна, как обычно, скрывшись в темноте переулков. Койоты всё так же выли в ночи, ветер разносил по улицам песок и перекати-поле, за углом делили дешёвое пойло двое местных пьянчуг, а рассказ о Ринго и его неукротимом Кролике уже ждал своего продолжения в душах трёх молодых ковбоев.