Часть 5

*** Ринго. (Тэхён) Когда вернулся Кролик, я сидел в доме у очага. Хоуп скормил ему ужин. Тот ел молча, не огрызался, даже не смотрел в мою сторону. Сидел, сжавшись в комок, и смотрел в огонь. Волосы спутанные, рубаха грязная. И запах. Даже через весь дом я чувствовал этот его, цветочный, сладкий, сбивающий с нормальных мыслей запах. Я сел в дальний угол, делая вид, что чищу револьвер. А на самом деле просто смотрел, как огонь пляшет на его лице, как тени ложатся под скулы, как красивые губы сжимались в недовольную нитку. Ночью я лежал на шкурах, смотрел в прогнивший потолок и слушал, как он дышит. Он тоже не спал. Ворочался, вздыхал, иногда замирал. Мысли в башке крутились, как белка в колесе. «Вальехо. Десять тысяч. Братья у команчей. Кортес где-то рядом». А между всем этим дерьмом — он. Чёртов черноглазый засранец, который умудрился за неделю размотать мою душу в щепки. Я пытался всё это как-то мысленно решить. Взвешивал, как старый ростовщик на базаре. Продать фермеру, получить пять тысяч на руки, и никаких проблем. Отдать Вальехо — десять, но тогда придётся объяснять, как его сын ко мне попал. А объясняться я не люблю. Совсем. Да и получить пулю в лоб от его наёмников или болтаться на виселице взамен обещанного вознаграждения тоже не очень хочется. А что именно так и будет, я даже не сомневался. Оставить у себя — это война на два фронта: и с Кортесом, и с его папашей. Всё — хреново. Каждый вариант — хреново. Я даже представил, как он уезжает. Как садится на лошадь и скачет прочь от ранчо. Как его спина становится всё меньше, а потом и вовсе исчезает за скалами. Как в доме становится тихо. Как пропадает этот его запах. Как я остаюсь один с этой чёртовой пустотой, которую он заполнил, сам того не желая. В груди заскребло, заныло, запульсировало так, что пришлось сесть, сжать голову руками и дышать через раз. — Твою мать, — прошептал я. Он услышал, заворочался и затих. Я лёг обратно, закрыл глаза и до самого утра смотрел в темноту, слушая его дыхание и понимая, что не могу его отпустить, не могу продать, не могу отдать. Не могу даже представить, что его нет рядом. Даже когда он огрызается. Даже когда целится в меня. Даже когда ненавидит. К утру я так ни к чему и не пришёл. Голова гудела, будто по ней кувалдой били. А в груди — колючее перекати-поле, которое царапало рёбра каждый раз, когда я смотрел в его сторону. Весь следующий день почти до вечера я просидел на крыльце. Чинил сбрую, хотя давно уже починил. Просто надо было чем-то руки занять, чтобы не думать. Солнце поднялось высоко, припекало так, что пот по спине тёк ручьями. Мухи лезли в лицо, липли к губам, к глазам. Я даже не отмахивался от них. Кролик тоже всё это время возился во дворе. Хоуп дал ему какую-то повседневную работу: подметать, таскать воду, конюшню чистить. Как и я, делал вид, что занят. На меня не смотрел. Даже когда я прошёл мимо к конюшне, даже когда остановился в трёх шагах, чтобы проверить, как держится подкова у Смерча. Ни взгляда. Ни слова. Только сжатые губы и желваки на скулах, словно он что-то обдумывал в своей прекрасной голове. Может, побег снова, кто его знает. А меня это бесило. Всё в нём бесило. То, как он не смотрит, как молчит, как ходит по двору, и рубаха прилипает к спине от пота, и видно лопатки, позвоночник, талию. Как волосы падают на лицо, когда нагибается за ведром. Как пальцы сжимают ручку, и эти ухоженные тонкие пальцы… — Ринго, — голос Хоупа внезапно вырвал меня из ступора и жвачки собственных похотливых мыслей. Я даже не заметил, как он подошёл. — Чего? — Я на ручей с Кроликом. Он помыться хочет. Да и мне не помешает. Я скрипнул зубами. — Зачем мне это говорить? Хоуп пожал плечами и улыбнулся, как ни в чём не бывало. — Просто сказал. Может, тебе тоже надо? От тебя несёт, как от… — Идите уже, — перебил я. — Мне и так нормально. А мне совсем не нормально, и помыться и правда не помешает, но не тогда, когда там он. Хоуп хмыкнул и свистнул Кролика. Тот кинул ведро, пошёл в дом за мылом, даже не глянув в мою сторону. Я смотрел им вслед, как они, о чём-то мило болтая, шли по тропинке к ручью за первой скалой, и сжимал ремень сбруи. В голове полный хаос. В груди — этот чёртов ком из ненужных чувств, который расползался всё шире, давил на рёбра и мешал дышать. Через час Хоуп вернулся один. Идёт, улыбается во весь рот, как всегда, и даже насвистывает что-то, придурок. Я встал и пошёл навстречу, чувствуя, что начинаю раздражаться. — Где Кролик? — Там остался, — Хоуп кивнул в сторону ручья. — Моется. — Ты его одного оставил? — голос сорвался на хрип. Внутри всё оборвалось, потом резко нагрелось и закипело. — Совсем охренел? Он же сбежит! Где твои мозги, малой? Тебе мало было истории с револьвером? Хоуп рассмеялся. Я думал, он испугается, смутится хотя бы, а он ржёт, гад. Достал из ташки и кинул на крыльцо скрутку из одежды. Грязные, пыльные, пропахшие сараем и мышами штаны и рубаху, которые всё это время были на Кролике. — В одних подштанниках далеко не убежишь, — сказал, отряхивая руки. — Я забрал. Постираю потом. А то от них уже несёт, как от дохлой собаки. — Я не понимаю, ты его там зачем одного бросил без одежды? — я совершенно не понимал, что происходит. Может, малой так Кролику мстит за тот случай с револьвером? — Он сам попросил, — ещё шире улыбнулся тот. — И одежду сам отдал. — Что?! — окончательно опешил я, а в груди ещё больше тревожнее стало. А вдруг этот сумасшедший утопиться решил, кто его разберёт. После того, как он в сарае чуть не загнулся, я уже ничему не удивлюсь. — Попросил, говорю, — Хоуп подошёл ближе и понизил голос. — Сказал сходить и тебя позвать. Передай, мол, Ринго, пусть придёт. Ему поговорить с тобой надо. Я смотрел на Хоупа, на его дурацкую улыбку, на кучу грязного тряпья на крыльце. В башке окончательно всё смешалось. Он попросил? Сам зовёт? Зачем? — Чего ему надо? — Не сказал, — Хоуп пожал плечами. — Сказал, сам скажет, когда придёшь. — А если это всё-таки уловка? — меня всё ещё грызли сомнения. — Ринго Ким, — Хоуп вздохнул так, словно с ребёнком малым разговаривает. — Он в одних подштанниках, без лошади, без припасов и без оружия. Куда он денется? Голый пешком по прерии пойдёт? Ты серьёзно? Я сжал челюсть. Он был прав. Но внутри всё равно скребло и царапало. Зачем он меня ждёт? Может, задумал что? — Иди уже, — Хоуп толкнул меня в плечо. — Поговорите. Может, наконец, решите что-нибудь, а то от ваших искрящих переглядываний уже всех тошнит. Я хотел огрызнуться. Сказать, что не поеду. Что мне плевать. Что нет никаких переглядываний, и он всё надумал. Что этот Кролик может хоть утонуть в ручье, хоть сбежать, хоть… Но ноги уже несли меня к конюшне. Не пойду, поеду. Если Кролик и решил сбежать, хоть догнать смогу. Смерча я седлал молча. Руки дрожали от злости, от страха не сдержаться и от предвкушения перед встречей. Дорога до ручья заняла пять минут рысью. Нужно было ветром выдуть эту дурь из башки. Не получилось. Спешился я за камнями. Не поехал прямо к ручью, а привязал коня возле скалы и дальше пошёл пешком. Не хотел, чтобы он услышал. Хотел убедиться сначала, что не сбежал. Я крался, как вор, пригибаясь и прячась за кустами. Хладнокровный бандит с десятилетним опытом крался к ручью, чтобы подсмотреть за омегой. Дожили! Остановился за большим валуном, выглянул, и дыхание участилось, а кровь прилила совсем не к голове. Он стоял по пояс в воде спиной ко мне. Волосы мокрые, тёмные, прилипли к плечам и лопаткам. Вода стекала по позвоночнику, по рёбрам, собиралась в ямочке на пояснице. Белые мокрые подштанники прилипли к заднице так, что не скрывали ровным счётом ничего. Я видел каждую чёртову ложбинку. Видел, как ткань обтягивает идеальные ягодицы. Видел, как впереди, там, где ткань натянулась сильнее всего, угадывался аккуратный член. У меня пересохло во рту. В паху стало совсем тяжело и тесно. Я дышал через нос, вдыхая его запах, смешанный с водой и травами прерии. Тот самый цветочный, сладкий аромат, который преследовал меня каждую ночь и от которого снились такие сны, что я просыпался в холодном поту со стояком. Он поднял руки и намылил голову. От этого движения мышцы под кожей перекатывались, и вода стекала по груди, по животу, ниже, туда, где подштанники вдруг натянулись ещё сильнее. Он определённо был возбуждён, но от чего? От того, что мылся, или… Я вжался спиной в валун. Закрыл глаза. Это было невыносимо видеть. «Уходи», — сказал я себе. — «Уходи, пока не поздно и он тебя не видел. Сядешь на коня и уедешь немедленно». Я вновь открыл глаза. Выглянул. Он стоял ко мне в пол-оборота. Мыл плечи, шею, ключицы. И на его лице… на его лице была улыбка. Наглая такая и похотливая. Что? Что это ещё значило? Он знает, что я здесь, и специально провоцирует? Зачем? Я не двигался, хотя должен был уйти. Одержимо смотрел, как его мыльные пальцы скользят по груди, по соскам. Как он замирает, прикрывает глаза, откидывает голову назад. Как губы приоткрываются. Как вода с волос течёт по лицу, по губам, по шее. «Это ловушка. Ты же понимаешь, что это ловушка. Он хочет что-то получить. Не ведись на это. Ты не должен». Он опустил руки ниже и медленно повёл по животу, по бёдрам, а затем пальцы зацепились за резинку подштанников и дёрнули их вниз. Я сглотнул скопившуюся слюну. «Нет! Нет, нет, нет! Не надо, Кролик. Не делай так. Уходи, Ринго. Чёрт, уходи, пока не наделал глупостей». Он снял их. Отвернулся, нагнулся, и мокрая белая ткань сползла по ногам, открывая моему взгляду всё: круглую, упругую, блестящую от воды задницу и вставший, прижавшийся к животу, член. Всё. Всё, мать твою. Это капитуляция. Я больше не могу сдерживаться. Он обернулся. Посмотрел прямо на меня через плечо и порочно облизнул губы. Я не помнил, как оказался в воде. Бросил рубаху на берегу, оторвав нахрен пуговицы. Чёрт с ними, не жалко. Сапоги скинул, даже не нагнувшись, наступил на запятки и пнул ногами в сторону. Смерч фыркнул где-то за камнями, но я уже ничего не слышал. Только кровь стучала в висках. Только он, его тело, его запах. Я, кажется, сошёл с ума. Вода ударила в ноги холодом. Тоже плевать. Я шёл прямо на него, не отводя глаз. Штаны намокли, прилипли к бёдрам. Он смотрел в ответ. Соблазнительно, сучёныш, смотрел. Знал, что это работает. — Налюбовался? Тебя разве не учили, что подглядывать за обнажёнными людьми нехорошо? — спросил он. Спокойно так, будто мы о погоде говорим. Будто он не стоял передо мной голый, мокрый, с вставшим членом. — Нет, — коротко ответил я, отвечая на оба вопроса разом. Он поднял руку и провёл мокрыми пальцами по моему торсу от ключицы до живота. Коснулся старых шрамов. Я дёрнулся, потому что, несмотря на его холодные от воды руки, это движение обожгло. Я схватил его за запястье. Он не вырвал. Усмехнулся только и вновь по губам языком прошёлся. Сука! Как же я хочу его поцеловать, так что губы сводит. Я машинально облизал свои, сухие и потрескавшиеся от постоянных ветров прерии. — Зачем звал? — спросил я. Голос сел, сорвался на хриплый рык. — Ты сам знаешь, зачем. Он потянулся ко мне. Его горячие губы коснулись моих. Моя выдержка лопнула окончательно. Я рванул его к себе, вцепился в затылок, в мокрые волосы, намотал их на кулак. Он вскрикнул, но я забил этот крик своим языком. Я не целовал его — я хотел его проглотить, как самое вкусное, что мне приходилось пробовать в жизни. Его губы, такие мягкие и податливые, раздвигались под моим напором, а дерзкий, настойчивый язык толкался навстречу. Он прижался ко мне всем телом — такой горячий, скользкий, влажный, — что я буквально ощущал, как бешено бьётся его сердце. Его твёрдый и пульсирующий член упёрся мне в бедро. Мой в штанах, мокрых и теперь тесных, — требовал его освободить. Я водил руками по его спине, изучая позвоночник, лопатки, рёбра, спустился на ягодицы, прижал к себе ещё сильнее. Он отвечал неумело, но страстно. Тёрся своим членом о моё бедро, пытаясь найти разрядку, царапал спину, вцеплялся в плечи и низко, протяжно стонал в рот. От этого звука у меня всё внутри истекало горячим воском неконтролируемого желания. Боги, как же безумно я сейчас его хотел. Я уже и не вспомню, кого ещё хотел так же. Я оторвался от губ, перешёл на шею. Кусал, оставлял неглубокие отметины и зализывал эти укусы. Он выгибался, зарывался пальцами в мои волосы, тянул, царапал затылок. — Давай, — шептал он, — давай, Ринго, не останавливайся… Я спустился ниже, мазнув языком по острым ключицам, взял набухший сосок в рот, и он застонал так громко, что стон этот эхом отскочил от скал. Я давил на горошину языком, зубами прикусывал, оттягивал. Он извивался и тёрся о моё бедро ещё интенсивнее. Я раздвинул его ягодицы, провёл по ложбинке, нашёл горячее, влажное от природной смазки, пульсирующее отверстие. Всё его тело напряглось, когда я коснулся пальцем ануса. — Не бойся, маленький, — захрипел я ему в шею, оторвавшись от соска. — Я… Я… не боюсь, — выдохнул он, но его тело говорило обратное. Я надавил буквально чуть-чуть кончиком пальца и почувствовал, как он вновь инстинктивно сжался. Не пускал. Это отрезвило мгновенно. Что же я нахер делаю? Он же невинный совсем и глупый. Я убрал руку. Отстранился. Сделал шаг назад. Плеснул в лицо холодной водой. Он стоял, тяжело дыша. Губы припухшие, на шее — мои отметины, член твёрдый и по-прежнему прижатый к животу. Он смотрел на меня, и в глазах полное недоумение, смешанное со злостью и обидой. — Ты чего? — прошептал он. — Почему остановился? Я молча смотрел на этого наглого, красивого, невозможного засранца. На его распахнутые глаза, на дрожащие губы и чувствовал, как в груди всё разрывается на части от противоречий. Я не должен был приходить. Не должен был. — Иди сюда, — он шагнул ко мне, провёл рукой по моей груди, зацепившись пальцами за край моих штанов. — Давай, продолжай. Я разрешаю, я потерплю, но взамен того, что ты со мной сделаешь… — он замолчал. Глянул исподлобья, — …ты спасёшь моих братьев из плена команчей и отправишь домой. А я… — он сглотнул, — могу отдать тебе своё тело. Ты же хочешь этого? Я знаю, что хочешь. Я опешил. Внутри всё оборвалось, а потом скрутилось в тугой узел. Кровь, которая ещё секунду назад кипела от желания, мгновенно остыла. Я ведь знал, что всё это не от великих чувств, знал, что ему от меня что-то надо. И теперь я знаю, что именно. — Ты… ты подслушивал, невыносимый ты Кролик? — процедил я сквозь зубы, стараясь унять возбуждение. — Подслушивал, — сказал он спокойно. Слишком спокойно для того, кто только что соглашался отдаться за жизнь братьев. — У меня просто очень хороший слух, а щели в сарае слишком большие. Я слышал всё, Ринго: про Кортеса, про то, что вы знаете, кто я, про награду в десять тысяч тому, кто вернёт нас домой, про моих братьев в плену у индейцев и про то, что вы ищете покупателя на меня, — последние слова он выплюнул, как испорченную еду. Я сжал челюсти. Он знал. Всё знал. Поэтому вёл себя так тихо сегодня. Обдумывал, глупыш. Поэтому пришёл сюда и предложил мне себя. А я, дурак, надумал чёрте чего… Хорошо, что я остановился. Иначе он ненавидел бы меня ещё сильнее, и я бы тоже ненавидел себя. — И ещё не называй меня Кроликом, — сказал он, приосанившись, даже несмотря на то, что до сих пор был обнажён. — Раз уж знаешь, что моё имя Чонгук Вальехо. Я криво и зло усмехнулся. Нельзя показывать этому омеге свою слабость перед ним. Нельзя, чтобы он знал, насколько сильно пролез ко мне под шкуру, и как сильно я хочу, чтобы он был моим по собственной воле, а не для спасения кого-то, как сильно боюсь за него и как сильно ненавижу себя за все эти чувства. — А мне нравится звать тебя Кроликом, — сказал я, глядя в его чёрные, полные ненависти глаза. — Подходит тебе. Как раз уши длинные, которые подслушивают, что не надо, и жопу готов подставить любому, кто покормит. Он дёрнулся, будто я ему пощёчину влепил. Знаю, что отвратительные вещи говорю, но так надо, иначе снова не сдержусь и вывалю всё, что думаю о нём на самом деле. Только ни мне, ни ему этого не надо. — Я не наёмник, чтобы спасать чью-то шкуру, — продолжил я, чувствуя, как каждое слово режет мне горло. — И тем более не беру плату за это сексом от незнакомцев. — Незнакомцев? — голос его сорвался на визг. — Я для тебя незнакомец? После… после… всего? — После чего? — я шагнул к берегу. — После того, как ты плюнул мне в лицо? После того, как украл револьвер и пытался сбежать? После того, как приставил дуло к моей башке? После того, как пытался меня подкупить собственным телом? Я совершенно не знаю тебя, Чонгук Вальехо, и не знаю, какие черви копошатся в твоей красивой голове, и что ты придумаешь завтра, чтобы снова свести меня с ума или разозлить. Поэтому ты по-прежнему незнакомец для меня, хоть мне теперь и известно твоё имя. — Хочешь сказать, что после того, как ты меня сам поцеловал… — крикнул он, и его звонкий голос эхом отскочил от скал и рассыпался над водой, — после того, как почти мёртвого кормил с ложки, не подпуская других, после того, как учил стрелять, после того, что было сейчас, я для тебя незнакомец? Я остановился. Стоял по колено в воде, спиной к нему. Слышал, как он дышит, и как вода капает с его тела. Каждое слово — как удар под дых. Я облажался, показав слабость, и он запомнил. Использовал против меня. — Ответь, Ринго, — заорал он. — Неужели ты и правда сможешь меня продать? Неужели я всё ещё только товар? Отвечай, чёртов ублюдок! Я обернулся. Он стоял и смотрел на меня. Вода доходила ему до бёдер, светлая кожа почти светилась под заходящим солнцем, мокрые волосы прилипли к лицу и плечам. И глаза… Глаза, полные тьмы и слёз, что скатывались по его щекам, смешиваясь с водой из ручья. Я вышел на берег, ничего не сказав. Потому что не знал, что сказать. Всё слишком запуталось в моей голове, но мысленно на один вопрос я ответил даже самому себе. Не смогу продать, никогда и никому. Я пошёл к месту, где бросил рубаху и сапоги. Вода всё ещё стекала по моим штанам, и я знал, что Кролик видит, как они топорщатся спереди. Пусть видит. Пусть знает, чего мне стоит сейчас уйти. — Домывайся, — бросил я, не оборачиваясь. — Хоуп принесёт тебе чистую одежду. И в следующий раз, когда захочешь торговать своим телом, чтобы что-то получить, найди кого-нибудь другого. У нас тут не бордель. Я натянул мокрую рубаху. Половину пуговиц не хватало. Плевать. — Ненавижу тебя! — крикнул он в спину. Я усмехнулся. Поймал Смерча и вскочил в седло. — Знаю. Слышал уже. Дорога обратно заняла меньше времени. Я гнал коня, хотя куда спешить — не знал, тут ехать-то пять минут от силы. В башке полная неразбериха. В штанах — стояк, который никак, сука, не проходил, потому что перед глазами всё время он: голый, мокрый, невероятно соблазнительный даже с этим своим «ненавижу». И внезапно решение, что же мне со всем этим делать, ударило по сознанию. Кролик помог своим соблазнением, сам того не подозревая. Когда я въехал во двор, все высыпались на крыльцо. Любопытные придурки. Как девки, ей-богу. — Ну что? — нетерпеливо спросил Хоуп. — Поговорили? Чего Кролик хотел? Я слез с коня, бросил поводья. Прошёл мимо них к дому, на ходу расстёгивая мокрую рубаху. — Завтра утром я и Кролик уедем на пару дней. — Куда? — Мин нахмурился. — За помощью к Богу. — Я остановился в дверях, обернулся и посмотрел на них. — У меня есть решение, что делать с братьями Вальехо, которое здесь устроит всех. — Какое? Уверен, что всех? — Джун ухмыльнулся. Он из нас самый умный и, вероятно, уже догадался, что я задумал. — Уверен, — сказал я и захлопнул дверь. Решение, которое я принял, не устроит только одного на этом ранчо. Кролика… Уже представляю, как он взбесится, как будет визжать и плеваться в меня ядом. Пусть. Это не только для нашего блага, но и для него, и его братьев тоже. Да и чего уж, мне кажется, я и сам этого хочу. Под веками вновь поплыл образ обнажённого Кролика, страстно прижимающегося к моему телу. Я выругался сквозь зубы, стянул мокрые штаны, швырнул в угол. Чёртов Чонгук Вальехо, и какого дьявола ты так бесцеремонно влез в мою жизнь и одним взглядом своих огромных чёрных глаз украл моё сердце? *** Чонгук. Выпустили меня к вечеру. Хоуп открыл дверь, улыбнулся своей дурацкой улыбкой и сказал: «Иди ужинать, Кролик». Я прошёл мимо него, молча сел у очага. Он сунул мне миску с какой-то баландой. Я ел, не чувствуя вкуса. Жевал, глотал и смотрел в огонь. В голове — их голоса. Слова, которые я услышал, когда они думали, что я ничего не слышу. Но у меня всегда был острый слух. Отец даже шутил, что мне нужно было родиться индейцем, чтобы по звуку выслеживать дичь. Всё, что они говорили, было ужасно. Я сидел, сжимал ложку и не ел. В груди — ярость и страх. Они всё же хотят меня продать какому-то фермеру, как вещь, как продают скотину. Ненавижу. И мои братья… Господи, ну зачем они поехали меня искать? Я закрыл глаза и представил Чимина: маленького, шумного, вечно лезущего не в своё дело. Он никогда не умел сидеть на месте. Вечно носился по дому, сбивая слуг с ног, залезал в отцовский кабинет, читал книги, которые ему не разрешали, таскал сладости с кухни. А потом, когда его ловили, смотрел такими честными глазами, что все забывали, зачем его ругали. И Джина, такого спокойного, рассудительного, который всегда знал, что сказать, как утешить, как защитить. Он готовил лучше любой кухарки, и когда я болел, сидел у моей кровати, кормил с ложки своим куриным бульоном и рассказывал сказки, даже когда я уже не был ребёнком. Господи, как же я скучаю по ним. И по отцу тоже скучаю. Я не доел. Не смог. Отставил миску и просто смотрел на то, как тлеют угли в очаге. Думал, что же мне теперь делать, как спасти братьев и как вернуть их домой. Ринго сидел в углу, чистил револьвер, делал вид, что меня вообще тут нет. Но я иногда чувствовал его тяжёлый, горячий, прожигающий рубаху насквозь взгляд на своей спине. Я вспомнил, как он целовал меня у скалы. Как сжимал, вжимая в холодный камень, как его язык был у меня во рту, настойчивый и жадный, как член предательски встал от одного его запаха и вида. Как я ответил, хотя должен был оттолкнуть, плюнуть, убежать. А ещё вспомнил, как он учил меня стрелять. Как стоял сзади, почти вплотную, его грудь касалась моей спины, его рука лежала на моей, а его дыхание было на моей шее. Как хотелось откинуться назад, прижаться, почувствовать его всего. Как пальцы дрожали, сжимая револьвер. И как он вытащил меня из сарая полумёртвого. Как нёс на руках, прижимая к груди. Как кормил с ложки, заставлял глотать. Я тогда думал, что ненавижу его. Что лучше бы сдох, чем принимать от него помощь. Но когда бульон попал в пустой желудок, и тепло разлилось по телу, а он сидел рядом и смотрел своими серыми глазами… я почувствовал что-то. Что-то, что не могу объяснить и сейчас. Что-то, что пугает меня больше, чем сарай, голод, Кортес и даже пуля в лоб. А ещё эти дурацкие слова Хоупа: «Он за тебя переживал. Я такого Ринго не видел никогда». Значит… может… может, я и правда ему не безразличен. Значит, что-то там, внутри его пустой бандитской души ещё шевелится. Я должен этим воспользоваться ради братьев, даже если придётся с ним… Я перевёл дыхание. Посмотрел на Хоупа, пока тот возился у очага, что-то помешивал в котелке. Потом перевёл взгляд на Ринго. Он поймал мой взгляд, и я не отвёл глаз. Смотрел прямо в эти серые, холодные глаза и думал: «Я сделаю это. Я сделаю, что угодно. Сделаю…» Ночью я не спал. Лежал на своей куче одеял, смотрел в потолок, слушал, как он дышит. Он тоже не спал. Я видел, как он сел, схватился за голову, выругался и снова лёг. Наверное, просчитывает, что со мной делать. В моей же голове созревал план. Дурацкий, постыдный и опасный. Я вспомнил, что читал в откровенных любовных романах об омегах — тех, что воровал из отцовской библиотеки, пока братья и отец не видели. Там были сцены соблазнения и поцелуи, и то, что потом бывает. Описания смутные, больше про вздохи да «о, как сладко», но я понял главное: омега может использовать своё тело. Может получить всё, что хочет, если альфа достаточно захочет его. А Ринго хотел меня. Я видел это в его глазах, когда он смотрел на меня. Когда целовал. Когда его пальцы сжимали мои плечи, мою шею, мои волосы. Когда он учил меня стрелять, и я чувствовал, как тяжело он дышит. Как его дыхание сбивалось, если я случайно касался его. Как его зрачки расширялись, когда он смотрел на мои губы. Значит, я смогу. Заставлю его захотеть ещё сильнее. А потом скажу: спаси моих братьев. И он согласится. Потому что не сможет отказать. Не сможет же? Я представил его обнажённым, прижимающим меня к себе и целующим, а затем он… Я зажмурился, вцепился в одеяло. Внизу живота сжалось, напряглось, заныло. Чёрт возьми, но я хотел его. Не знал, что это значит по-настоящему. Не знал, что будет, когда он коснётся меня там, где никто никогда не касался. Не знал, больно ли это, стыдно ли, страшно ли. Но я хотел, и это признание самому себе ужасало. Я попытался вдохнуть и прекратить это, но ничего не выходило. Низ живота сводило так, что пальцы сами тянулись под одеяло, и я кусал губы, чтобы не застонать, когда сжимал собственный член, представляя его руки на нём вместо своих. Я сжимал зубы, ласкал себя в комнате, где находилось четверо альф, зная, что могу быть услышанным, и ненавидел себя за это. Слава богам, никто ничего не заметил. Ближе к вечеру следующего дня, я дождался, пока Хоуп захочет сходить на ручей, чтобы помыться. Я сказал, что тоже хочу. Сказал спокойно, как ни в чём ни бывало, хотя внутри всё дрожало. Пальцы тряслись, когда я поправлял рубаху. Голос сел, пришлось прокашляться. Он согласился, сказал, что спросит у Ринго. А затем, там у ручья, сидя на камне, отвернувшись и ожидая, когда Хоуп помоется, я собрался с духом и выпалил: — Иди на ранчо без меня. Я сам тут справлюсь. Не хочу, чтобы ты видел, как я… ну, ты понял. Стесняюсь я, в общем. Если думаешь, что сбегу, то можешь вещи мои забрать. И… и передай Ринго, — сказал, глядя в сторону: на камни, в траву, куда угодно, только не в его глаза. — Пусть придёт. Мне поговорить с ним надо. Хоуп уставился на меня. Улыбнулся странно, словно знал, что я задумал. Кивнул и ушёл с моими вещами. Я остался один в одних подштанниках и честно пытался унять эту дрожь перед предстоящим. Сжимал кулаки, разжимал, снова сжимал, пытался глубоко дышать. Не помогало. «Ты можешь», — сказал я себе. — «Ты должен ради Чимина и Джина. Ради братьев. Сделаешь, что надо, а потом…» А потом что? Я не хотел этого знать. Я решился и вошёл в воду. Холодно. Мурашки побежали по ногам, по животу, по шее. Я вздрогнул, обхватил себя руками. Стоял по пояс, смотрел на скалы, на небо, на воду и ждал его. Сердце колотилось так громко и быстро, что, казалось, его слышно по всей округе. В ушах шумела кровь. Руки дрожали от холода, от страха, от того, что я собирался сделать. Я дышал ртом, глубоко, часто, как загнанная лошадь. Я решил, что нужно всё же нормально помыться. Нельзя соблазнить кого-то, воняя мышами. Намылил тело, руки, плечи. Делал всё медленно, нарочито плавно, хотя руки тряслись, и мыло выскальзывало из пальцев. Знал, что он придёт. Знал, что будет смотреть. Хотел, чтобы смотрел. Потом я услышал цокот копыт за скалами, сдержанное дыхание, тихий скрип седла и как он спешился. Приехал. У меня перехватило дыхание. Сердце ухнуло, я думал, оно остановится от напряжения. Я чуть не обернулся, но сдержался, продолжая мыться. Намылил голову, провёл руками по груди, по животу. Пальцы задержались на сосках, помнил из романов, что это чувствительное место. Коснулся, и по телу прошла дрожь от того, что чувствовал: он смотрит, и от того, что я делаю это для него. Я опустил руки ниже, к резинке подштанников. Замер на секунду, собираясь с духом. Пальцы сжимали мокрую ткань, и я чувствовал, как они дрожат. Вдох-выдох, ещё вдох. Я снял их. Отвернулся. Нагнулся, чтобы положить мокрую тряпку на камень. Специально медленно, специально так, чтобы он видел всё. Спину, задницу, ноги. Всё. Пусть смотрит. Пусть хочет меня. В этот момент я буквально чувствовал его взгляд на своей коже: горячий, тяжёлый и прожигающий. Мурашки бежали по спине, по ногам, по рукам. Член между ног наливался тяжестью, и я не мог это контролировать. Потом я не выдержал и обернулся. Он стоял за валуном и смотрел на меня. Глаза тёмные, как сама ночь, зрачки расширены, что серой радужки было не видно, дыхание тяжёлое. А в них — что-то дикое, звериное, голодное. Я видел, как его руки сжимаются в кулаки. Как желваки ходят под кожей на лице. Как он смотрит на мой член, который встал и прижался к животу, а на его лице голод, такой, что я испугался. Но отступать было поздно. Я улыбнулся. Той наглой, многообещающей улыбкой, которую репетировал всю ночь, глядя в темноту. Уголки губ поднялись, глаза прищурились. Я надеялся, что это выглядит соблазнительно, а не глупо. Надеялся, что он не видит, как дрожат мои губы. — Налюбовался? Тебя разве не учили, что подглядывать за обнажёнными людьми нехорошо? — спросил. Думал, что получилось спокойно, но голос вышел сиплым и чужим. Он шагнул вперёд, и мир для меня перевернулся окончательно. Я не помнил, как он оказался в воде. Просто раз — и вот он, рядом. Мокрый, злой, с горящими глазами. — Зачем звал? — спросил он. — Ты сам знаешь, зачем, — я ответил и потянулся за поцелуем. Внутри всё колотилось от страха и этого пьянящего возбуждения. А он схватил меня за затылок, рванул на себя и впился в губы. Я думал, что буду играть с ним и всё контролировать. Думал, что это просто: взять притвориться, что хочу, что таю, а сам буду считать про себя и ждать, когда можно будет сказать: «Спаси моих братьев». Я ошибся. Сильно ошибся. Его горячий, жадный язык врывается внутрь моего рта, и я забываю, как дышать. Его руки везде и сразу: на моей спине, на затылке, на бёдрах. Они сжимают, мнут, притягивают ближе. Его запах табака и пороха забивает лёгкие, отчего в голове темнеет, а внизу живота разливается жар. Я цепляюсь за него. Мои пальцы сжимают его плечи, впиваются ногтями в кожу. Я не могу остановиться. Эти ощущения кружат голову и сводят с ума. Он кусает мои губы, и это больно, и это сладко, и я мычу ему в рот, не стесняясь, не думая, не помня, зачем я здесь и чего хочу. Воздуха не хватает. Я пытаюсь вдохнуть, а он не отпускает, забирает весь воздух себе, оставляет меня без кислорода, без мыслей, без воли. Я таю в его руках. Тело становится мягким, податливым, словно не моим. Ноги подкашиваются, и если бы он не держал меня, я бы сполз под воду и захлебнулся там, потому что не смог бы подняться. Он отрывается от губ, спускается к шее. Оставляет следы, и я чувствую, как кровь приливает к коже, как пульсирует там, где прошлись его зубы. Выгибаюсь, зарываюсь пальцами в его мокрые волосы, тяну, прижимаюсь к нему ещё ближе. Член требует разрядки, и я совершенно бесстыдно трусь о его мокрое бедро. С губ срывается то ли стон, то ли всхлип. Я не знаю. Мне всё равно. Мне слишком хорошо, чтобы соображать адекватно. — Давай, — шепчу, — давай, не останавливайся… Потому что если он остановится — я умру в этой воде от того, что он перестанет меня касаться. Потому что от каждого прикосновения я горю с головы до пят, и мне нравится гореть для него. Он спускается ниже к ключицам, а затем ещё ниже. Берёт сосок в рот, и меня выгибает дугой. Я громко кричу, на весь ручей, на все скалы. Мой голос разносится эхом, ударяется о камни, возвращается обратно, и мне плевать, если кто услышит. Его горячий, влажный язык на моём соске давит, лижет, кружит по ореолу. Зубы прикусывают его, и боль смешивается с удовольствием, и я не понимаю уже ничего. Только внизу живота уплотняется тугой, пульсирующий узел. Член трётся о его живот, мокрый, скользкий, и каждое движение отдаётся искрами под кожей. Я царапаю его спину, вцепляюсь так, что, наверное, оставляю следы. Плевать. Он заслужил. Его руки скользят по моей спине, спускаются к ягодицам, сжимают и раздвигают их. Палец касается нежной кожи, и я замираю, чувствуя холодный, липкий, отрезвляющий страх. Всё тело напрягается. Я чувствую его палец там, у входа, и это так… так странно. Я не знаю, что должно быть, но мне кажется, я не готов. Должен, но не готов. Он шепчет что-то успокаивающее, и я что-то отвечаю, но всё равно сжимаюсь. Моё тело не слушается. Анус пульсирует, напрягается и не пускает. Я пытаюсь расслабиться, уговариваю себя: «Это же ради братьев, ради братьев, ты должен, ты хочешь», но ничего не помогает. Тело живёт своей жизнью. Он останавливается, убирает руки и отходит от меня на шаг. Плещет холодной водой в лицо. Я непонимающе смотрю на него. Губы горят, шея горит, грудь горит. Всё тело — сплошной огонь. Я хочу, чтобы он вернулся. Чтобы продолжил. Чтобы… А он смотрит на меня, и я вижу, как он борется с собой. Как снова желваки на лице ходят под кожей, как пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются, как он делает вдох, глубокий, шумный, и медленно выдыхает. — Ты чего? — голос срывается, дрожит. Я ненавижу эту дрожь. Ненавижу, что он видит, как я трясусь. — Почему остановился? Он молчит и смотрит. В его глазах что-то такое, отчего мне хочется провалиться сквозь землю. — Иди сюда, — я шагаю к нему. Ноги дрожат, скользят по дну, подкашиваются, но я иду. Руки сами тянутся, скользят по его груди, по шрамам, по животу. Я чувствую, как бьётся его сердце — часто и сильно. Пальцы нащупывают край штанов, мокрых, прилипших. Дёргаю. — Давай, продолжай. Я разрешаю, я потерплю, но взамен того, что ты со мной сделаешь, ты спасёшь моих братьев из плена команчей и отправишь домой. А я… — тараторю, потому что ужасно стыдно, но я не вижу другого выхода, — могу отдать тебе своё тело. Ты же хочешь этого? Я знаю, что хочешь. Тишина. Вода журчит, птицы поют где-то в скалах, ветер шуршит травой. А мы стоим друг напротив друга, и между нами мои слова, как нож. Я чувствую, как они разрезают воздух и врезаются в него. — Откуда ты… А дальше мы ругаемся, он говорит мне такие обидные вещи, что мне хочется заплакать и ударить его. Бить, пока он не начнёт просить прощения. Ненавижу его, ненавижу! Он уходит на берег, одевается и уезжает, оставив меня голого, возбуждённого и злого. Слёзы текут по лицу, смешиваются с водой, и я не вытираю их. Ничего не вышло. Ничего. Я ударил ладонью по воде. Брызги полетели во все стороны. Бил ещё и ещё, пока руки не заболели. Пока не выдохся и не рухнул на колени, а вода не сомкнулась над моей головой. Я сидел под водой, смотрел на мутное дно, на камни, на ряску. В ушах — тишина. В груди — пустота. Хотелось не выныривать. Хотелось остаться здесь, под водой, где не нужно ничего решать, где не нужно торговаться, где не нужно чувствовать. Я вынырнул, глотнул воздуха и закашлялся. — Идиот, — прошептал я, не зная, кого имею в виду, его или себя. — Идиот, идиот, идиот… На ранчо я вернулся, когда уже темнело. Хоуп принёс мне свою чистую и сухую одежду. Сказал, что мою постирал. Я оделся молча, не хотел разговаривать даже с ним. Всю дорогу молчал и думал, что мой план провалился. Он не клюнул. Не купился. А значит, надо что-то другое. Что-то ещё. Я не знал что, но знал, что не сдамся и братьев не брошу. На ранчо было тихо. Ринго сидел на крыльце и курил. Когда я проходил мимо, даже не поднял головы. Я прошёл в дом, лёг на свою кучу одеял, сжался в комок, закрыл глаза, но спать не мог. Прислушивался к его шагам и дыханию и вспоминал. Вспоминал о том, как его пальцы скользили по моей спине, как его губы кусали мою шею. Как его язык… Я почувствовал, как опять возбуждаюсь от этих воспоминаний. Я перевернулся на живот, зарылся лицом в одеяло и стиснул зубы. Не думать. Не вспоминать. Не хотеть. Не получалось. Утром меня разбудил Хоуп, тряс за плечо и, как всегда, улыбался. — Вставай, Кролик. Ринго ждёт. Я сел. Спросонья ничего не понимал. На улице только-только занимался рассвет. Холодно, туман стелется по земле, роса блестит на траве. — Чего ему надо в такую рань? — спрашиваю, зевая и протирая глаза кулаками. — Сказал, что вы куда-то уезжаете. Так что поторопись. — Куда? — Не сказал. Я вышел на крыльцо. Ринго уже сидел на Смерче. — Залезай, — коротко кивнул он себе за спину. Я посмотрел на него. На его спокойное, абсолютно непроницаемое лицо, на руки, сжимающие поводья, которые вчера… «Чёрт! Прочь, мысли!» — На одного коня? Мы что, вдвоём поедем? — Садись, сказал. Я хотел огрызнуться. Сказать, что не собираюсь к нему прижиматься, что лучше пешком пойду, что… Но он смотрел так, что все слова застряли в горле. Я подошёл. Смерч фыркнул и покосился на меня. Я встал на стремя, а Ринго протянул руку и легко затащил наверх. Я плюхнулся позади него, чуть не слетел, так что пришлось схватиться за его поясницу. — Держись крепче, — сказал он и дёрнул поводья. Смерч рванул с места так, что я едва не свалился. Я прижался грудью к его спине. Он был горячим даже сквозь рубаху. И этот запах, от которого моё сознание расплавлялось до тяжести в паху. Я зажмурился, уткнулся носом ему между лопаток и вдруг понял, что не хочу отстраняться. Что мне… хорошо. Что я чувствую себя в безопасности. Я ненавидел себя за это. Мы ехали молча всю дорогу. Я пытался спросить, куда мы едем, зачем и что он задумал. Но он молчал. Только раздражённо хмыкал иногда, когда я особенно настойчиво лез с вопросами. — Ты меня продать решил? — спросил я, когда мы въехали в какой-то маленький, пыльный, с десятком домов, салуном, лавкой и церковью городок. Солнце уже клонилось к закату, тени становились длинными, и где-то лаяла собака. — Нет, — коротко ответил он. — Тогда что? Что ты задумал? Куда мы приехали? — мне было очень страшно, хотя я и старался этого не показывать. Он же не сможет? Не сможет… — Увидишь. — Он спешился. Протянул руку и помог мне слезть. Рука задержалась на моей талии на секунду дольше, чем нужно. Я вздрогнул от этого прикосновения. Он убрал руку и усмехнулся. Мне кажется, он видит всё, что происходит с моим сознанием рядом с ним, насквозь. — Пошли. — он схватил меня за ладонь, дёрнул и повёл за собой. Мы зашли в местную таверну и заказали еду. Ели тоже молча. Я ковырял мясо вилкой и смотрел на него исподлобья. Он спокойно жевал, пил виски и смотрел в окно. Бесил. Я чувствовал, как злость вновь поднимается из живота и сжимает горло. — Зачем мы здесь, Ринго? — не выдержал я. — Потерпи, Кролик, и узнаешь, — ухмыльнулся он в ответ. Я сорвался на визг. Каждый раз, когда я злюсь или нервничаю, мой голос становится таким, что даже заядлые истерички позавидуют. — Что ты задумал, ааа? Продать? Отдать? Обменять? Отвечай мне! Слышишь? — Любой расклад тебе не понравится, Кролик. Так что не важно. Ешь, — он отрезал кусок своего стейка и запихнул мне в рот, прежде чем я успел сказать что-то ещё. После ужина он потащил меня в церковь, так же бесцеремонно за руку, крепко сжимая мою ладонь в своей. Когда я увидел крест над крышей, внутри всё похолодело. Что, чёрт возьми, задумал этот бандит? — З…з… зачем мы здесь? — голос снова срывался в истерику. Он не ответил. Толкнул дверь. Внутри — пусто. Свечи не горели. Священника нет. Только алтарь, распятие, скамьи и полная тишина. — Падре! — крикнул Ринго. Его голос эхом отскочил от деревянных стен. — Падре, выходи, чёртов ублюдок! Но ему никто не ответил. — Чёрт, — выругался он. Мы вернулись на улицу. Ринго увидел какую-то старуху, спросил про святого отца. Священник нашёлся в местном борделе, в окружении двух шлюх и пьяный в стельку. Я стоял на улице, смотрел, как Ринго заходит туда, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Я ведь мог сейчас сбежать. Спрятаться где-то. Но я стоял и ждал, как вкопанный. «Неужели он… Нет, такого не может быть…» Он выволок падре за шкирку оттуда. Святой отец возмущался, отбрыкивался и матерился совсем не как священник. От него разило дешёвым виски и отвратительными женскими духами. Ринго приставил к его голове кольт, и падре мгновенно протрезвел. — В церковь пошли, — сказал он спокойно. — Пора служить Господу, падре. Через несколько минут я стоял перед алтарём и не верил своим глазам. Пьяный, сонный, с красными глазами и следами помады на щеке священник листал какую-то книгу и бормотал что-то на латыни. Ринго стоял рядом и крепко держал меня за руку. Сжимал так, что пальцы хрустели. — Ты с ума сошёл, — прошипел я, пытаясь вырваться. — Ты совсем спятил? Я не собираюсь… — Обвенчаемся, Кролик, — сказал он буднично, будто речь шла о покупке лошади, а не о моей жизни. — Нет! — я дёрнулся, попытался ударить его свободной рукой. Он перехватил и вторую и сжал так, что невозможно было вырваться. — Нет, ты не… Отпусти! Я не хочу! Я не… — Есть возражения? — спросил Ринго у падре, игнорируя меня, который искоса поглядывал на это безобразие, отрываясь от своего занятия. Тот посмотрел на дуло кольта, которое смотрело ему прямо в лоб. Сглотнул и выдавил: — Н-н-нет… сын мой. Я плевался, ругался, называл его такими словами, что падре крестился каждую минуту. Я говорил, что это незаконно, что это насилие, что я всё расскажу отцу, что он пожалеет, что я задушу его, когда он уснёт, что оторву ему его член… Этот бандит слушал мой визг, кивал, улыбался этой своей кривой улыбкой и не отпускал. Падре завершил церемонию минут за пять, вещая что-то о богатстве и бедности, и о любви на всю жизнь. Его тоже ненавижу. И Бога ненавижу, раз позволил этому сумасшествию происходить. Дрожащими руками священник подписал бумагу, поставил печать и протянул Ринго. — Всё, — сказал. — Теперь по Божьему закону вы… мужья. Я, наконец, вырвал руку и отступил на шаг. Смотрел на Ринго, на бумагу в его руках, на эту чёртову церковь, на пьяного падре и ничего не понимал. На губах зрели слова, которые не хотели складываться в мысли. — Зачем? — спросил, наконец. — Зачем ты это сделал? Он спрятал бумагу за пазуху и подошёл ко мне. Взял за подбородок, поднял голову, посмотрел в глаза. В его взгляде было что-то тяжёлое и совсем не бандитское. — Колечко потом куплю, мой маленький муж, — сказал и поцеловал. Я не ответил, но и не оттолкнул. Стоял, как громом поражённый, чувствуя его дыхание на своём лице, его пальцы на своём подбородке. На обратном пути мы остановились на ночлег в прерии. Развели костёр. Я сидел, смотрел на огонь и молчал, пытаясь понять. Зачем? Какой в этом смысл? Что ему даст этот дурацкий, никчёмный, вынужденный брак? Ринго сидел напротив, крутил в руках папиросу и тоже молчал. — Зачем? — попытался я снова. Он поднял голову. Посмотрел на меня. В глазах — холод, а на губах усмешка. — Хочешь знать, Кролик? — Хочу, — гордо вздёрнул я подбородок. Он закурил, выдохнул дым в небо и посмотрел на звёзды. — Теперь я могу просить у твоего отца не выкуп, а приданое, — сказал. — А это в разы больше десяти тысяч долларов. Ты же в курсе, что омегам по закону можно вступать в брак только раз в жизни и навсегда, в отличие от простых людей. И муж должен быть почитаем семьёй омеги беспрекословно. Это спасёт мою банду, если вдруг твой папаша решит нас всех перестрелять. Закон есть закон, Кролик. Я смотрел на него и не верил своим ушам. Было обидно. Ненавижу его! Ненавижу! — Ты… взял меня в мужья ради денег? Он снова усмехнулся. — А ты думал, ради твоих красивых глаз или из-за великой любви? Какой же ты наивный, мой маленький. Я вскочил с места. Взорвался. Всё, что копилось с того момента, как он вытащил меня из сарая, всё, что я прятал за злостью и ненавистью, вырвалось наружу. — Ты… ты… — И ещё, — он перебил, не повышая голоса. — Теперь ты можешь предлагать мне себя на законных основаниях, а не торговаться, как шлюха в салуне. Я пнул бревно, на котором до этого сидел, развернулся и отошёл в темноту. Зубы сводило от злости, в груди — ком обиды, который не давал дышать. — Ненавижу, — прошипел в темноту. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу… Голос сорвался на крик, и я зажал рот рукой, чтобы не заорать в голос. Стоял в темноте, дрожал, сжимал кулаки и чувствовал, как слёзы текут по щекам. Вернулись мы к утру следующего дня. Я даже не стал заходить в дом. Сразу прошёл в сарай и улёгся на старую солому. — Ты чего делаешь, Чонгук? — Хоуп стоял в дверях и хлопал глазами. — Буду здесь жить, — сказал я, не оборачиваясь. — С ума сошёл? Тут же холодно и мыши… — Мне нравятся мыши, — перебил я. — Они лучше, чем некоторые. Я поднялся и захлопнул дверь перед его носом. Прислонился к ней спиной. В груди по-прежнему жгло от его слов: «Ради денег», «Не ради твоих красивых глаз», «Предлагать себя на законных основаниях». Я сполз по двери на пол. Обхватил колени руками и ткнулся в них лицом. Ненавижу, ненавижу, ненавижу! В доме слышал их голоса. Ринго что-то говорил. Хоуп ему отвечал. Мин, Джун и снова Ринго. Я не слушал. Не хотел слушать. Вернулся на солому, свернулся клубком, закрыл глаза. Ненавижу! Я не знаю, сколько так пролежал. Может, час, может, два? Злость потихоньку остывала, уступая место голоду. Я по-человечески не ел со вчерашнего вечера, только в той таверне. Я вышел из сарая. Хотел уже открыть дверь в дом, попросить у Хоупа что-нибудь перекусить. Но услышал голос Ринго. — Я не мог поступить иначе, — говорил он. — Это единственный способ защитить не только нас, но и его. — Защитить от чего? — за ним холодный и настороженный голос Мина. — От всего, — ответил ему тот. — Наследство Вальехо — это земли. В том числе те, что команчи считают своими. Мы можем обменять их на его братьев. Потом голос Джуна: — А Кортес? Он же не отступится. Ты знаешь его лучше, чем кто-либо. — Кортес не посмеет прикоснуться к замужнему омеге, — неуверенно произнёс Ринго. — Даже он. У него нет ничего святого, но закон… семейный кодекс он уважает. Я не помню, чтобы у него были замужние омеги. Да и в таком случае ему слишком дорого обойдётся скандал с семьёй Вальехо. Одно дело похитить незамужнего омегу и принудить его к связи путём временного брака, в таком случае родственники ничего не смогут сделать, и совсем другой вопрос — омегу, который уже кому-то принадлежит. Это скандал и потеря партнёров даже для него. Теперь понимаете, почему я это сделал. Я стоял у двери, прижавшись лбом к доскам, и не дышал. Сердце колотилось, а пальцы вцепились в рубаху на груди. — Ты же его не бросишь? — спросил Хоуп. — Не брошу, — голос Ринго резко стал другим. В нём появилось что-то, чего я никогда раньше не слышал. Боль? Страх? — Я не хочу… Я не могу… Похоронить ещё одного. Не могу позволить произойти чему-то подобному с тем, кто мне уже… уже… — он запнулся, — кто мне небезразличен. Я не хочу для Кролика той же участи, что и для Джейми. Я опешил, отступил от двери, зажав рот, чтобы не выдать себя. Он сказал «небезразличен». Джейми?! Я не знал, кто это. Не знал, что с ним случилось. Но голос Ринго, когда он произносил это имя… Я никогда не слышал такого голоса у этого бандита. В нём была такая глубокая, такая старая боль, что, казалось, она пропитала каждое его слово и каждый вздох. В груди шевелилось что-то липкое, гадкое, постыдное. Ревность. К мёртвому. К тому, кого я не знал. К тому, чьё имя Ринго произносил так, будто это имя вырезало кусок его души и оставило дыру, которая не заросла до сих пор. Я зажмурился и сжал кулаки. Впился ногтями в ладони, чтобы боль перекрыла эту дурацкую, никчёмную, постыдную ревность. Я вернулся в сарай. Спать совсем не хотелось. Есть теперь тоже. Я лежал, смотрел в темноту и думал. О братьях. И о том, что их теперь, наверное, спасут. О том, что Ринго всё-таки согласился. Не за секс, не за торг, а по-своему. И о том, что теперь я его муж. И эта мысль не укладывалась в моей голове. Я, Чонгук Вальехо, младший сын одного из самых богатых людей Запада, теперь муж бандита. Беглого преступника. Я перевернулся на спину и открыл глаза. Смотрел в потолок, где в щели пробивался лунный свет. «Небезразличен» — это признание всё крутилось и крутилось в моей голове, пока я не уснул. И мне снился этот Джейми. Лицо его было размыто, но я слышал его тихий обречённый шёпот. — Не отнимай его у меня, Чонгук! Его душа принадлежит только мне. Я проснулся в холодном поту. А затем почувствовал на своей талии тяжесть чужой руки, дыхание возле уха и тот запах, который сводил меня с ума и успокаивал одновременно. Ринго. Как и когда он пришёл, я, конечно же, не помню. А главное, зачем? Я не стал его будить. Я просто лежал и дышал им, согреваясь в тепле его тела. «Небезразличен». Утром я обязательно узнаю, что это значит по-настоящему, потому что он мне, кажется, тоже…