Часть 6

***

— Ну что, дожили, значит, до утра? — старый Хосок пододвинул к себе початую бутылку и снял с неё пробку зубами. Сплюнул её в сторону и разлил остатки виски по стаканам. Сначала себе, а затем трём ковбоям, которые сидели напротив, подавшись вперёд, как гончие, учуявшие зайца. За окном уже давно перевалило за полночь, лампы в салуне едва коптили, но никто не собирался расходиться. Хозяин за стойкой тоже внимательно слушал рассказ старика, уронив голову на сложенные руки. — В ту ночь, после того как Ринго вернулся с Кроликом из городка, — Хосок отпил дешёвого виски и, крякнув, поморщился, — никто из нас толком не спал. Кролик… Кролик и вовсе ушёл в сарай. Сказал, что мыши ему нравятся больше, чем некоторые, и заперся там. Старик усмехнулся, почесал седую щетину на подбородке. — Думал, мы не знаем, что он там ревёт в подушку и злится? Знали. И Ринго знал. Но никто не лез. Гордый был этот засранец. Ни за что бы не признался, что ему больно и обидно. Что он там, в сарае, один, и ему страшно. Не нас он боялся, нет. Себя боялся и своих чувств. Я, хоть и сам молодой тогда был, но очевидное видел. Не слепой же. Он замолчал, посмотрел в окно на чёрное, усыпанное звёздами, небо. — А я сидел у очага, смотрел на Ринго, на Джуна, на Молчуна и чуял, что до добра всё это не доведёт. Огонь в очаге почти догорел. Только угли тлели, красные, как глаза разозлённого койота. Ринго сидел за столом, крутил в руках стакан с виски, не пил и смотрел в одну точку, туда, где из щели в стене торчал сухой пучок полыни, засунутый вместо пакли. Джун делал вид, что листает свою книжку, — видимо, переваривал всё, что до этого услышал от нашего главаря. Ну ещё бы, не каждый же день слышишь, что твой друг связывает себя узами брака, хоть и для того, чтобы не сдохнуть на виселице. Молчун, как всегда, точил нож. Вжик-вжик, вжик-вжик. От этого противного звука у меня начинало ныть в зубах, хотя сейчас он точил медленнее, чем обычно. Тоже думал, наверное. — Так, — Ринго всё же осушил свой стакан, грохнув им об стол. — Слушайте сюда. Джун закрыл книгу, а Мин отложил нож. — Завтра утром мы с Кроликом едем к его папаше, — он говорил спокойно, буднично, будто речь шла о поездке за припасами в город, а не о том, чтобы сунуться в логово врага с брачным свидетельством в кармане. — Наследство само себя не получит. Джун хмыкнул и поправил очки, которые всё норовили сползти на нос. — И ты думаешь, старый Вальехо просто так это проглотит? Он тебя, Тэ, лично повесить обещал. Не думаешь, что ему будет плевать на это? — Проглотит, — Ринго усмехнулся, но усмешка вышла кривая и совсем безрадостная. — Омеги в брак вступают раз в жизни и навсегда. Закон есть закон, даже для таких, как он. А приданое за сына он отвалит такое, какое я попрошу, лишь бы не позориться перед всей округой. И вообще, ты же знаешь, что убеждать я умею, даже если для этого понадобится много времени. Я терпеливый. — А братья? — Джун встал. Я видел, как у него дрожали руки, которые он спрятал за спину, но я заметил. — Что с ними? Команчи не будут вечно их держать, пока ты там с их папашей воюешь. Ещё пару дней, и они примут их в племя, отдав в мужья своим лучшим воинам, и тогда нам не забрать их без стрельбы. Думаю, что Токечи именно это задумал, чтобы отомстить Вальехо. Ринго посмотрел на него тяжело, исподлобья. — Чёрт! Об этом я не подумал. И что ты предлагаешь? Нам сейчас пойти войной на Токечи? У нас четыре ствола. У него — полсотни воинов. Я не хочу хоронить лучшего друга из-за того, что он влюбился в омегу, которого видел раз в жизни. Джун побелел. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. — Я… откуда ты… — начал, запнулся, сглотнул. — Оттуда, — хмыкнул Ринго. — Раньше такого рвения спасать кого-то из омег я за тобой не замечал. Вопрос только: кто из них — младший или старший? Джун опустил глаза в грязный пол, а я удивился такой проницательности нашего главаря. Хотя с Растяпой ещё с его возвращения от команчей всё понятно было. Я видел, как он иногда в книгу час пялится, а страницы не перелистывает, и это вечное задумчивое выражение на лице, как у влюблённого дурачка. — Старший, — буркнул он. Смысл отпираться. Да и Джун не из тех, кто отпирается. — Не надо воевать. Я поеду один и попробую уговорить вождя отдать их мне. Не знаю пока, каким образом, но хотя бы попытаюсь. — Один? Ты сбрендил, Джун, — отрезал Ринго. — Я не разрешаю. В каких бы отличных отношениях ты ни был с Токечи, он всё ещё индеец. Давай я тебя сам пристрелю, раз так смерти ищешь. — Ну так давай, — огрызнулся Джун. Никогда не видел, чтобы он с нашим главарём в таком тоне разговаривал. — Ты мне не хозяин, Тэ, чтобы я у тебя разрешения спрашивал. Они сверлили друг друга взглядом, так что мне стало не по себе. Повисла такая тишина, что слышно было, как мыши скребутся под полом, а за стеной надрывается сверчок. И тут в эти гляделки вмешался Мин. — Остыньте оба. Я поеду с ним и помогу с уговорами. — Он взял нож, который до этого точил, провёл большим пальцем по лезвию, проверив, острое ли, а потом сунул в ножны на поясе. Я аж головой дёрнул. Ринго обернулся. Джун уставился на Молчуна так, будто тот только что заговорил на хинди. — Мне скучно, — пояснил он, глядя на наши недоумевающие рожи. — Мы уже вторую неделю возимся с этим психованным Кроликом. Нормального дела не было. Если Растяпа хочет развлечься с команчами, то я не против. И потом, — добавил он, чуть тише, — я знаю, как вытащить братьев Вальехо, обойдясь малой кровью. Ринго прищурился, с любопытством уставившись на Мина. Я знал этот взгляд. Так он смотрит, когда ищет подвох. Те, кто задумал что-то, о чём не хотят говорить в открытую, не выдерживают и начинают нервничать. Мин выдержал. Он вообще всегда выдерживал. — Говори, — сказал наконец он. Мин подался вперёд, взял бутылку, плеснул себе виски, одним глотком выпил, вытер губы. — Не знаю, в курсе вы или нет, но у команчей есть традиция, — сказал он негромко. — Если воину нравится омега, независимо от пола, и он хочет связать с ним свою жизнь, то он может вызвать на бой любого, кто захочет оспорить. Победитель забирает того, за кого дерётся. Я могу предложить ему бой на ножах или на кулаках, плевать вообще, и выиграть. Токечи чтит обычаи предков и, насколько мне известно, очень любит подобные зрелища. Так что если ему предложить такой бой за братьев Вальехо, он не откажется. Не в его правилах. А сверху накинуть мысль о том, что мы можем вернуть его земли. — Ты уверен, что этот хитрый лис не откажется? — я слышал в голосе Ринго сомнение. — Уверен, — Мин усмехнулся одними уголками губ. — Я бывал у команчей и видел такие бои. Это не просто драка — это ритуал. Отказаться — значит потерять лицо перед племенем. Вождю такое не пристало. — А если он выставит своего лучшего воина? — спросил я. — Самого сильного? Мин посмотрел на меня, достал один из своих ножей из ножен, покрутил в пальцах и метнул в стену над моей головой, срезав прядь волос. Псих конченый. — Тогда мне будет не скучно, малой. Ринго долго молчал. Потом кивнул несколько раз, будто сам себя уговаривал. — Ладно. Может, и правда сработает, — сказал он, усмехнувшись. — Лишняя подстраховка в виде ещё двух его сыночков перед старым Вальехо нам не помешает. Не дам ему и шанса отказаться от сделки со мной. Джун кивнул. Мин кивнул. Всё было решено. А во мне, не переставая, росло чувство тревоги за нашу банду. У нас и с одним-то омегой забот полон рот, а теперь их станет трое. Плохо это всё закончится, ой как плохо. Ночью я не спал. Сна вообще ни в одном глазу. Я лежал и смотрел, как Ринго сидит у очага один. Джун и Мин уже улеглись, ведь завтра рано вставать, и путь до команчей совсем не близкий. Главарь сидел и пялился через открытое окно на дверь сарая. Я знал, о чём он думает. Не о планах, не о деньгах, не о Вальехо, а о Кролике. О том, как тот лежит там, на соломе, один, в холоде. А через несколько минут он встал и вышел за дверь. Я подождал, пока его шаги затихнут. Потом осторожно, босиком, чтобы половицы не скрипели, поднялся и пошёл следом. Знал, что не надо. Знал, что это не моё дело. Знал, что если Ринго узнает — убьёт, но я всё равно пошёл. Чёрный, покосившийся, с дырявой крышей сарай стоял в двадцати шагах от дома. Я обошёл его сзади, пригнулся, нашёл щель между прогнившими досками и приник глазом. Внутри было темно, но луна светила достаточно ярко, чтобы видеть происходящее. Чонгук спал, свернувшись калачиком на соломе под старым одеялом. Лицо бледное, под глазами — тени, брови даже во сне сдвинуты, словно ему снится что-то пугающее. Ринго стоял над ним и смотрел. Смотрел на этого спящего наглого Кролика так, будто тот был самым дорогим, что у него есть в этой жизни. Мне казалось, что он даже боится дышать рядом с ним. Потом он осторожно лёг рядом, прижался к нему, обнял, притянул к себе, укрыл своим телом. Чонгук не проснулся. Только вздохнул во сне как-то совсем по-детски и сам придвинулся ближе. Прижался спиной к груди Ринго, расслабился и перестал сжиматься в комок. Я отошёл от щели. Постоял с минуту, глядя на жёлтую, низкую, с размытыми краями, похожую на головку сыра луну, которую мыши надкусили, а затем вернулся в дом. Лёг на своё место, накрылся одеялом и всё же уснул. Утром я проснулся от того, что кто-то тряс меня за плечо. — Хоуп, вставай. Мы уезжаем. Я сел. За окном только-только светало. Небо на востоке было уже бледно-розовое, а на западе ещё тёмно-синее, с непогасшими звёздами. Джун стоял надо мной, уже одетый. Мин ждал у двери, перекинув через плечо ташку с припасами. — Держите, — я поднялся, сунул Джуну флягу с водой и мешочек с вяленым мясом, приготовленный ещё накануне. — Хоть пожрёте по дороге. Джун кивнул, убрал припасы в сумку. Потом посмотрел на меня и вдруг обнял. Крепко, по-братски, хлопнул по спине. — Береги себя, малой, и за Тэ с Кроликом присматривай, чтобы они не поубивали друг друга, а то вдруг мы не вернёмся. Всяко бывает, да ты и сам знаешь. Я кивнул. Не хотел о плохом думать, но дурацкие мысли всё равно в голову лезли. Я с индейцами редко сталкивался и боялся их до усрачки. Слышал о них всякое и поэтому прекрасно понимал опасения Растяпы. Я проводил их до крыльца, посмотрел, как они становятся всё меньше, сливаются с утренним туманом и исчезают за первыми скалами, а затем пошёл к сараю. Дверь была приоткрыта, и я заглянул внутрь. Они всё ещё спали. Чонгук лежал, уткнувшись носом в грудь Ринго, а тёмные, как смоль, волосы разметались по плечам и по руке нашего главаря. Тот обнимал его обеими руками, а его подбородок покоился на макушке Кролика. Оба такие спокойные, без своей привычной злости и напряжения. Просто два человека, которые нашли друг друга в темноте и согревали друг друга теплом своих тел. Я постоял, посмотрел, а потом тихо прикрыл дверь и вернулся в дом. Сел на крыльцо, достал табак, свернул папиросу, закурил, выдыхая дым в розовеющее небо. Где-то далеко, за скалами, всё ещё слышался топот копыт. Джун и Мин скакали к команчам спасать тех, кого даже не знали. А здесь, в сарае, спали двое, ради которых всё это затевалось. Старый Хосок затушил папиросу о край кружки, прямо в щербатую глину, и поднял глаза на ковбоев. Те сидели, не дыша. Рыжий даже забыл, что держал в руке стакан с виски, так и не донеся его до рта. — Ну что, ребятки, — сказал он. — Засиделись мы сегодня, да? Солнце уже вон как высоко. Он кивнул на окно, где утро уже было в самом разгаре. По улице тащилась скрипучая телега, кто-то ругался, слышался лай собак и смех ребятни. — Вы, наверное, думаете, — продолжил старик, потирая внезапно занывшее колено, — что я сейчас встану, надену шляпу и скажу: «Продолжение завтра». Как в прошлые разы. Ковбои молчали. Рыжий кивнул — осторожно, будто боялся спугнуть. — А я вот не знаю, — Хосок усмехнулся, почесав затылок. — Не знаю, стоит ли продолжать дальше. Потому что дальше будет самое интересное и самое страшное. И как бы я ни любил трепаться, даже мне вспоминать об этом жутко. Так что не стану я вам об этом рассказывать, но… — Вы не можете так с нами поступить, — перебил его тот, что с тёмными усами. — Мы должны узнать, что случилось дальше. — А ну не перебивай, дурачина, — влепил ему лёгкую затрещину старик. — Я сказал, что я не стану. Но есть кое-кто, кто станет. У кого нервишки покрепче моих будут. Да и трепаться он не меньше моего любит. Он замолчал, повертел в пальцах пустой стакан, поставил на стол. — Так что, если хотите знать, что было дальше… то приходите завтра к тому же часу. И принесите нормальное виски, а не ту бурду, которую тут наливают. Мой друг терпеть не может дерьмовую выпивку. Рыжий открыл рот, хотел что-то сказать, но Хосок поднял руку. — И не спрашивайте, кто это. Завтра… Дождитесь завтра, — он оглядел салун, посмотрел на бармена, который уже дремал за стойкой, на пустые столы, на мух, что вились над пролитым пивом. — А пока пусть это останется маленькой тайной. Без тайн, ребятки, и жить неинтересно. Он поднялся из-за стола, надел шляпу, низко надвинул на лоб, усмехнулся по-хулигански и вышел в утро. Ветер рванул полы его кожаного плаща, где-то за углом залаяла собака, а койоты наконец замолчали, будто тоже затаились в ожидании продолжения. Дверь закрылась. Трое ковбоев сидели, смотрели на пустой стакан старика, молчали, и каждый думал о своём. Рыжий — о том, успеет ли он прийти пораньше, чтобы занять тот же стол. Усатый — о том, где взять нормального виски в этой дыре. Самый молодой, тот, что с веснушками, — о том, кто же этот загадочный рассказчик, о котором говорил старик. А солнце поднималось всё выше, обещая ещё один жаркий, душный день в прерии. *** Чимин сидел у входа в типи и перебирал бисер. Его пальцы двигались быстро и профессионально. Ласточка сидела рядом, положив подбородок на колени, и смотрела. Джин возился у очага в трёх шагах. Мешал что-то в глиняном горшке деревянной ложкой, пробовал на вкус, морщился, бубнил себе под нос, что маловато соли. Женщины команчей научили его готовить их национальную похлёбку, но соль здесь была на вес золота, и Джин вечно её жалел. Внезапно их идиллию разрушил топот копыт. Собаки залаяли первыми, подняв такой визг, будто в деревню въехал сам дьявол. Одна, вторая, потом все сразу. Ласточка вскочила, вцепилась Чимину в рукав. Из-за скал поднималась пыль. Омега встал, и бисер посыпался с колен на землю — красный, синий, жёлтый. Он даже не заметил, тревожно вглядываясь в дорожную пыль. — Кто-то едет, — сказал он, заволновавшись. Джин отложил ложку, вытер руки о кусок тряпки, подошёл к брату и встал рядом. Из пыли выехали двое. Первого Джин узнал сразу. Тот самый торговец, который обещал помочь. Обещал и пропал на неделю. Омега уже начал думать, что они его больше не увидят. Джун слез с коня, огляделся, поправил очки, которые сползли на нос, но они уже через минуту сползли снова. Второй остался в седле. Чимин поднял голову, посмотрел на него и нервно сглотнул. Альфа. Невысокий и худой, настолько, что сквозь рубаху проступали ключицы и рёбра. Лицо бледное, словно вырезанное из куска мрамора, — острые скулы, чётко очерченные сжатые губы, тёмно-зелёные холодные глаза, как у кошки. Чимин никогда не видел такого оттенка радужки. Волосы под шляпой тёмные, слегка вьющиеся, падающие на лоб. В руках — поводья, на поясе — несколько ножей в потёртых кожаных ножнах. Он не смотрел по сторонам. Не улыбался, не хмурился. Пока Джун разговаривал с одним из команчей, он даже не повернул головы. Дерзко, пугающе красивый. Про таких альф омега читал в книжках. Типичный антагонист, которого стоит бояться. — Мамочки, — сказал Чимин вслух, даже не осознавая, что его слышат все. — Какой угрюмый. — Что? — Джин не понял. — Посмотри на второго, брат. Он точно бандит. — Чимин, — старший омега шикнул на него, видя, как этот альфа медленно скосил на них недобрый взгляд. Чимин заткнулся, но не отвёл взгляда от незнакомца, который сейчас с пренебрежением рассматривал его в ответ. Омега почувствовал, как по спине побежали мурашки, и совсем не от страха, а от зарождающегося внутри него вездесущего любопытства. Незнакомец отвернулся. Спрыгнул с коня, бросил поводья и пошёл к типи вождя следом за Джуном. Чимин ещё долго стоял и переваривал свои ощущения. Этот альфа притягивал его настолько сильно, что стало страшно. Чтобы хоть как-то отвлечься, он вернулся к плетению браслетов для малышни, вот только теперь пальцы его совершенно не слушались, а взгляд раз за разом возвращался к типи Такечи в ожидании, когда альфы его покинут. *** Огромное типи Токечи стояло в центре деревни на небольшом возвышении. Шкуры, которыми оно было обтянуто, были старые, вытертые, местами прожжённые, с тёмными пятнами, похожими на запёкшуюся кровь. Над входом висел череп пустынного волка с пустыми глазницами. Джун шагнул внутрь первым. Пришлось пригнуться, так как полог висел низко, и ткань задела его макушку, когда он проходил. Мин вошёл следом. Внутри было темно. Очаг в центре горел ярким пламенем, отбрасывая красные отсветы на стены. Пахло дымом и чем-то пряным. Где-то в глубине, за подвешенными шкурами, что-то зашуршало, возможно, змея, но вождь даже не повёл плечом. Он сидел на подушке из бизоньей шкуры. В зубах — длинная трубка из красного дерева. Он курил, пуская дым в дымоходное отверстие, и смотрел на гостей. Джун опустился на колени там, где кончались шкуры и начиналась утрамбованная мелким камнем земля, которая впивалась в кожу даже через ткань штанов, сцепил пальцы в замок и положил руки на колени в знак смирения и уважения. Молчун остался стоять, прислонившись плечом к деревянному столбу у входа, поглаживая рукоять ножа на бедре и показывая, что если беседа свернёт не в то русло, ему есть чем защититься. Токечи не торопился. Он выпустил дым и затянулся снова, глядя на белых людей в своём жилище. Сначала — изучающе — на Джуна, будто читал его лицо, как книгу. Потом перевёл взгляд на Мина. Задержался. Хмыкнул, вынул трубку и только затем заговорил: — Зачем пришли? — За омегами, — Джун почувствовал, как от собственного голоса вибрирует воздух в груди. Слова выходили с трудом. Горло пересохло, а язык прилипал к нёбу. — За братьями Вальехо. Хотим их в мужья по вашему закону. Токечи вновь затянулся, выпустил дым. — Ты, — сказал он, указывая мундштуком трубки на Мина. — Ты не похож на того, кому нужен муж. Мин хмыкнул и посмотрел на вождя с вызовом. — Ты ошибаешься, великий вождь, — сказал он. — Хороший омега никому не помешает. А тем более один из братьев Вальехо. Их папаша отстегнёт неплохое наследство: деньги, золото, земли. Земли нам на хрен не нужны, но зато, возможно, нужны тебе. Что скажешь? Ну или я прирежу тебя прямо тут. Мне особо терять нечего. Токечи усмехнулся, и от этой усмешки у Джуна по спине побежали мурашки. — А ты смелый, — сказал вождь. — Или глупый. — И то, и другое, — Молчун пожал плечами. — Какая разница? Джун бросил на него быстрый предупреждающий взгляд, но Мин его, как всегда, проигнорировал. Токечи затянулся снова. Дым пошёл гуще, заполнил типи, смешался с запахом трав и прелых шкур. — Ты знаешь наши обычаи, — сказал он. Не вопрос — утверждение. — Знаю, — Мин кивнул. — И кто будет драться? — вождь посмотрел на Джуна как на самого здорового. Тот обернулся. Мин отлепился от столба и медленно, как сытый кот, шагнул в свет очага. Тени побежали по его лицу, выхватили острые скулы, впалые щёки и острый решительный взгляд. — Я, — сказал он. Токечи не спеша оглядел его с головы до ног. Худой, бледный. Под рубахой — одни кости. Руки в карманах, плечи ссутулены. Ничего особенного. — Ты немощен для такого боя, — сказал вождь. — Это не помешает мне выиграть, — ответил Мин. — А если проиграешь? — Если проиграю, то омеги останутся у вас, а мы уедем. — Оружие или кулаки? — Без разницы, — хмыкнул Мин. Токечи долго молчал. Трубка потухла. Он выбил пепел о камень, лежащий рядом, и спрятал её за пояс. — Завтра на рассвете против моего лучшего воина, — сказал он. — На ножах. Джун выдохнул. Всё шло по плану. — Спасибо, великий вождь. Ты мудр так, как о тебе говорят, — поклонился он индейцу. — Не благодари, — Токечи уже направился к выходу, но на полпути остановился и обернулся. И в глазах вождя Джун увидел то, чего не ожидал: понимание. — Я старый, но не глупый. Я знаю, зачем ты пришёл, белый. Если вы победите, цени этого омегу больше собственной жизни. Ибо, если он подарит тебе свою любовь, считай, что сами боги подарили тебе свою благосклонность. И кстати, готовит он лучше, чем некоторые наши женщины. Токечи вышел, и полог типи глухо хлопнул за его спиной. Джун сидел на коленях, глядя в земляной пол. Где-то за шкурами снова зашуршала змея. Мин подошёл, встал рядом, положил руку на нож, готовясь, если она вылезет, отрубить ей голову. — Откуда он знает про…? — спросил Джун, глядя на друга. — Все знают, — Мин криво усмехнулся. — Ты слишком очевидный, брат. Пойдём. Джун поднялся. Колени затекли, ноги онемели. Он постоял, переминаясь с ноги на ногу, пока кровь не разбежалась по венам. Они вышли из типи. Солнце ярко ударило в глаза. Джун зажмурился, подождал, пока привыкнет. — Завтра, — сказал Мин. — Завтра, — повторил Джун. После разговора с Токечи Джун почувствовал, что ему нужно умыться. Пот от недавнего напряжения всё ещё тёк по лицу и спине. Он пошёл к ручью, который протекал за деревней, метрах в ста от крайних типи. Спустился к берегу, присел на корточки. Вода была холодная. Он зачерпнул её ладонями и плеснул в лицо. Потом ещё и ещё. Снял рубаху, ополоснул торс, ещё раз ополоснул лицо и вытер его снятой рубахой. А когда надевал её обратно, заметил её. Плетёную, из ивовых прутьев, полную мокрого белья корзину. Она стояла на плоском камне у самой воды, и из неё торчала белая, тонкая, с дорогой вышивкой на вороте рубаха. Альфа поднял голову, понимая, что он тут не один. И действительно, недалеко от него стоял босиком, закатав штаны до колен, тот самый омега, от которого его сердце и разум сходили с ума. Его вьющиеся влажные волосы прилипли к шее. Он полоскал в ручье какую-то тряпицу, отжимая, встряхивая и снова опуская в воду. Джун замер, не в силах сделать вдох. Он залип сначала на длинных пальцах, совершающих аккуратные движения, затем на спокойном, чуть уставшем лице с лёгкой складкой между бровями, а потом и на бледных ступнях на тёмных мокрых камнях. Джин поднял голову и улыбнулся, заметив, как этот альфа разглядывает его с открытым ртом. — Вы всегда так смотрите на людей? — спросил он. Растяпа хотел что-нибудь ответить, но язык не слушался. Он всё ещё стоял в незастёгнутой рубахе, мокрый, с каплями воды на лице, и чувствовал себя полным идиотом. — Я… — начал он и тут же запнулся. — Я умыться пришёл. — Вижу, — Джин опустил тряпицу в корзину, вытер руки о накидку. — Умылись? — Да. То есть нет. То есть… — Джун провёл ладонью по лицу, размазывая оставшуюся воду. — Я не думал, что кто-то здесь будет. — Я каждый день здесь стираю, — Джин наклонился, подхватил корзину. — Женщины научили. Говорят, у меня хорошо получается. Не люблю ходить в грязном. Он поставил корзину на камень, достал следующую рубаху — меньшего размера, с похожей вышивкой, явно принадлежащую его брату. Отжал. Вода побежала по его пальцам и закапала на землю. Джун не мог оторваться от созерцания этих аристократичных белоснежных пальцев. — Вы всегда так смотрите на руки? — спросил Джин, не поднимая головы от своего занятия. — Что? — Джун дёрнулся. — Нет. Я… извините. Джин усмехнулся. Отложил рубаху, взял штаны. — Вы странный, знаете об этом? — сказал он, а в голосе появились слегка заигрывающие нотки. — Знаю. — И неловкий. — Это тоже знаю. — И очки у вас вечно съезжают. Джун поправил очки. Те, как назло, снова сползли на самый кончик носа. Он чертыхнулся про себя, снял их, протёр о рубаху и надел обратно. — Так лучше? — спросил он. Джин поднял голову. Посмотрел на него своими тёмными карими глазами с мелкими морщинками в уголках, которые появлялись, когда он улыбался. — Нет, — сказал он. — Всё равно съезжают. Джун не нашёлся, что ответить. Он стоял мокрый и полуголый у воды, с очками на самом кончике носа, и чувствовал себя мальчишкой, которого поймали за подглядыванием. Омега закончил отжимать штаны, повесил их на куст. Потом повернулся к Джуну и упёр руки в бока. — Поможете? — спросил он. — Чем? — Джун наконец застегнул рубаху, хоть пальцы не слушались, и он всё время промахивался мимо петель. — Бельё отжать. Его много, а мои руки уже устали. Растяпа подошёл к корзине. Заглянул внутрь, где лежало буквально несколько вещей, и «много» это было слишком преувеличено. — А как? Покажете? — спросил он. — Честно говоря, я в этом не очень силён. — Ничего сложного. Берёте рубаху, складываете вот так, — показал омега, взяв рубаху из корзины и сложив вдвое. — И отжимаете. Но не сильно. Это китайский шёлк и может порваться. Альфа взял рубаху. Пальцы у него были грубые, в мозолях от поводьев и револьвера, и белая тонкая ткань казалась игрушечной в его руках. Он сложил, как показал Джин, сжал. Вода слишком сильно хлынула ручьями, и послышался лёгкий треск. — Тише, — Джин положил свою руку поверх его. — Слабее. Пальцы Джина были холодными от воды, с тонкой приятной кожей. Они лежали на руках альфы почти невесомо, но Джун чувствовал их каждой клеточкой своего сознания. — Так? — спросил он, чувствуя приятное возбуждение во всём теле. — Так, — Джин убрал руку. Джун аккуратно отжал рубаху, стараясь не переусердствовать, а затем повесил на куст рядом с остальными. — Вы такой молодец, — сказал Джин, улыбнувшись. Они работали молча. Джин подавал вещи, а альфа отжимал и развешивал. Их пальцы иногда встречались — то на мокрой ткани, то на краю корзины, то на ветке куста, и каждый раз оба замирали и дико смущались. — Вы всегда так помогаете омегам со стиркой? — спросил Джин, когда они повесили последнюю рубаху. — Первый раз, — честно ответил альфа. — А почему сейчас помогаете? — Потому что вы попросили, — честно ответил тот. Джин посмотрел на него и опять искренне улыбнулся, так что у Растяпы снова перехватило дыхание. — Вы правда странный, — сказал омега. — Я знаю. — И неловкий. — Это вы уже говорили. — И очки у вас всё равно съезжают. Джун поправил очки. Они снова сползли. Он снял их и сунул в карман. — Так лучше? — спросил он, щурясь. Джин рассмеялся. — Вы же без очков ничего не видите, — сказал Джин. — Наденьте обратно. — Ну почему же не вижу, — выдохнул альфа, сделав шаг вперёд и наклонившись ближе к лицу омеги. — Вас я очень хорошо вижу. И даже без своих очков вижу, что вы очень красивый, Джин Вальехо. Джин перестал смеяться, сглотнул и моментально залился краской по самые уши. — Лепёшку хотите? — спросил он, отводя взгляд. — С мёдом. Я сам испёк. — Хочу, — сказал Джун, выровнявшись и отступив, поняв, что поставил этого омегу в неловкое положение своими комплиментами и близостью. Омега порылся в мешке, лежащем недалеко в траве, достал свёрток из чистой тряпицы. Развернул. Лепёшка была ещё тёплая, с мёдом, чуть присыпанная какой-то ароматной травой. — Попробуйте, — разломив лепёшку, он протянул одну часть альфе. Джун взял и откусил. Мёд растаял на языке, смешиваясь с привкусом дыма и трав. — Вкусно, — сказал он, блаженно закатив глаза. — Я бы даже сказал, божественно. Это самая вкусная лепёшка, которую я пробовал в своей жизни. — Рад, что вам нравится, — смутился омега, откусывая небольшой кусочек от своей половины. Они стояли на берегу, жевали лепёшку и смотрели на ручей. Вода журчала, перекатывалась по камням. А в кустах заливался полевой жаворонок. — Пойдёмте, — наконец разрушил эту идиллию омега. — Мой брат Чимин уже, наверное, заждался или уболтал вашего друга до смерти. — Мин не очень разговорчивый, — улыбнулся Джун. — Ох, поверьте, Чимина это не остановит, — Джин взял корзину. — Вы не знаете моего брата. Он и мёртвого разговорит. — Тогда поспешим, — сказал Джун. — Потому что это может плохо закончиться для него. Молчун очень не любит, когда нарушают его личную тишину. И до скрежета зубов не любит омег. *** Чимин выследил странного молчаливого альфу у ближайших скал, когда тот внезапно отошёл от общего костра. Омеге до зуда в пальцах было любопытно, куда тот направился. Почему-то этот человек был для него воплощением слова «загадочность». А загадки парень любил до ужаса и особенно — их разгадывать. Он подождал, пока Мин скроется за крайним типи, и скользнул следом. Альфа шёл медленно, засунув руки в карманы, словно прогуливаясь. А затем остановился у большого валуна на краю деревни. Камень был серый, шершавый, в глубоких трещинах, с одной стороны и покрытый жёлтым мхом, похожий на запёкшуюся гниль с другой. Мин взобрался на него, сел, скрестив ноги, положил на колени один из своих ножей и прикрыл глаза, явно погрузившись в какие-то свои размышления или просто грелся на вечернем солнце. Чимин притаился за соседним камнем в двадцати шагах и смотрел на полностью безэмоциональное лицо. Он привык, что может прочесть окружающих его людей, как открытые книги: кто-то злой, кто-то добрый, кто-то усталый, кто-то весёлый. Их настроение можно было определить по лицу, по жестам, по тому, как они говорят или даже дышат. А этот… Этот альфа был для него слишком скрытым, как сундук с сокровищами, который зарыли в землю и забыли, где оставили карту. Чимин не выдержал долгого молчания. Больше всего в жизни он ненавидел молчать. Он вышел из-за камня, отряхнул штаны от пыли и пошёл к валуну. Обошёл его и остановился напротив альфы, загородив тому собой солнечный свет. Мин открыл глаза и в упор посмотрел на него, и в этот момент омега почувствовал, как воздух вокруг стал плотнее. Как будто этот почти безжизненный взгляд сжал его со всех сторон. На него смотрели как на камень, как на траву, как на пустое место. Чимин опустил взгляд на его руки, не выдержав этого взгляда. Длинные пальцы лежали на рукоятке ножа, и омега заметил, как Мин водит большим пальцем по лезвию. Туда-сюда. Туда-сюда. Будто ему нужно было чем-то занять руки. — У тебя пальцы красивые, — сказал Чимин, чтобы хоть как-то завести диалог. Мин не ответил. Отвёл взгляд и уставился в прерию. Солнце уже коснулось горизонта, небо над скалами стало багровым, будто налитым кровью. — А вы нас спасать приехали? — не сдавался Чимин в надежде разговорить этого альфу. И ему это удалось: в ответ он услышал безразличное: — Да. — Будете драться за нас? — Да. — У тебя есть омега? Он или она не будут против… Ведь… — Чимин замялся, зная, что после боя вождь должен будет связать их узами брака. И хотя для них, цивилизованных людей, это ничего не значило, и как только они покинут деревню, брак станет недействительным, но стать объектом чьей-то ревности не сильно хотелось. — Нет, — так же коротко ответил Мин. Чимин хотел спросить, почему он один, но не спросил. Что-то в лице Мина было такое, что наглухо закрывало все его эмоции. — А ты боишься завтрашнего боя? — ещё одна попытка диалога, и снова короткий ответ: — Нет. — Совсем? — Да. — А чего ты боишься? — вопрос, на который нельзя ответить коротко. Но альфа был крепок, как камень, на котором сидел. — Ничего, — полное фиаско. — Что значит «ничего»? — Чимин не отступал от задумки разговорить альфу. — Все люди чего-то да боятся. Вот я, например, боюсь змей, пауков, боюсь умереть, боюсь не найти брата и ещё кучу вещей. Мин не ответил. Отвернулся. Но Чимин заметил, как дёрнулся его кадык, словно он сглотнул, а пальцы на рукоятке ножа сжались. — Ты всегда так немногословен? — вздохнул омега, понимая, что с камнем разговаривать проще. — Да. Чимин смотрел на лицо альфы с седыми волосками на висках, которые совсем не шли к его молодому лицу, и не знал, что ещё сказать или спросить. Никогда в его жизни не было такого, что он не знает, о чём болтать. Они некоторое время сидели молча. Вернее, Мин сидел и смотрел вдаль, а Чимин стоял и смотрел на этого загадочного, но такого притягательного для его сознания человека. Закат догорел, небо стало тёмно-синим, почти чёрным. Звёзды высыпали одна за другой. — Мин? — снова нарушил тишину омега. Всё-таки долгое молчание для него — хуже любой каторги. — Что? — Ты завтра победишь? Я видел того, кто будет с тобой сражаться. Этот индеец просто огромный. — Да. — И вы отвезёте нас домой, к отцу? Мин снова промолчал, но в его взгляде на секунду мелькнула растерянность, которую он мгновенно прикрыл раздражением, впервые за весь вечер выдав целое предложение. — Ты ужасно навязчивый, Чимин Вальехо. — Я знаю, — Чимин улыбнулся. Это был прогресс. Оказывается, этот альфа всё же умеет отвечать не односложно. — Мне уже говорили. Это не новость. — И не умеешь держать язык за зубами. — А зачем? — Чимин развёл руками. — Язык — моё оружие. Отец так говорит. Мин слез с камня и, крутанув нож в пальцах, сунул его в ножны и направился вглубь скал. — Иди спать, болтливый омега, — сказал он, даже не обернувшись. — А ты? Ответа не последовало. Чимин послушно повернулся по направлению к деревне. Сделал несколько шагов, остановился, оглянулся через плечо, но альфа уже скрылся между камней. «Что с тобой не так, альфа?» — подумал он в тот момент. — «Кто тебя обидел, чтобы закрыться настолько?» Джин сидел у входа в типи, поджав колени к груди. — Где ты был? — спросил он. — С тем угрюмым альфой, — Чимин сел рядом. — И о чём же вы говорили? — Старший заинтересованно посмотрел на него. — Ни о чём, — вздохнул тот. — Из него слова клещами надо тащить. Но знаешь, я ведь упёртый и узнаю, чего бы мне это ни стоило, что с этим Мином не так. — Ты аккуратнее с ним, — вздохнул Джин. — Он мне не нравится. Он чужой и, кажется, очень зол на эту жизнь. — Все мы чужие, пока не познакомимся поближе. А злость иногда можно вылечить добротой и пониманием. Сам же так говорил. Помнишь? — Помню, малыш, но боюсь, что это совершенно не тот случай, — Джин притянул младшего в свои объятия. — Ну вот я и проверю, тот или нет, — Чимин прижался к брату, согреваясь в его руках и вспоминая суровое притягательное лицо. Завтра их спасут, и он обязательно его разговорит. Обязательно. *** Рассвет пришёл серый и холодный, хотя вчера вовсю жарило солнце. Приближался сезон дождей. Низкие облака цеплялись за вершины скал, как старая вата. Костёр, горевший в центре поселения всю ночь, догорел, и теперь только угли тлели, покрытые белым пеплом, да дым тянулся к небу тонкими нитями. Чимин не спал от предвкушения. Удивительно, но он переживал за этого странного молчаливого альфу. За свою судьбу и своего брата он, конечно, переживал тоже, но за Мина почему-то больше. Воин, выставленный Такечи на поединок, был огромным и запросто мог переломить любого одной рукой. Всю ночь он ворочался на шкурах, слушал, как шумит ветер на улице, и только под утро провалился в тяжёлую дремоту. Но не успел как следует разоспаться, как его разбудил боевой клич команчей. Кажется, испытание началось. Джин уже не спал. Он сидел на шкурах, подобрав колени к груди, и смотрел в одну точку. Нервничал. Не решался выйти, но, увидев, что младший проснулся, немного приободрился. Они вылезли из типи. Племя уже собралось на отведённой для боя небольшой поляне, где обычно индейцы тренировались в борьбе. Женщины и мужчины выстроились полукругом, дети притихли, вцепившись в материнские юбки. Чимин нашёл глазами Мина. Тот стоял один в стороне, у самого края круга. Руки в карманах, а на безэмоциональном лице ничего. Ни страха, ни волнения, ни даже обычной утренней хмурости, как бывает у невыспавшихся людей. Полный ноль. Напротив, в центре круга, уже ждал тот самый воин. Здоровый, как гора, и головы на две выше любого мужчины в племени. Грудь голая, разрисованная какими-то знаками красной и белой глиной, смысла которых Чимин не понимал. В каждой руке по ножу с длинными лезвиями, с чуть изогнутыми наконечниками. Чимин почувствовал, как Джин взял его за руку. Пальцы брата были холодными и влажными. Он боялся. Сильно боялся, хоть и старался не показывать вида при всех этих индейцах. — Всё будет хорошо, — сказал он, чтобы хоть как-то успокоить. Джин ничего не ответил, только сжал его руку сильнее. Через минуту к ним подошёл Джун. Встал рядом с Джином, и Чимин заметил, как его рука на секунду коснулась локтя брата и тут же отдёрнулась, будто обожглась. Лицо у альфы казалось спокойным, но омега увидел напряжённые пальцы, сжимающие книжку, и понял: он тоже боится, просто держит себя в руках. Токечи поднял руку. Племя замолчало. — Бой, — сказал он на ломаном испанском. — До трёх порезов. Победивший заберёт себе обоих омег в мужья. Проигравший будет опозорен и изгнан и больше никогда не сможет находиться в племени. Чимин почувствовал, как внутри всё сжалось. До трёх порезов. Не до смерти — до крови. Но кровь легко превращается в смерть, если нож скользнёт глубже. А ещё он не хотел становиться мужем этого громилы. Ни за что, лучше умереть. Он почувствовал, как от ужаса по спине течёт пот. Воин команчей шагнул в круг. Земля под его ногами вздрогнула от огромного веса, подняв небольшое облако пыли. Мин медленно, словно нехотя, вынул руки из карманов и тоже сделал шаг в круг, остановившись в трёх метрах от воина. Разница в росте была настолько смешной, что некоторые индейцы заулыбались. Воин возвышался над ним, как скала над равниной. Чимин смотрел на Мина и вдруг понял: он не боится. Не притворяется, а и правда не боится. Стоит, смотрит на воина, и в его глазах нет ни страха, ни злости, ни азарта — только полная уверенность в себе. Такая глубокая, будто он уже всё видел, всё прошёл и ничего нового этот бой ему не принесёт. Молчун скинул рубаху. Чимин не понял, зачем он это делает. Холодно же. Он смотрел на совсем не тощее, а жилистое тело, где под бледной кожей перекатывались длинные сухие мышцы, которых Чимин не замечал под одеждой, на узкие, но сбитые плечи с чёткими жгутами мышц. На руки с выпуклыми венами, которые вздувались даже в спокойном состоянии. А ещё всё его тело было в шрамах. Омега не смог бы их посчитать, даже если б захотел. Белые, бугристые, местами блестящие — они тянулись от ключиц до пояса. Короткие и длинные, прямые и кривые. На боках — рубленые, будто кто-то полосовал ножом в спешке. На груди — тонкие, аккуратные, похожие на нитки. На животе — спутанный клубок, где крупные шрамы переплетались с мелкими, создавая жуткий орнамент. Он смотрел и не мог отвести взгляд. Каждый шрам был как история. История, которую Мин ему точно вряд ли расскажет. История о том, как он выживал, как не умер там, где должен был умереть, и как терпел всю эту адскую боль. «Красиво», — подумал он и сам испугался своей мысли. Но это было правдой. В этих шрамах была какая-то страшная, дикая красота — как в старом дубе, который пережил десятки гроз, или как в скале, изъеденной ветром и временем. Джин сжал его руку так сильно, что Чимин почувствовал боль. — Не смотри на них, — прошептал он. — Не могу не смотреть, — так же тихо ответил Чимин. — Я должен это видеть, или сойду с ума от переживаний. Бой начался без команды. Воин просто шагнул вперёд и полоснул лезвием воздух. Чимин не успел моргнуть, как нож прошёл там, где секунду назад была грудь Мина. Альфа моментально сместился в сторону, так легко, будто его отнесло ветром. Сердце Чимина пропустило глухой удар. Это было близко. Очень близко. Воин развернулся и ударил второй рукой, снизу, под ребра. Мин отклонился назад, и Чимин увидел, как лезвие прошло в волосе от его живота. Один сантиметр. Может, меньше. Омега чувствовал, как у него пересыхает во рту. Он сглотнул вязкую слюну, но смотреть не переставал. Воин взревел. Он привык к медленной добыче, к той, что стоит на месте и боится. А этот ускользал, как вода сквозь пальцы, или как тень, которую не поймать. И тогда он пошёл в лобовую атаку. Серия коротких, рубленых выпадов один за другим посыпалась на белого альфу. Ножи сверкали на солнце, выписывали дуги, рассекая воздух. Чимин сбился со счёта. Два, три, четыре, пять, десять, но Мин всегда уходил, уворачиваясь и пригибаясь. Ни одного лишнего движения. Только то, что нужно. Ни сантиметром больше. Ни миллисекундой позже. Чимин не дышал. Ему казалось, что если он вдохнёт, отвлечётся, пропустит момент, то Мина обязательно ранят. Джин стоял рядом, и Чимин чувствовал, как дрожит его рука от напряжения. От того, что он не мог отвести глаз, так же, как и он, хотя и очень хотел. Джун замер. Чимин не смотрел на него, но слышал его частое и прерывистое дыхание, совсем не такое спокойное, как его лицо. Воин широко, с разворота замахнулся, вкладывая в удар всю свою огромную силу. Чимин подумал: «Всё. Сейчас достанет». Мин шагнул вперёд, прямо под нож. Никто даже не понял, что произошло. Какое-то неуловимое движение — и индеец, охнув, отшатнулся, а на его предплечье выступила первая тонкая красная полоска, от локтя до запястья. — Один, — сказал Токечи. Племя загудело. Чимин выдохнул так, что в груди заныло. Воин посмотрел на свою кровь. Лицо у него было такое, будто он увидел что-то невообразимое. Он не ожидал, что этот худой, бледный, похожий на покойника человек может его достать. Но он достал. Чимин с восхищением смотрел на Мина. Тот стоял на том же месте с единственным ножом в руке и ждал. Дышал ровно, как будто времени было сколько угодно и происходящее никак его не касается. Это завораживало. Индеец взбесился. Он бросился на своего противника с разбега, как бык на тореадора, а его ножи засверкали с двух сторон. Чимин всё же зажмурился. Не выдержал. Но любопытство взяло верх, и он открыл один глаз. Мин не ушёл в сторону, а встретил атаку — нож к ножу. Металл лязгнул, высек искры. Чимин не поверил своим глазам, что такой невзрачный с виду альфа держит удар. Пальцы на рукоятке побелели, жилы на шее вздулись, мышцы на предплечьях перекатились под кожей, но он стоял и держал оба чужих ножа одним своим. Они кружили. Воин давил массой — каждый его удар мог стать смертельным. Мин же давил идеально отточенной техникой. Шаг влево, уклонение, шаг вправо, блок. Индеец дышал тяжело, открыв рот, как загнанная лошадь. Сам же альфа дышал ровно, словно этот бой для него — какое-то детское развлечение. Выпад — и воин команчей снова пропустил удар. Чимин опять не понял, откуда пришёл нож Мина, полоснув по боку — коротко, неглубоко и по касательной. Яркая алая кровь брызнула на землю, тут же смешавшись с серой пылью. — Два, — сказал Токечи. Племя зашумело громче. Кто-то крикнул что-то одобрительное. Кто-то — наоборот. Воин пошатнулся от неожиданности. Он смотрел на свою кровь, и в его глазах Чимин увидел то, чего не ожидал. Страх. Он боялся этого худого, бледного человека с ножом. Чимин почувствовал, как внутри него поднимается что-то горячее — гордость. Гордость за этого чужого, молчаливого, страшного человека, который сейчас танцевал свой смертельный танец и побеждал. Наконец Молчуну надоело играться со своей жертвой, и он пошёл в атаку сам. Чимин не видел, как двигается его нож. Было такое ощущение, что альфа был везде и нигде одновременно. Он появлялся сбоку — и нож оставлял белый бескровавый след на чужой коже. Снизу — ещё след. За спиной — ещё, словно рисуя какую-то странную карту. Воин оборонялся тяжело, неуклюже, как медведь, которого травят собаки. Он был сильнее. Намного сильнее. Но гораздо медлительнее. А теперь ещё и боялся. Чимин смотрел на Мина. На его голый торс, мокрый от пота, на шрамы, которые блестели на солнце, на то, как перекатываются мышцы под кожей, как он ровно дышит, спокойно, будто не бегает с ножом, а сидит у костра. Смотрел и с восторгом думал: «Вот он. Вот тот главный герой из романов, которые я читал в библиотеке отца. Тот, кто не боится смерти. Тот, кто идёт в бой с голыми руками. Тот, кто спасёт принцессу, получит её поцелуй и уйдёт с ней в закат». Он вдруг ясно понял, что очень хочет быть той самой спасённой принцессой. Последний удар Мин нанёс, когда воин замахнулся в очередной раз — широко, отчаянно, уже и не надеясь попасть, а просто пытаясь отогнать этого ненормального от себя. Но его нож был выбит из руки точным ударом рукояткой по запястью. Металл блеснул в воздухе и упал в пыль с глухим стуком. Второй нож последовал за ним через секунду, а нож Мина оказался у горла индейца. Наступила тишина. Людской гам стих, и даже надрывающиеся всё это время собаки перестали лаять. Лезвие касалось кожи, прорезая на ней тонкий кровоточащий шрам, и Чимин видел, как блестит полоска пота на шее индейца и как дрожит кадык, когда тот сглатывает. Мин стоял голый по пояс, мокрый от пота, с ножом у чужого горла и смотрел в глаза воина. Чимин не видел его лица, а только узкую, жилистую и всю в шрамах спину. Но он видел, как воин опустил плечи и выдохнул, сдаваясь. Альфа убрал нож и сделал шаг назад. Тишина держалась ещё секунду. Потом Токечи медленно захлопал — раз, другой, третий, а за ним и всё племя зааплодировало, заулюлюкало победным кличем в честь белого человека. Чимин заорал вместе со всеми. Он не помнил, как оказался в кругу. Не помнил, как отпустил руку Джина. Не помнил, как побежал. Он просто вдруг оказался рядом с Мином, прыгал, хлопал в ладоши и кричал что-то бессвязное и радостное. Мин стоял, тяжело дыша. По его лицу тёк пот. Он поднял руку, вытер влагу тыльной стороной ладони, а затем внезапно посмотрел на Чимина и по-доброму подмигнул. У омеги сердце зашлось так сильно, что он не знал, как справиться с ним. Первым порывом было кинуться на шею, повиснуть, закричать: «Ты победил, ты победил, я знал». И он даже сделал первый шаг, но увидел в глазах напротив отчётливое: «Не надо». Джин подбежал следом. Схватил брата за плечо, оттащил назад, увидев его глупый порыв. Чимин не сопротивлялся, но оторвать взгляд от чужих кошачьих глаз не мог. — Ты видел? — спросил он. — Ты видел, как он его? — Видел, — сказал Джин. — Пойдём. Ты ведёшь себя глупо. — Нет, — Чимин вывернулся из его рук. — Я хочу… Он не знал, чего он хотел. Но то, что он окончательно захотел узнать этого альфу поближе, — это точно. А ещё он внезапно захотел научиться обращаться с ножом так же, тем более что учитель прямо перед ним. Джун подошёл к Мину и молча одобрительно похлопал по плечу. — Спасибо, брат. Я теперь твой должник. — Сочтёмся, Растяпа. — Юнги поднял рубаху с земли, надел, застегнул пуговицы, и шрамы тут же исчезли под тканью. Чимин разочарованно вздохнул. Ему стало жалко потерять такой интересный вид, словно кто-то закрыл книгу на середине интересной главы. Мин посмотрел на него и даже слегка приподнял бровь в удивлении, словно прочитав чужие разочарованные мысли, а затем развернулся и пошёл прочь. Джун пошёл за ним. Чимин смотрел им вслед и внезапно выдал: — Я его люблю! Джин, стоящий рядом, поперхнулся воздухом. — Что? — Ты глухой, что ли? Я сказал, что люблю этого альфу и хочу быть его омегой. — Он пошёл к типи, чувствуя на себе удивлённый взгляд брата. — Чимин, ты с ума сошёл, — сказал Джин, догнав его. — Возможно, — ответил Чимин, не оборачиваясь. — Но это не отменяет моих чувств. Он идеальный, понимаешь? С таким ничего не страшно. Так что, пока они будут везти нас домой, я должен завоевать его холодное сердце. И начну, пожалуй, с того, что сплету ему особенный браслет, якобы в подарок за спасение. Джин вздохнул и закатил глаза. Чимин был невозможен и, кажется, вбил в голову новую сумасбродную и весьма сомнительную идею. А значит, ему, Джину, добавилась ещё одна головная боль. Точнее, две, ведь собственные чувства к альфе с книгой и сползающими очками тоже дали свои ростки.