Часть 7

***

Чонгук. Открываю глаза и первую секунду совсем не понимаю, где нахожусь, потому что мне слишком жарко, а в сарае всегда холодно, даже когда солнце встаёт. Я чувствую тяжесть чужой руки на талии, которая лежит поперёк моего живота, и чужое дыхание у самого затылка. И пахнет так, что у меня внутри вновь нарастает этот проклятый комок похоти, заставляющий мой член дёргаться. Табак, порох, лошадиный пот и ещё его личное, мускусно мужское. Ринго. Он пришёл ночью, а я и забыл уже. Я честно хотел его разбудить тогда и прогнать, но засмотрелся и не заметил, как уснул в его объятиях. Мне кажется, что я уже не могу без его внимания, и это бесит до скрежета зубов. Я лежу, не шевелясь, боюсь спугнуть этот странный, неправильный момент, в котором нет ни вражды, ни торгов, ни ненависти. Есть просто тепло и приятная тяжесть его руки на моём теле, и этот проклятый зуд в паху. Я точно ненормальный, раз хочу этого бандита почти постоянно. В голове всё ещё шуршат те слова, которые я подслушал тогда у двери: «Небезразличен». Он сказал, что я ему небезразличен. Сказал это не для кого‑то, не на публику, а своим. Так может ли это быть правдой? И ещё это имя: Джейми. Я не знаю, кто это, не знаю, что с ним случилось, но голос Ринго, когда он его произносил, был таким, будто он хоронил кого‑то заново. Мысли об этом Джейми липнут к сознанию, как репей к штанам. Я не имею права ревновать. Я не его настоящий муж, не по любви, не по желанию. Просто сделка, просто брак по расчёту, просто бумажка, которую он вытянул из пьяного священника под дулом кольта. Но внутри уже всё кипит, и я ненавижу себя за эту ревность к, возможно, мёртвому парню, которого даже не знаю. Осторожно, почти не дыша, поворачиваюсь в его руках, чтобы не разбудить, хотя какого чёрта, не понимаю. Хочу остаться в моменте, как те страстные влюблённые омежки из романов, что читает Чимин. Дурак я, наверное. Я вижу его лицо так близко, что могу разглядеть каждую ресницу, каждый шрам на коже, каждую мелкую морщинку возле глаз, которых я раньше не замечал. Без своей вечной злости, без холодного взгляда он кажется другим. Не главарём банды, не Ринго, чьё имя шепчут с ужасом, а просто до безумия красивым мужчиной, уставшим так, будто прожил уже три жизни. Шрам на брови белеет в утреннем сумраке. Губы приоткрыты. Он дышит ровно и спокойно. Каштановые волосы рассыпались по соломе, и я вдруг понимаю, что хочу запустить в них пальцы. Хочу провести по этой щетине на скулах, хочу коснуться губ, хочу, чтобы он проснулся и посмотрел на меня тем самым взглядом, от которого у меня подкашиваются ноги и сохнет во рту. Я хочу… Я так много хочу того, что он сделал бы со мной. Мне жарко. Совсем жарко. Одеяло давит, рубаха прилипла к спине, а внизу живота усиливается тянущая, ноющая тяжесть. Я не могу это контролировать, не могу приказать своему телу не реагировать на его запах, на его тепло, на то, как его рука сжимает мою талию даже во сне. Член встаёт полностью, упирается в ткань подштанников, и я чувствую, как стыд и желание смешиваются в одно липкое, горячее, невыносимое чувство. Я медленно поднимаю руку, и мои пальцы дрожат, когда я касаюсь его лица. Сначала осторожно, кончиками, будто он может проснуться от резкого движения. Веду по скуле, по шраму, спускаюсь к губам. Щетина колется, кожа горячая, губы сухие и мягкие одновременно. Я задерживаю дыхание, потому что не могу отвести взгляда от того, какой же он красивый, когда не злится, когда не делает вид, что ему всё равно, когда просто лежит рядом и дышит. Он начинает шевелиться во сне. Притягивает меня ближе, почти вжимает в себя, и я чувствую его дыхание на своих губах. А потом он целует меня, не открывая глаз, легко, почти невесомо, просто прикасается губами к моим, как будто делает это каждое утро, как будто так и надо. Как будто мы и правда мужья по любви, а не по стечению обстоятельств. У меня внутри всё взрывается и плавится, я замираю, не веря, что это происходит, и уже тянусь навстречу, хочу ответить, хочу углубить этот поцелуй, вцепиться в него, забыть обо всём. Отдаться ему по-настоящему. И тут он шепчет, не открывая глаз, сонно, почти касаясь моих губ: — Джейми… Я резко отстраняюсь. Сердце, которое секунду назад жаждало любви, пропускает удар и разбивается вдребезги. Джейми. Он назвал меня Джейми? Я не он, я не тот, кого он хотел бы видеть рядом, я просто замена, просто подделка, которую можно использовать, чтобы заполнить пустоту в душе. Кровь приливает к лицу, но теперь это не смущение, не возбуждение, а ярость. Такая дикая, такая слепая, что я не вижу ничего, кроме красных пятен перед глазами. Я отталкиваю его руку, выскальзываю из его объятий, вскакиваю на ноги. Солома разлетается подо мной, одеяло падает на пол, но мне плевать. Ринго открывает глаза, мутные со сна, непонимающие, он смотрит на меня и хмурится. — Ты чего, Кролик? Рано ещё. — Не называй меня так! — ору так, что голос срывается на визг. — Не смей меня так называть! Я не кролик и не Джейми! Я Чонгук! Чонгук Вальехо, понял, болван? А не тот, кого ты там себе представлял! Он садится на соломе, трёт лицо рукой, пытается сообразить, что происходит. Эта его медлительность бесит ещё больше. — С какой стати ты орёшь? — Голос спокойный, но я вижу, как под кожей на челюсти начинают ходить желваки. Он начинает раздражаться. — Что случилось? — Что случилось? — я смеюсь, но смех выходит истеричным и злым. — Ты меня поцеловал во сне и назвал Джейми! Ты спутал меня с кем‑то, кого ты… — я задыхаюсь от злости и обиды, слова вылетают быстрее, чем я успеваю их обдумывать, — кого ты там любил. Но я не он! Я никогда не буду им! И не хочу быть! Ты слышишь, Ринго? Зачем ты пришёл в этот сарай? Боишься, что сбегу? Решил взять своё, чтобы мне некуда было деваться? Решил, что можно будет трахаться со мной на законных основаниях, и представлять вместо меня этого Джейми? Не будет этого, понял? Я не буду заменой какому-то покойнику. Не буду. Он бледнеет. Я вижу, как лицо его становится серым, пепельным, как глаза темнеют, зрачки сужаются до точек. — Замолчи, — говорит он тихо, очень тихо, но звучит это как угрожающий рык. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — А что, правда глаза колет? — я не могу остановиться, язык работает сам по себе, выплёвывая всю эту дурацкую, постыдную, никчёмную ревность, которую я даже не имею права чувствовать. — Он что, был таким особенным, что ты до сих пор по нему сохнешь? Может, он был красивее, умнее, послушнее? Тогда почему он не с тобой? Почему ты спишь в сарае с тем, кого собирался продать? Видимо, потому что он умер. Надеюсь, не от того, что ты его загнал в могилу своей бандитской жизнью. Ринго встаёт. Я даже не замечаю, когда он поднимается, просто вдруг оказывается передо мной, и воздуха становится меньше, потому что он заполняет собой всё пространство вокруг. — Я сказал, заткни свой рот, Чонгук Вальехо, — рычит, и в голосе его такое, отчего у меня поджилки трясутся от страха. Вот только я не могу замолчать — это сильнее меня. Отец говорит, что мой язык погубит меня, если я не научусь сдерживаться. И я не научился. Злость, обида, жалость к себе срываются с моих губ безжалостным потоком в сторону этого бандита. — Или что? Ударишь? Пристрелишь? — я смеюсь ему в лицо, и слёзы уже текут по щекам, но я не вытираю их — пусть видит. — Ты уже делал всё это. Сарай, ремень, голод. Чего ты добавишь нового? Может, просто скажешь, что я тебе небезразличен, а потом снова назовёшь Джейми? Знаешь что? Иди ты со своим Джейми к чёрту, Ринго Ким! Ненавижу вас обоих. Я босиком, в одних подштанниках, выбегаю из сарая, не чувствуя холода, не чувствуя камней под ногами. Но уже через секунду он настигает меня. Хватает за плечо, разворачивает, и рука его ложится на мою шею, сжимает пальцы и прижимает к стенке сарая. Затем наклоняется так, что я вижу только его глаза. Серые, почти белёсые, бешеные, полные такой боли, что у меня дыхание перехватывает. — Ты… не смей, — цедит он сквозь зубы, и каждое слово выходит с хрипом, будто ему самому не хватает воздуха. — Ты не смей говорить о нём. Ты не знаешь ничего. Ничего, понял? Ещё хоть одно слово… Я дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но он держит крепко, хотя и не душит, просто не даёт двинуться. Мне страшно. Очень страшно. Впервые страшно, что он со мной что-то сделает. Слишком разъярённый у него взгляд. Как я мог подумать, что могу влюбиться в этого безумца? — А ты не смей называть меня его именем! — хриплю в ответ, бью кулаками по его груди, и каждый удар, как глоток воздуха, попытка выплыть из этого безумия. — Не смей путать меня с кем‑то! Я не шлюха, которую можно… не товар, которого можно… Хоуп вылетает из конюшни, бросает вилы, которыми, видимо, раскидывал сено лошадям. Орёт, что есть мочи, а глаза — круглые, испуганные. — Ринго! Ринго, отпусти его! Ты что творишь? — Не лезь, малой, — рычит он, не оборачиваясь. Но тот не слушается. Он хватает Ринго за плечо, тянет назад, пытается разжать пальцы на моей шее. А я чувствую, как они сжимаются всё сильнее, словно альфа потерял над ними контроль. И над собой тоже. Наверное, этот Джейми был слишком ему дорог, раз он готов убить за одно слово о нём. — Отпусти, говорю! Ты же его придушишь! — Пусть душит, — сиплю я, потому что даже сейчас, с его пальцами на своей шее, не могу заткнуться. — Всё равно рано или поздно убьёт. Так хоть сразу, не мучаясь. Давай убей меня, и закончим на этом. Тело только верни отцу, не хочу, чтобы меня койоты в прерии обгладывали. После моих слов он дёргается, словно от пощёчин, смотрит на меня, и в его взгляде что‑то меняется. Ярость не уходит, нет, но в нём появляется осознанность и страх за то, что он сейчас чуть не сделал. Он разжимает пальцы, которые теперь дрожат, отступает на шаг, проводит рукой по лицу. — Уйди в дом, Кролик, — говорит тихо. — Уходи, пока я действительно не сделал чего‑то, о чём сильно пожалею. — Я Чонгук, — выдыхаю я, растирая шею, на которой уже начинают проступать красные следы. — Не кролик. Не кролик! Не кролик! Срываюсь на крик и вместо дома бегу к ручью, потому что только там, в холодной воде, можно остыть, можно не слышать его дыхания, не видеть разъярённых серых глаз, полных непонятной для меня боли, можно не думать о том, что я только что наговорил об омеге, о котором совершенно ничего не знаю. Я сижу на камне у ручья и смотрю на воду. Она течёт, перекатывается по камням, журчит, и это единственный звук, который не бесит меня сейчас. Солнце уже поднялось выше, но греет слабо, а мне всё равно жарко от злости, от стыда, от того, что я наговорил гадостей, потому что приревновал. Я вообще не должен ревновать. С чего вдруг? Мы ненастоящие мужья. Мы вообще разные. Он грубый, неотёсанный мужлан, бандит, убийца. Он не достоин того, чтобы в него влюбился сын Вальехо. Да он красивый, и да — моё тело сходит от него с ума. Чёрт, я такой дурак! Потихоньку я остываю, и вместе с жаром уходит злость, оставляя после себя липкое, противное чувство вины. Я повёл себя как истеричка. Наорал на него, оскорбил его и Джейми, которого, может, уже нет в живых. Но он назвал меня чужим именем и целовал, потому что думал, что это он, и это оправдывает меня только наполовину. Я обхватываю колени руками, утыкаюсь в них носом и сижу так долго, не считая времени. Солнце ползёт по небу, тени становятся короче, и птицы щебечут уже вовсю где-то в кустах. Через какое-то время слышу шаги за спиной, но не оборачиваюсь. И так знаю, кто это. По походке, по тяжёлому дыханию, по запаху. Он садится рядом на соседний камень, молчит и смотрит на воду. Я хочу заговорить, но тоже молчу, потому что не знаю, с чего начать. Сказать «прости»? Но я не уверен, что хочу просить прощения. Он тоже хорош: назвал меня чужим именем, вцепился в шею и чуть не задушил… — Я переборщил, прости, Кролик! — говорит он первым, и голос его звучит глухо, будто он не привык произносить такие слова. — Не должен был хватать тебя за горло. Я молчу и не смотрю на него, потому что мне тоже стыдно за свою глупую истерику. — И называть тебя… — он замолкает, трёт переносицу. — Это вышло случайно. Ты не похож на него. Ни капельки. Ты другой. Я просто… — Тогда расскажи мне, кто он? — перебиваю я, поднимаю голову и смотрю на него в упор, чтобы видел, что я не шучу, не капризничаю, а действительно хочу понять. — Почему ты готов… — запинаюсь, потому что снова чувствую эту проклятую ревность, — готов убить ради него любого. Он долго молчит, смотрит куда‑то в сторону, на скалы, на небо, на воду, только не на меня, и взгляд у него становится таким… таким печальным, что моё сердце сжимается от боли. Мне кажется, я чувствую его душевную боль всем своим существом. — Правда, хочешь узнать, кто такой Джейми? — спрашивает наконец, больше, наверное, не для моего подтверждения, а чтобы позволить себе вспомнить. Я киваю, хотя внутри всё сжимается от страха, потому что понимаю, что сейчас услышу что‑то такое, после чего не смогу относиться к Ринго по‑прежнему. И он рассказывает. Голос у него поначалу ровный, почти без эмоций, будто он пересказывает чужую историю, а не свою. Но я вижу, как дрожат его пальцы, как он нервно теребит край снятой шляпы. Как он не смотрит на меня, потому что если посмотрит, то, наверное, не сможет продолжать. Оказывается, Джейми был омегой Кортеса и первой настоящей любовью Ринго. Они встретились в поместье этого ублюдка, куда омегу продал собственный отец, а Ринго работал тогда простым конюхом. Кортес заставлял Ринго смотреть, как он каждую ночь жёстко насилует Джейми, когда узнал об их чувствах. И он стоял в углу и смотрел, потому что боялся, потому что Кортес убил бы их обоих, если бы он ослушался. Джейми умер через пять дней после этого. Тэхён, так его тогда звали, похоронил его сам, голыми руками, ночью, за конюшней, а потом его вышвырнули из поместья, избили и рассекли бровь плетью. С тех пор он поклялся, что никогда больше не позволит себе привязаться к кому‑то, потому что не выдержит снова, если с тем, кого он полюбит, что-то случится. Когда он наконец замолкает, закончив свою историю, я замечаю, что по его щеке течёт одна скупая, почти незаметная слеза, а сам он смотрит куда‑то вдаль и снова молчит. А у меня всё это время рушится что-то внутри и собирается заново, но уже по‑другому. Ненависть, злость, ревность исчезают, как будто их и не было, а возникает что‑то тёплое, болезненное, отчего хочется плакать, крепко обнять его и никогда не отпускать. Я слезаю со своего камня, встаю напротив него и смотрю в глаза. Кладу руки на его плечи, провожу ладонями вниз по предплечьям и обнимаю его, прижимаюсь щекой к его груди, слышу, как бьётся сердце, как тяжело он дышит. Чувствую, как он вздрагивает, но не отстраняется. — Прости, — шепчу я, и голос срывается во всхлип. — Я не знал. Я… это всё ревность. Глупая, дурацкая ревность к тому, кого даже не знаю. Я не должен был говорить то, что сказал. Прости меня. Он смотрит на меня и сам кладёт руки на мою талию. Сжимает сильно, притягивая к себе крепче. — Ты не виноват, — говорит он глухо. — Ты не знал. А я… я не должен был срываться на тебе. И называть тебя его именем. Ты не он, и я рад, что не он. Ты другой. Ты живой, злой, наглый, невыносимый. И я… я, кажется, слишком запутался. Но одно знаю точно: ты мне небезразличен, Чонгук Вальехо. И я… — он замолкает, не договаривает, но я понимаю и без слов. Я смотрю в его красные, уставшие, но уже не холодные глаза. Поднимаю руку, вытираю слезу с его щеки, провожу пальцами по шраму на брови, по скуле, по губам. В ответ он перехватывает мою руку, прижимается к ней губами, целует пальцы. А я вдруг сам тянусь к нему и целую. Медленно, будто боюсь, что он оттолкнёт. Чувствую, как его рука с талии перемещается на мой затылок, как он отвечает на поцелуй, как наконец тает этот лёд между нами. И когда мы отрываемся друг от друга, я смотрю в его серые глаза и говорю: — Не называй меня больше Кроликом. Ладно? Я Чонгук. Раз уж мы теперь мужья, то будь поуважительнее, пожалуйста, всё же я не бродяжка какая. Он впервые за сегодня усмехается. — А спишь в сарае, совсем как он, и ругаешься не хуже любой шлюхи. — Он целует меня в кончик носа, и мне почему-то сейчас совсем не обидно из-за его слов. Даже наоборот, стыдно, ведь отчасти он прав. — Больше не буду, — говорю я и прячу лицо в его груди. — Но и ты меня не путай ни с кем. — Договорились, Гуки, — говорит он, вдыхая запах волос на моей макушке, и моё детское прозвище, которым меня называют родные, в его устах звучит странно и непривычно, но очень хорошо. Вода в ручье журчит, солнце греет уже вовсю, где‑то в скалах поёт птица. А мы сидим на камне, обнявшись, и молчим. И в этой тишине нет места ни ненависти, ни торговле, ни прошлому. Только мы, только здесь и сейчас.

***

Ринго (Тэхён) Мои пальцы сжимаются на его шее, и я чувствую, как бьётся под ними его пульс. Кролик не дышит, смотрит на меня этими своими чёрными глазами, в которых плещется страх вперемешку с яростью. Я настолько зол, что мне кажется, я и правда смогу его придушить. Этот засранец, вывернувший мою душу наизнанку, совершенно не знает, о чём говорит. Зачем-то наговорил гадостей про Джейми. Про того, кто умер у меня на руках. Про того, чьё имя я старался сохранить в своей памяти, чтобы подпитывать свою злость на весь мир и оставаться Ринго, тем, кто не умеет чувствовать. Все двенадцать лет я видел его во сне и каждый раз эти сны заканчивались его уходом. Я всегда звал его, просил остаться, но он меня не слышал. Но сегодня, когда я пошёл спать к Кролику, чтобы этот упрямец не замёрз, сон изменился. Джейми смотрел на меня не так, как обычно. В его глазах больше не было обиды и разочарования. Он улыбнулся и погладил меня по щеке, сказал, что наконец может быть свободен и уходит навсегда и что я должен сохранить то, что подарила мне судьба. А затем он поцеловал меня, и я ответил, уже понимая, что это последний поцелуй, потому что он стал растворяться на моих глазах, и вместо его голубых глаз появились эти невыносимо чёрные, от которых я сходил с ума, в которые не должен был влюбляться, но всё равно влюбился. Чонгук Вальехо. И я поцеловал его уже наяву и назвал чужим именем, потому что ещё не понял, где закончился сон и началась явь. Это произошло неосознанно, но одно я знаю точно — кого именно целовал. А теперь он орёт на меня, оскорбляет того, кто для меня был священным, кого я похоронил в каменистой земле за конюшней Кортеса, в могиле, которую копал голыми руками, сдирая пальцы в кровь. «Иди ты со своим Джейми к чёрту». В момент, когда сжимаю его шею, я чувствую, как внутри всё обрывается и закипает: боль, злость, страх, потому что он прав, чёрт возьми. Прав в том, что я не излечился до конца, не забыл, не стал тем, кем хотел стать. Просто закопал свою боль так глубоко, как мог, а этот невыносимый черноглазый засранец откопал её и швырнул мне в лицо. Не хочу этого слышать. Ненавижу себя за то, что не могу его отпустить. За то, что даже сейчас, когда злость застилает глаза, я всё равно чувствую его запах, его тепло, его дрожь под своими пальцами. За то, что боюсь сделать больно, хотя должен бы. За то, что он уже там, внутри, в пустоте, которую я так старательно выстраивал двенадцать лет. За то, что пролез в мою голову, заменив собой все мысли и воспоминания о Джейми. Я сам виноват, что позволил ему это сделать. — Ринго! Ринго, отпусти его! Голос Хоупа прорывается сквозь пелену ярости, как луч света сквозь туман. Он тянет меня за плечо, пытается разжать пальцы, и я отшатываюсь, с ужасом понимая, что я сейчас чуть не сделал. Я же… Чёрт! Чонгук падает на землю, задыхается, трёт шею, на которой уже проступают красные следы от моих пальцев. Смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах больше нет злости. Только боль, такая же, как у меня, а может, даже сильнее. Он маленький, глупый омега, который в моменте доверился бандиту, а получил только эти чёртовы синяки и мою ярость. Я чудовище! Чудовище, которое обещало защищать ещё вчера. — Уйди в дом, Кролик, — говорю я, и голос не слушается, срывается на рык. — Уходи, пока я действительно не сделал того, о чём пожалею. — Я Чонгук, — выдыхает он. — Не кролик. Не кролик! Не кролик! Он босиком убегает к ручью, взлохмаченный, злой, с красными пятнами на шее. Я смотрю ему вслед и чувствую такое огромное чувство вины, что становится трудно дышать. Хоуп стоит рядом и смотрит с такой укоризной, что я опускаю голову, как мальчишка, и смотрю под ноги. Иногда думаю, кто из нас тут взрослый: он или я. — Ты что творишь, Тэхён? — спрашивает он тихо, почти шёпотом. Я вздрагиваю от своего настоящего имени, которое он никогда не использовал. — Ты мог его убить. Молчу. А что сказать? Он прав. — Что он сказал тебе такого, что ты взбесился до такой степени? — Он сказал… — я замолкаю, тру лицо руками. Пальцы дрожат. — Я во сне назвал его Джейми, когда… когда целовал. А он взбесился и наговорил такого. В общем, я сорвался. Хоуп тяжело вздыхает. Он не знает всей истории, никто не знает, кроме меня и Кортеса. Но он достаточно умный, чтобы понять, что это имя для меня значит. — И ты поэтому полез на него с кулаками? Он же не знает, Ринго. Он не знает, кто это. Ты же ему не рассказывал о нём. — И не собираюсь. — Как вообще можно рассказать такое омеге, который тебе нравится? Как сознаться в своей трусости? — Тогда не злись, что он говорит гадости. Он ревнует, дурак. Я поднимаю голову. — Ревнует? Но он же всегда говорит, что ненавидит меня. Зачем ему ревновать? — Ты серьёзно не видишь? — малой усмехается, но усмешка выходит грустной. — Он сохнет по тебе так, что это видно даже мне, а я в таких вещах полный профан. И он обижен, что ты назвал его чужим именем, а не его собственным. Не убивать его надо, Ринго, а поговорить. Он заслужил правду, даже если тебе будет больно её рассказывать. Пойди и скажи, пока он там себя окончательно не накрутил и очередную глупость не сделал. Он уходит в дом, оставляет меня одного во дворе. Я стою, смотрю на пыльную дорогу, по которой убежал Кролик, и не могу заставить себя двинуться. Стыдно. Больно. Страшно. Я долго не решаюсь. Может, час, может, два. Делаю что угодно, лишь бы отсрочить этот разговор подольше. Да и не умею я говорить о себе. Разучился. Солнце поднимается выше, печёт немилосердно, а я всё посматриваю в сторону ручья. Потом всё же иду. Специально пешком, потому что до чёртиков страшно, что вдруг Кролик не станет слушать моих оправданий. Он сидит на камне, обхватив колени руками, и смотрит на воду. Волосы спутаны, щёки мокрые от слёз, шея красная, в синяках, которые я оставил. Чёрт, какой же я урод! Я сажусь рядом на соседний камень и долго молчу. Не знаю, с чего начать. Не умею говорить о чувствах, не умею просить прощения, не умею открываться так, чтобы меня не ранили. Но всё же извиняюсь, хоть и кособоко как-то, а затем рассказываю ему о Джейми. Пытаюсь говорить ровно, без эмоций, как чужую историю, но голос всё равно срывается, когда дохожу до конца. До того, как Кортес заставил меня стоять в углу и смотреть. До того, как Джейми перестал узнавать меня. До того, как я копал могилу голыми руками, потому что боялся взять лопату. Сука, как же больно всё это произносить вслух, но в то же время становится легче, словно это царапучее перекати-поле из груди вырвали, и оно больше так сильно не колет. Чонгук слушает молча. Не перебивает, не задаёт вопросов. Только смотрит на меня, и в его глазах постепенно гаснет злость, уступая место жалости. Пониманию. И я не понимаю этого. Разве меня есть за что жалеть? Но он обнимает меня. Просто прижимается щекой к моей груди, обхватывает руками, и я чувствую, как он дрожит. Ведёт пальцами по моей скуле, стирая влагу, а я перехватываю руку и целую пальцы. Я сейчас чувствую так много, словно кто-то дёрнул за нить шва зашитой наглухо души и распустил его. Глядя на него, из меня выливается всё и сразу: нежность, смятение и окончательное принятие того, что я влюблён в этого омегу. Нет, что я люблю этого омегу. Он целует меня, и я понимаю, что всё — это окончательная капитуляция. Отвечаю, чувствуя его тепло сквозь рубаху, его дыхание на своей шее, его пальцы, гладящие меня по груди, успокаивают, будто я напуганный зверь, которого нужно приручить. Возвращаемся на ранчо, когда солнце уже клонится к закату. Чонгук идёт впереди, босиком по камням, не жалуется, не огрызается, только иногда оборачивается и робко улыбается. Я никогда не видел у него такой улыбки. Смотрю на его спину, на лопатки, которые проступают сквозь тонкую ткань рубахи, и думаю о том, насколько же он красив. В очередной раз обернувшись, он спотыкается о камешек и, ойкнув, летит носом вперёд, но я быстрее земного притяжения и успеваю подхватить его на руки, а затем, несу до самого дома. Он утыкается лицом в моё плечо, и я вижу, как краснеют его уши. Отпускаю только у дома, и он тут же убегает внутрь. В доме Хоуп хлопочет у очага, готовит ужин. Опять эту свою ужасную баланду, но он хоть что-то умеет, в отличие от нас всех. Джун и Мин ещё не вернулись от команчей, и тишина кажется немного непривычной. Мы едим молча. Чонгук сидит рядом со мной, почти касаясь плечом, и не смотрит в мою сторону. Но я чувствую его взгляд, когда отворачиваюсь, чувствую, как он рассматривает мои руки, моё лицо, шрам на брови. Мы как два юнца, которые признаться признались, но что дальше с этим делать, не знают. И я действительно не знаю. Мы ведь такие разные. Я бандит с постоянным риском получить пулю в затылок или копьё в спину. А он… Он Вальехо — и этим всё сказано. Теперь всё стало ещё сложнее. Когда тарелки пустеют, я говорю ему, не поднимая головы: — Завтра утром едем к твоему отцу за приданым. Ты останешься там, в безопасности. Я же заберу своё и уеду. Он кладёт ложку, смотрит на меня, и в его глазах столько всего, что я не могу ничего разобрать. Страх, надежда, недоверие, что-то ещё. — Правда? — спрашивает он тихо и с какой-то горечью в голосе. — Ты правда хочешь, чтобы я остался дома? — Правда. — Я поднимаю голову, смотрю на него в упор. Вру. Нагло, безбожно вру. Потому что хочу, чтобы он остался со мной, но это невозможно. Такому, как он, не место рядом с таким, как я. Решим вопрос с его братьями — и больше никогда не увидимся. — Хочешь обречь меня на вечное одиночество, Ринго Ким? При живом муже? — вижу, что он начинает злиться, сощурив огромные чёрные глазищи. — А может, я больше не хочу домой. Может, мне нравится тут. Может, я хочу быть бандитом, как ты. Я смеюсь, потому что вижу, что не хочет. Да, возможно, я ему нравлюсь, но такая жизнь ему точно не подходит. А насчёт того, что он больше не сможет вступить в брак, я и не подумал. Но так даже и лучше. Никакие Кортесы претендовать не будут. А захочет — найдёт себе достойного любовника. Боже, о чём я думаю. Я же вырву руки любому, кто к нему прикоснётся. Не смогу оставить его там надолго. Эти противоречивые сомнения в правильности того, что я должен делать, меня убивают. Чёрт! — Это не обсуждается. В конце концов, я твой муж, и ты должен меня слушаться. Кролик вскакивает, раздувает ноздри и срывается на визг, так что я думаю: оглохну. — Муж? Да какой ты мне муж? Одно название. На мне даже твоей метки нет, так что я не обязан слушаться. Понял? Езжай к моему отцу один, а я остаюсь тут. Точка. Вон Хоупу помощь с лошадьми нужна. Хоуп усмехается и убирает со стола. — Ну, вы поговорите тут по-семейному, — говорит он, вытирая руки о тряпку. — А я, пожалуй, пойду спать в сарай. Чонгук удивлённо на него смотрит. — Что? Зачем это? — Затем, — Хоуп подмигивает, берёт одеяло и направляется к двери, — что вам двоим надо побыть наедине. И не вздумайте драться, я всё равно услышу и прибегу разнимать. — Он усмехается и выходит, тихо прикрыв за собой дверь. Мы остаёмся одни. Я смотрю на разъярённого Чонгука, а он смотрит на меня. Воздух между нами становится плотным и горячим, и я чувствую, как внутри поднимается то самое. Я безумно хочу его. — Иди сюда, злюка, — говорю я тихо. — Ты ведь подслушивал вчера, поэтому знаешь, что я не собираюсь тебя бросать. Как только я уничтожу эту суку Кортеса и он больше не сможет угрожать твоей жизни, я вернусь за тобой. Если ты, конечно, к тому времени всё ещё захочешь быть со мной. Он медленно подходит, будто не доверяет моим словам. Останавливается в шаге от меня, смотрит сверху вниз, и я вижу, как дрожат его ресницы, как шевелится кадык, когда он сглатывает. Я тяну его за руку, притягиваю к себе, сажаю на колени. Он не сопротивляется, только дышит чаще, громче, и я чувствую, как колотится его сердце, даже не прикасаясь к груди. — Веришь мне, мой маленький Кролик? — спрашиваю. — Верю, — шепчет он, и в этом шёпоте нет ни капли сомнения. — Называй меня, пожалуйста, Гуки. Мне так больше нравится. — Гуки, — выдыхаю я ему в губы и целую. Медленно, почти нежно, захватывая его рот в свой плен, пробуя на вкус и привыкая к тому, как его губы двигаются под моими. Он отвечает неумело, но искренне, и это заставляет меня забыть обо всём. О Кортесе, о Джейми, о прошлом. Только он, только его дыхание, только его руки, которые скользят по моей груди, по плечам, по шее, зарываются в волосы. — Красивый, — вырывается у меня, и я не жалею об этом слове, хотя никогда не говорил таких вещей никому. Чонгук смущается, отводит взгляд, но потом снова смотрит на меня, и в его глазах столько доверия, что у меня сердце разрывается от любви к нему. Я пересаживаю его с себя на стол, предварительно смахнув на пол всё, что на нём стоит, стаскиваю с него рубашку и осыпаю покрывшуюся мурашками кожу поцелуями. Добираюсь до тёмного соска, обхватываю горошину губами, слегка прикусываю, и он тут же выгибается и стонет так, что меня окончательно срывает. Расстёгиваю штаны и стягиваю их вместе с белыми подштанниками. Наконец могу рассмотреть его обнажённое тело ближе. Он красивый везде. Я видел много омег и трахал немало, чтобы удовлетворить свои низменные прихоти, но такого, как он, не видел. Его тело совсем не изнеженное, как у других омег. Оно жилистое, красивого молочного оттенка с проступающим прессом и идеальным, совсем не маленьким членом. Чёрт меня подери, но я любуюсь его членом! Я обхватываю его ладонью, провожу вверх-вниз, и он стонет ещё слаще, ещё громче. Господи, я так хочу его сейчас, что еле удерживаю себя в руках. Я развожу его ноги сильнее, размазываю пальцем каплю смазки, вытекшую из его ануса, по шовчику. Он внезапно напрягается, как и в прошлый раз, и смотрит такими испуганными глазами, что я умиляюсь этому. — Ринго, я… я боюсь… Я очень хочу тебя, но, кажется, не готов. — Он пытается свести ноги вместе, но я не даю ему этого сделать. Наклоняюсь и снова целую, а затем ласково шепчу ему на ухо: — Не бойся, маленький мой. Я не сделаю тебе больно. Обещаю, что сейчас тебе будет очень и очень хорошо. Сегодня мы не займёмся полноценным сексом. Я просто приласкаю тебя, чтобы в следующий раз тебе не было страшно. Главное — доверься мне. А сейчас перевернись. Он доверчиво кивает, хотя глаза становятся ещё больше. Боится и дрожит, пока я помогаю ему перевернуться на столе. Я успокаивающе, неторопливо глажу и целую его между лопаток, пока сгибаю одну его ногу в колене, открывая ещё больше. Он понемногу расслабляется и снова возбуждается, доверившись окончательно. Я осторожно раздвигаю края сжимающейся дырочки и слизываю с неё выступившую смазку. На вкус она немного сладковатая и отдаёт цветами, какими именно — не знаю, не разбираюсь в этом, но знаю, что мне нравится. Он поворачивает ко мне голову и смотрит с таким удивлением. — Ты… зачем?.. Разве так можно?.. Я смотрю на него в ответ и повторяю движения языком. Он смущается, отворачивается, но по затуманенным глазам видно, что ему нравится. Я лижу, посасываю нежную кожу, проникаю языком внутрь и вижу, как он сам начинает насаживаться на мой язык, стонет моё имя без остановки, просит не останавливаться, и я подчиняюсь. Заменяю язык пальцем, нащупывая внутри небольшой плотный комочек. И теперь он не просто стонет моё имя, он кричит, полностью потерявшись в ощущениях. Он бесконтрольно ласкает себя, и спустя какое-то время я слышу, как он содрогается в первом в своей жизни оргазме от моих ласк языком. Пока он приходил в себя, внутри меня всё горит и требует его немедленно, сейчас, как можно скорее. Но я обещал, что не буду его трогать. Отворачиваюсь и сжимаю собственный член через штаны, чтобы снять напряжение, хоть помогает это слабо. Наверное, стоит уйти, но я боюсь его обидеть. Сжимаю сильнее, почти до боли, и стараюсь глубоко дышать, но вдруг ощущаю его руку на своей. — Я помогу, — слышу его слегка охрипший от собственных стонов голос. — Я тоже хочу сделать тебе хорошо. Я поворачиваюсь и смотрю в эти наивные и в то же время соблазняющие меня глаза. — Всё хорошо? — шепчу я. — Не надо, Гуки, я справлюсь. Я уже взрослый мальчик. Но этот черноглазый засранец совсем меня не слушает. Он опускается на колени, расстёгивает мои штаны и стаскивает их дрожащими пальцами вниз, выпуская наружу мой член, который тут же шлёпается о живот. Он поднимает на меня шокированный взгляд, и его энтузиазм, кажется, сходит на нет. Я глажу его по макушке и уже хочу сказать, что не надо, но он решительно берёт мой член в рот, языком обводит головку, и я забываю все слова, которые хотел сказать, а вместо слов вырывается протяжный стон. Кажется, он этим воодушевляется и пытается сразу взять глубже. Естественно, давится и начинает кашлять. — Не торопись, маленький, — я сам начинаю контролировать глубину, придерживая его голову. Смотрю на него и окончательно схожу с ума, потому что он невероятен с этими своими глазами, полными слёз и похоти, со стекающей по подбородку слюной. Много мне не надо, через пару движений я чувствую приближение разрядки. Выхожу из его рта и кончаю в кулак. Вытираю руку о его рубаху и отбрасываю её в угол. Поднимаю Кролика на ноги и снова целую, чувствуя, как он обмякает в моих руках от усталости. Я подхватываю его на руки и несу прочь из дома к бочке с водой, что за конюшней, где вода за день нагрелась. Обмываю его и себя, и он, на удивление, всё это время молчит. Только доверчиво льнёт, пока я смываю с него следы нашей страсти. Позже мы лежим в темноте, переплетённые, на моих шкурах, и я глажу его по спине, по позвоночнику, по талии, по ягодицам. Слушаю, как ровно и спокойно он дышит, потому что уснул, и думаю, что безумно буду скучать по нему. А ещё понимаю, что теперь у меня есть цель: уничтожить Кортеса и ему подобных. А в идеале, сломать эти глупые традиции, связанные с омегами. Я целую его в макушку и впервые засыпаю без кошмаров о Джейми. Впервые мне снится черноглазый демон, который белозубо улыбается мне своей прекрасной кроличьей улыбкой. *** Утром мы собираемся в дорогу. Хоуп уже на ногах: напёк лепёшек, налил воды во фляги. Он улыбается, но в глазах его тревога. Он не говорит, но я знаю, что он боится за нас. — Присмотри за ранчо, — говорю я, садясь на коня. — Джун с Мином должны скоро вернуться с братьями Вальехо. По крайней мере, я на это надеюсь. Будь гостеприимным хозяином, как ты умеешь. — Присмотрю, — кивает Хоуп. — Всё будет хорошо. Вы, главное, берегите себя и друг друга. Чонгук садится позади меня и обхватывает руками за поясницу. Прижимается щекой к моей спине, и я чувствую его улыбку, даже не видя её. — Держись, Гуки, — говорю я, пришпоривая Смерча. Мы едем всю дорогу молча, но слова и не нужны. Едем через прерии, через каньоны, мимо высохших ручьёв и старых ранчо с десятком пасущихся быков. Солнце печёт, пыль скрипит на зубах, но я не чувствую ни усталости, ни жажды. Только его тепло за спиной и пальцы, которые иногда сжимаются на моём поясе. К вечеру мы добираемся до того самого городка, где венчались. Та же пыльная улица, тот же салун, та же лавка и церковь, с вечно пьяным падре. — Остановимся здесь на ночь? — спрашивает Чонгук, пока я помогаю ему спешиться. — Остановимся. Мы заходим в салун. Тот же хозяин, Боб, за стойкой, те же коптящие лампы, тот же запах дешёвого виски и жареного мяса. Хозяин узнаёт нас. — Нам нужна комната на ночь, — говорю я, доставая монеты. Боб смотрит на нас и, улыбнувшись, выдаёт ключи от комнаты наверху, в которой я уже не раз останавливался. — Самая лучшая для молодожёнов. А для такого красивого омеги мой повар поджарит лучший стейк. Чонгук смущается, краснеет, прячет лицо за спиной, уткнувшись в плечо. Я усмехаюсь: Кролик и смущается. Любовь определённо творит с ним чудеса. После ужина, где Кролик совсем не по-аристократически запихнул в себя пару стейков и выпил две кружки яблочного сидра, мы лежим в маленькой комнатушке на втором этаже, на продавленном матрасе, который пахнет чужими людьми. Чонгук прижимается ко мне, кладёт голову на плечо и засыпает почти сразу, как только закрывает глаза. Всё же хорошая еда и вино сделали своё дело. Я долго не могу уснуть. Смотрю на его лицо в лунном свете, который пробивается сквозь занавески. На чёрные ресницы, на приоткрытые губы, на родинку под губой, которую заметил только сейчас. Он спит спокойно, и я чувствую, как внутри меня разливается что-то тёплое, почти забытое, почти потерянное навсегда. Любовь. Я люблю его. Боже, как же сильно я его люблю. Я засыпаю под утро, когда небо за окном начинает розоветь, и просыпаюсь от выстрела. Не понимаю, что происходит, но вскакиваю мгновенно и хватаю кольт из-под подушки. Чонгука нет рядом, матрас ещё тёплый, значит, он ушёл недавно. — Чонгук? — зову тихо, но никто не отвечает. Я бегу вниз. Салун пуст, стулья перевёрнуты, на полу лужи пролитого виски, а в углу, у стойки, лежит хозяин. Он дышит тяжело, хрипло, и рубаха на нём тёмная и липкая от крови, а в груди — дыра. Я оглядываюсь, но больше никого нет. Я выбегаю на улицу. Вижу вдалеке столб пыли от копыт. Всадники и повозка удаляются слишком быстро. Чувствую нарастающий ужас и панику в груди. С моим омегой беда. Я бросаюсь к Смерчу, хватаю подпругу, собираясь затянуть, и чувствую пальцами ровный, гладкий срез. Перерезана. Бегу ко всем лошадям в конюшне и на улице. Подпруги перерезаны, у некоторых даже уздечки порваны, будто они торопились, будто знали, что за ними будут гнаться по горячим следам. Чёртовы ублюдки! Возвращаюсь в салун и падаю перед раненым хозяином на колени, не зная, что делать, как помочь, но понимая, что уже слишком поздно. — Кто здесь был? — спрашиваю, тряся его за плечо, и голос мой срывается на крик. — Где мой омега? Что случилось? Боб тяжело открывает глаза, смотрит невидяще сквозь меня. — Омеги, — выдыхает он, и изо рта у него идёт кровь. — Заезжие… торговцы омегами… Трое… Везли пленных омег на ярмарку в Эль-Пассо, которая состоится через несколько дней… — А мой омега? — ору я, хотя внутри уже всё понял. — Он спустился попить воды… А они увидели его… подумали, что он… что он… — Что он кто? — рычу, и кулаки сжимаются сами от ярости и бессилия. — Местная шлюха… — кашляет хозяин и затихает на секунду, собираясь с последними силами. — Я пытался им объяснить, что он не… что он с вами… А они не слушали… Забрали… вырубили, чтобы не орал, и увезли… Я хотел помешать… Они меня… Он замолкает навсегда. Глаза его остаются открытыми, смотрят в потолок, и я закрываю их дрожащей рукой. Внутри меня пустота. Та самая, которую заполнил Чонгук, а теперь она снова разверзлась, но стала ещё больше, ещё чернее, ещё холоднее. Я вновь выхожу на улицу, падаю на колени посреди пыльной улицы, сжимаю голову руками и реву. Не плачу, нет, я вою, как тот койот, как зверь, у которого отняли самое дорогое. Как человек, который слишком поздно понял, что любит. Встаю. Потому что у меня нет времени на отчаяние. Потому что где-то там, в Эль-Пассо, через несколько дней будет ярмарка, и его будут продавать, как кусок мяса, как товар, как вещь. И я не позволю этому случиться. Не позволю, даже если мне придётся пройти сквозь ад. Даже если придётся убить каждого, кто встанет у меня на пути. Я смотрю на восток, где за горизонтом, за горами, за прерией, лежит город, в который я никогда не хотел возвращаться. Чёртов Эль-Пассо! Самый огромный рынок омег на западе, владельцем которого является Кортес. Где правит не закон, а деньги и похоть. Но я вернусь туда и сотру его со всеми его похотливыми извращенцами с лица земли. Отомщу за Джейми, за Чонгука, за всех опозоренных омег Дикого Запада. — Я найду тебя, Кролик, — шепчу я в пустоту, и ветер уносит мои слова. — Я найду тебя, чего бы мне это ни стоило. И где-то там, за скалами, за красными камнями, за бескрайней серой прерией, в который раз протяжно и тоскливо завывает койот, будто знает, что самое страшное ещё впереди.