Часть 9

***

Ринго (Тэхён) Пыль оседает на дороге. Я стою посреди улицы этого чёртова городка и смотрю на столб пыли, который уже почти скрылся за горизонтом. — Сука! — ору в пустоту, и голос разносится по улице, отражается от деревянных стен, пугает чью-то лошадь. — Сука, сука, сука! Бью кулаком по косяку двери и разбиваю костяшки в кровь. Отрезвляющая боль растекается по руке, и это хорошо. Потому что если бы не боль, я бы, кажется, сошёл с ума. Если бы не боль, я бы уже сидел в седле и гнал за этим чёртовым фургоном, не думая ни о чём, кроме одного — догнать и перестрелять всех, кто посмел украсть моего омегу. Но я не гонюсь. Я заставляю себя стоять на месте. Заставляю себя дышать. Вдох через нос. Выдох через рот. Я знаю этих тварей. Я сам такой. Я знаю, как они мыслят. Если бы в том фургоне везли золото, то я бы погнался, не раздумывая. Перестрелял бы всех, рискуя своей шкурой, но не чужой. Но там омеги. Там мой Чонгук. Они услышат погоню и пристрелят его или прирежут быстрее, чем я доеду. Я не могу рисковать его жизнью, не имею права. Не после Джейми. Не после того, как я уже однажды стоял в углу и смотрел, как умирает тот, кого я люблю. Я провожу рукой по лицу. Ладонь мокрая, то ли от пота, то ли от слёз злости. Неважно. Важно, что в голове начинает проясняться и из тумана вылезают рваные куски плана. Первое. Нужны люди: Хоуп, Джун, Мин. Они должны быть на этой чёртовой ярмарке. Если я не успею приехать, то они перехватят Чонгука, выкупят, украдут, не дадут ему попасть в чужие руки. Второе. Мне нужен Диего Вальехо. Отец Чонгука. Тот, кто поклялся повесить меня. Тот, кого я ограбил. Тот, кто искал меня пять лет, чтобы пустить пулю в лоб. Я криво усмехаюсь, с ненавистью к самому себе. Теперь я его родственник. Муж его сына. И я поеду просить у него помощи. Он может меня убить, но скорее всего не сделает этого. Закон есть закон. Вальехо не любит скандалы. Он не сможет меня убить, не опозорив себя перед всей округой. А я буду использовать это. И третье: пастор Джим. Церковь стоит, как и всегда, в центре города. Маленькая, обшарпанная, с покосившимся крестом. Я бывал здесь много раз, всегда ночью и всегда с чёрного хода, кроме того раза, когда венчался с Кроликом. Джим — не обычный падре. Мы знакомы с ним чёрт знает сколько лет. Мы практически друзья. Он поставляет мне и моим людям информацию о богатых дилижансах, золоте, передвижениях банд и том, где можно поживиться, а куда лучше не соваться. Он знает всё, что происходит на Западе. Все слухи, сплетни, тайны, которые люди приносят на исповедь. А я плачу ему за это. Хорошо плачу. Достаточно, чтобы он закрывал глаза на тайну исповеди. И достаточно, чтобы он иногда подыгрывал мне в моих маленьких представлениях. Например, как с тем венчанием. Он изобразил пьяного, полусонного, перемазанного помадой священника, которого я вытащил из борделя. Для Чонгука это был грубый, унизительный, настоящий спектакль, чтобы он поверил моему непоколебимому авторитету. И он поверил. Чёрт! Как же я хорош в этом дерьме: притворяться тем, кем не являюсь. Я толкаю дверь. Внутри, как обычно, полумрак, свечи, запах ладана. Возле алтаря фигура в чёрной сутане. Джим оборачивается, и я вижу его спокойное, чуть усталое, с добрыми морщинками вокруг глаз лицо. — Ринго, — говорит он, и в его голосе ни капли удивления. Будто он ждал меня. — Что-то случилось? Почему ты так орал на улице? — Его украли, — говорю я. Голос срывается, и я ненавижу себя за эту слабость, за эту дрожь в горле. Но перед Джимом не надо притворяться. Он видел меня в самые худшие мои моменты. Однажды даже лечил мои раны. — Моего мужа, Чонгука. Того самого, с которым ты… который… — я не понимаю, почему запинаюсь: наверное, слишком много мыслей в моей голове сейчас. Так много, что я не могу нормально говорить. — Я понял. — Джим подходит ближе и кладёт свою тяжёлую, тёплую руку мне на плечо. — Когда и кто осмелился? — Час назад. В салуне, где мы ночевали. Они убили хозяина и перерезали подпруги у всех лошадей. Это были торговцы омегами, Джим, и что-то мне подсказывает, что это непростые торговцы, если ты понимаешь, о чём я. Его везут в Эль-Пасо на ярмарку… — Которая состоится через четыре дня, — продолжает он за меня. — Я знаю про ярмарку. Все вокруг про неё знают. Но ты не можешь… ты же не поедешь туда один? Это самоубийство, Тэ. Там охрана, там повсюду люди Кортэса, там… — Я не поеду один, — перебиваю я, глядя ему в глаза. — Ты найдёшь самую быструю лошадь в этом захолустье и поскачешь на моё ранчо во весь опор. Расскажешь Хоупу всё. Пусть собирает всех. Если Мин и Джун ещё не вернулись от команчей, пусть скачет за ними. А если вернулись, пусть едут сразу в Эль-Пасо. Пусть делают, что хотят, но через три дня они должны быть там. Растяпа пусть найдёт приличную одежду и притворится покупателем. У него хорошо получается притворяться. Золото он знает, где лежит. Пусть возьмёт сколько нужно и попытается выкупить Чонгука, если я не успею к началу ярмарки. — Если ты не успеешь? — Джим хмурится. — А ты куда собрался? Я отворачиваюсь. Смотрю на распятие, на израненного Христа, на его терновый венец и думаю, что сейчас я, наверное, чувствую то же самое, что и он: беспомощность и боль. И бешеное, дикое желание выжить, чтобы успеть. — К Диего Вальехо, — говорю, отводя взгляд. Джим молчит несколько секунд, а потом тихо, почти шёпотом, говорит: — Ты с ума сошёл, Ринго Ким? — Да, — усмехаюсь я. — Он же тебя убьёт, Тэ. Честное слово, убьёт. Ты его ограбил и унизил. Ты украл его сына. Ну, считай, украл. А теперь хочешь прийти к нему и просить помощи? — Пойду. — Я поворачиваюсь к нему. Достаю из-за пазухи брачное свидетельство. — Закон на моей стороне, Джим. Он не сможет меня тронуть. Не сможет повесить, не опозорив себя перед всей округой. А Диего Вальехо не любит позор с тех пор, как я оставил его в подштанниках. Джим смотрит на бумагу и качает головой. — Ты точно псих, — говорит он. — Самый настоящий псих. Я знаю тебя много лет и каждый раз убеждаюсь в этом снова. Но именно за это тебя любят, — добавляет он тихо, — те, кто остаётся рядом с тобой. Я молчу. Потому что не знаю, что ответить. Потому что в этой фразе слишком много правды. — Ты сделаешь это, Джим? — спрашиваю я. — Скачешь на ранчо? Передашь всё? — Сделаю, — кивает он, сжимая моё плечо. — Конечно, сделаю. Ты же знаешь, я всегда тебе помогаю. Даже когда ты просишь невозможное. Но ты это… ты береги себя, Тэ. Не дай себя убить. У тебя теперь есть ради кого жить. Я киваю, сбрасываю его руку и иду к выходу. — Ринго, — окликает он, когда я уже у порога. — Что? — Тот парень… Чонгук… он действительно стоит того? Ради него ты готов идти к Вальехо на верную смерть? Ради него я должен гнать лошадь всю ночь, рисковать жизнью и сутаной? Я останавливаюсь. Смотрю на дверь, на щель между досками, где виднеется ночное небо. И вдруг перед глазами он, Чонгук. Омега, который растопил этот чёртов лёд в моей груди. — Стоит, — говорю я. — Ещё как стоит, Джим. Я такого… я такого ни к кому не чувствовал. Даже к Джейми. Он моя жизнь. И если я его потеряю… Я замолкаю. Не могу договорить. Горло перехватывает и першит. — Ты не потеряешь, — тихо говорит Джим. — Ты Ринго Ким. Неуловимый Ринго. Ты успеешь, слышишь? Я выхожу, перепрягаю Смерча, вскакиваю и несусь на восток в Сан-Диего. До имения Вальехо меньше дня галопом, если не жалеть лошадь. И я не буду жалеть. Ни лошадь, ни себя. — Держись, Кролик, — шепчу в темноту. — Я иду. Даже если твой отец меня пристрелит. Даже если этот чёртов план полное самоубийство. Я всё равно спасу тебя. Ветер бьёт в лицо, сбивает дыхание. Я скачу и думаю о том, что Джим прав: я псих. Нормальный человек не поехал бы к тому, кто поклялся его повесить. Нормальный человек не женился бы на омеге, которого украл. Нормальный человек не влюбился бы в того, кого собирался продать. Но я не нормальный. Я неуловимый Ринго Ким. * * * Имение Вальехо встречает меня тишиной. Не той тишиной, когда все спят, а той, когда все затаились, словно знают, что я тут. Я скакал полдня. Смерча загнал почти насмерть. Седло натёрло бёдра до крови, но я не чувствовал боли. Ветер хлестал по лицу, пыль забивалась в глаза, в нос, в рот, но я не останавливался ни на минуту. И вот я здесь. Ворота поместья высокие, кованые, с медным гербом Вальехо. При луне медь блестит, как золото. За ними двор, вымощенный камнем, конюшни, флигеля и главный дом, красивый двухэтажный, с колоннами, балконами, окнами во всю стену. Я въезжаю через ворота открыто, с поднятой головой. Кольты на поясе, ножи за голенищами. Но я не собираюсь их доставать, пока не добьюсь того, зачем приехал. Из темноты вышли четверо наёмников в форме поместья, с револьверами в руках. По лицам вижу: узнали. — Ринго Ким, — говорит один здоровенный, с бычьей шеей и татуировкой на руке. — Собственной персоной. Какими судьбами в наших краях? — Я, — киваю. — Хочу видеть сеньора Вальехо. У меня для него информация о его сыновьях. Спешиваюсь. Поднимаю руки, показывая, что нападать не собираюсь. Чувствую, как напрягаются мышцы спины. Жду. Они подходят. Обыскивают грубо, хлопают по карманам, задирают рубаху, проверяют голенища, забирают оба кольта и ножи, все до единого. Один, молодой, с прыщавым лицом, находит маленький метательный нож за пазухой, присвистывает и ржёт, вертя его у моего лица. — Если сеньор тебя пристрелит, себе оставлю. Мёртвому нож ни к чему. Я молчу, хотя до ужаса хочу перерезать ему глотку. — На колени, — командует здоровенный. — Руки на затылок. Я выполняю. Чувствую, как задирается рубаха на спине, как холодный ночной воздух касается голой кожи, а затем прилетает ощутимый удар прикладом в лицо. Боль в носу резкая, горячая. Чувствую, как кровь из него капает на плитку. Я не кричу, только сжимаю зубы так, что челюсть хрустит. Знал, что прежде чем к старику отвести, будут бить. Многим я на Западе дорожку перешёл. — Это за старика Монтойю, — говорит кто-то за спиной. — Ты его в перестрелке положил. У него семья осталась. Я молчу. Не помню никакого Монтойю. Слишком много их было. Но спорить не буду. Второй удар сапогом по рёбрам. Я только сгибаюсь, но не падаю. Откашливаюсь, сплёвываю кровь. — Это за наших парней на тракте. Третий, по пояснице. Ноги подкашиваются, и я всё же падаю лицом на плитку. Пыль взлетает в лицо, попадает в глаза, в нос, в рот. Я не поднимаюсь. Не потому, что не могу, а потому, что знаю: если сейчас встану, они будут бить ещё. — Хватит, — командует здоровенный. — Сеньор наверняка сам захочет его добить. Меня поднимают, связывают за спиной руки. Хватают за плечи, за локти, почти волокут в дом. Ноги не слушаются, колени трясутся, ступни скользят по каменным плитам. Я чувствую вкус крови во рту, чувствую, как она течёт по подбородку. Хорошо, что мой Кролик меня не видит сейчас такого красивого. Ведут по коридорам, где пахнет воском и старым деревом. Мимо комнат, где за дверями кто-то дышит, но никто не выходит. Наверняка одна из них моего Гуки. Представляю его лежащим на шёлковых простынях на кровати под балдахином, обнажённого, красивого, жаждущего моих прикосновений. Я точно псих, раз думаю о подобном сейчас. Если у меня всё получится, завяжу к чёрту с бандой. Куплю нам с ним дом с такой кроватью. Богом клянусь, куплю. На втором этаже кабинет. Дверь тяжёлая, дубовая, с резьбой. Охранник стучит три раза. — Входите, — слышится изнутри хриплый, усталый голос. Дверь открывается, и меня буквально вталкивают внутрь. Я влетаю, не удержавшись на ногах, падаю на колени прямо перед ним. Сеньор Вальехо сидит за столом. Перед ним пустой стакан и початая бутылка хорошего скотча. В кабинете темно, горит только одна лампа на столе. Её свет падает снизу на его лицо, выхватывая глубокие тени под глазами, впалые щёки и резкие морщины. Он сильно постарел. Я помнил его крепким, широкоплечим мужиком с бычьей шеей и руками, которые гнули подковы. Сейчас передо мной сидит старик. Злой, отчаявшийся и явно измотанный бессонницей. Он смотрит на меня. На лицо, на разбитый нос, на кровь, которая течёт по подбородку, а затем прямо в глаза. — Ринго Ким, — говорит он, ухмыляясь. — В моём доме и на коленях. О чём ещё можно мечтать на старости лет. Я не отвечаю. Стою на коленях, смотрю на него снизу вверх. Плечо саднит, рёбра ноют при каждом вдохе. — А ты совсем не изменился, — продолжает он. — Та же наглая рожа. То же желание влезть туда, куда не просят. — Здравствуйте, сеньор, — говорю я. — Извините, что без приглашения. Но дело не терпит. Он медленно встаёт, будто каждый сустав болит. Обходит стол и останавливается в трёх шагах. Смотрит на меня сверху вниз, как на дерьмо. — Ты знаешь, — говорит он, — сколько лет я мечтал об этом моменте? — Догадываюсь. — Стараюсь звучать миролюбиво, без сарказма. — Ты ограбил меня. Оставил в одних подштанниках с полудохлым конём среди прерии. Ты унизил меня перед всей округой. Я поклялся, что пущу пулю в твою голову собственными руками. Он выхватывает из-за пояса револьвер, и его дуло тут же упирается мне в лоб. Холодный металл касается кожи, а его палец на курке слегка сжимается, но я не отвожу взгляда от его глаз. — Говори, — цедит он сквозь зубы. — Что знаешь о моих детях. И если я хоть на долю секунды усомнюсь в твоих словах, не раздумывая, вышибу тебе мозги. Я делаю вдох. Рёбра ноют. — Я знаю, где ваш младший сын, сеньор, — говорю. — Чонгук. Револьвер не дрожит. Рука у него твёрдая. — Говори. — Надавливает дулом на лоб сильнее. — Пару недель назад я брал дилижанс Кортеса. Ждал, что его люди повезут золото, а нашёл вашего сына. Тогда я ещё не знал, кто он, да и сам он не спешил представляться. Пришлось забрать его с собой. Вальехо молчит. Только желваки ходят под кожей. — И знаете, ему у меня понравилось, и он решил остаться, — вру безбожно, но если скажу ему всю правду, он даже дослушивать не станет. — Остаться? — В голосе Вальехо полное недоверие и недоумение. — Мой сын остался у бандита по доброй воле? — Да, сеньор. — Я смотрю ему прямо в глаза; так проще всего скрыть ложь. — Мы полюбили друг друга. Я не держал его силой. Он сам выбрал остаться со мной, и мы даже поженились. — Ложь, — выдыхает он, и его рука с револьвером начинает трястись. — Чистая правда, сеньор. — Я киваю на свой левый карман. — Там брачное свидетельство. Можете достать и убедиться. Священник, печать, подписи. Всё по закону. Он молчит. Потом опускает свободную руку, лезет мне в карман. Находит бумагу, разворачивает и читает. Я вижу, как быстро меняются эмоции на его лице. Гнев, недоверие, ярость, бешенство. Потом понимание того, что происходит. — Ты… — голос его срывается на визг. Так вот от кого у Кролика эта истеричность. — Ты взял в мужья моего сына? — Да, сеньор. — Спокойно киваю и, кажется, злю его этим ещё больше. — Бандит! Вор! Убийца! — Он комкает бумагу, разжимает, снова комкает. — Ты посмел прикоснуться к моему Чонгуку? — Не только прикоснуться, сеньор. — Мой голос всё ещё спокоен. — Я его муж и могу прикасаться к нему в любое время, тем более что он совсем не против. И теперь, когда его украли, я имею полное право его спасать. В глазах Диего Вальехо ярость; мне кажется, он готов задушить меня голыми руками, но, услышав мои последние слова, он замирает. — Что значит «украли»? — Мы ехали к вам, чтобы обо всём рассказать. В городке, где мы остановились переночевать, были торговцы омегами. И не просто торговцы, а, судя по всему, «лос капторес». Они убили хозяина салуна, перерезали подпруги у лошадей и увезли моего мужа в фургоне с другими похищенными омегами, когда тот спустился по нужде. Я не успел их остановить, да и вряд ли смог бы. Теперь его везут в Эль-Пасо на ярмарку и через четыре дня продадут какому-нибудь богатому извращенцу. Вы его отец, сеньор. У вас — наёмники, деньги, влияние. У меня — два револьвера и три друга. Я не смогу спасти его один. А вы сможете. — Я мог бы тебя пристрелить прямо сейчас, — говорит он и наконец убирает револьвер, кладя его на стол. — И искать сына сам. — Могли бы, — соглашаюсь я. — Но без меня вы не сможете его вытащить. Без этого свидетельства, — я киваю на бумагу в его руке, — вы не сможете его спасти по закону. Только я его муж. Только я имею право требовать его возвращения. А вы сможете сделать так, что моё требование будет услышано теми, кем нужно. Вальехо бледнеет. — Скажи честно, ты… ты специально это сделал? — Голос его дрожит от ярости. — Взял его в мужья, чтобы потом шантажировать меня наследством? — Нет, сеньор. — Я усмехаюсь. Старик не глуп, и я хотел воспользоваться этим правом. Но сейчас всё изменилось. Мне ничего от него не надо, только пусть поможет вернуть мне моего Кролика. — Я женился на нём, потому что люблю его. А то, что это оказалось полезно, просто удача. Он смотрит на меня, а потом, неожиданно, бьёт кулаком под дых. Воздух вышибает из лёгких, я сгибаюсь, хватаю ртом пустоту, но не падаю. — Это за наглость, — говорит он, почти успокоившись. — Продолжай. Ты сказал, что знаешь о всех моих сыновьях. Что с Чимином и Джином? Я выпрямляюсь. Дышу. Рёбра ноют, а в груди саднит. — Ваши старшие сыновья, сеньор, — говорю я. — Они тоже у меня. Вальехо выкатывает глаза. Такого он точно не ожидал. — Что? — Джин и Чимин. Они у меня как гарантия. — Я смотрю ему в глаза и снова нагло, безбожно вру. Потому что я не знаю, забрали ли их Джун и Мин у команчей. Не знаю, живы ли они. Но Вальехо этого знать не обязательно. — Они в безопасности. С ними хорошо обращаются. Если со мной и с Чонгуком всё будет в порядке, они вернутся домой целыми и невредимыми. — Ты… ты держишь в заложниках моих сыновей? — Я держу их в безопасности, сеньор, — поправляю я. — Это разные вещи. Если бы я хотел вам или им навредить, я бы не приехал сюда один, без оружия и с просьбой о помощи. Он смотрит на меня. Я вижу, как он борется с собой, как хочет меня убить и как понимает, что не может. — Ты чудовище, Ринго Ким, — говорит он тихо. — Возможно, сеньор. — Я пожимаю плечами. — Но я единственный, кто знает, где ваши дети. И единственный, кто может их вам вернуть. Вальехо идёт к окну. Стоит спиной, смотрит в темноту. — Что конкретно я должен сделать? — спрашивает он наконец. — Я никогда не сталкивался с ярмаркой омег, хоть и наслышан об этом дерьме. — Чтобы вы собрали своих лучших людей. Если сделка не состоится, их оружие нам понадобится. И чтобы сегодня на рассвете мы выдвинулись в Эль-Пасо. Я знаю, где искать, и знаю, как устроена ярмарка. Вы обеспечите силу. Я — информацию. — А после? — Он поворачивается. — Что будет после того, как мы спасём его? Что будет с ним? — А после, сеньор, — говорю я так, чтобы он ни на каплю не усомнился в моих словах, — ваш сын сам решит, хочет ли он оставаться моим мужем или нет. Если он скажет, что я его принуждал, убейте меня. Я не буду сопротивляться. Ну а если он останется со мной, я клянусь, что брошу разбой, куплю нам с ним дом и стану честным землевладельцем. Он долго смотрит на меня. Потом подходит, снова берёт со стола револьвер. Но не приставляет к голове, а крутит в руках, будто взвешивает. — Ты готов умереть ради него? — Да, сеньор, — отвечаю, не задумываясь. Потому что правда готов. — И ты правда веришь, что он тебя любит? — Не знаю, сеньор. — Я усмехаюсь. — Но я готов рискнуть жизнью, чтобы это узнать. Вальехо молчит. Потом прячет револьвер обратно за пояс, садится за стол, наливает себе виски, делает глоток и смотрит на меня поверх стакана. — Я ненавижу тебя, Ринго Ким, — говорит он. — Ненавидел все эти годы. И буду ненавидеть до самой смерти. Но ты прав. Без тебя я не смогу спасти сына. Без этого свидетельства я не смогу его вернуть по закону. — Он кивает на бумагу. — Чёртовы порядки. Чёртовы те ублюдки, которые их придумали. Он встаёт, подходит ко мне, наклоняется и смотрит в глаза. — Мы выступаем на рассвете, — говорит он. — Я подниму всех, кто умеет держать оружие. Мы сотрём этот чёртов Эль-Пасо с лица земли вместе с Кортесом и его ярмаркой, если с головы моего Чонгуки упадёт хоть один волос. — Поверьте, сеньор, мы с вами хотим одного и того же. — Я смотрю на него в ответ. — Но запомни. — Он тычет в меня пальцем. — Если после того, как мы спасём Чонгука, он скажет, что ты наврал, что брак был принудительным, что ты угрожал ему или бил, или морил голодом, я тебя убью, Ринго Ким. Даже если ты спрячешься в самой преисподней, даже если уедешь на другой край этого чёртового света, я найду тебя, приволоку в Сан-Диего и повешу всем на обозрение. Я смотрю на этого старого, уставшего, потерявшего сон из-за троих сыновей человека и киваю. — Понял, сеньор. — Тогда убирайся с глаз моих до рассвета. — Он машет рукой. — Можешь остановиться на конюшне. Мои люди присмотрят, чтобы ты не сбежал. — Я и не собирался, — говорю я. Меня поднимают, развязывают руки и выводят. На конюшне я ложусь на тюки с сеном и смотрю в потолок, где сквозь щели видно звёздное небо. Закрываю глаза. В голове лицо моего омеги. Эти чёрные глаза, наглая улыбка и мягкие сладкие губы, которые сводят меня с ума. «Я люблю тебя, Чонгук Вальехо. Даже если после всего этого ты уйдёшь к отцу и забудешь меня. Даже если скажешь, что я наврал. Даже если позволишь им меня повесить. Я всё равно буду любить тебя. И я верну тебя. Обязательно верну, чего бы мне это ни стоило». — Держись, Кролик, — шепчу в темноту. — Я иду за тобой. Только держись. * * * Чонгук. Голова раскалывается так, будто по ней проехалась телега с камнями или десяток телег, или даже целый тракт. В затылке, там, где меня ударили, пульсирует и ноет. Я помню только, как спустился попить воды в салуне, смех каких-то мужиков за стойкой и тёмный силуэт сзади, а затем резкая вспышка в затылке и темнота. Первое, что я чувствую, приходя в себя, — это тряску. Мерзкую, выбивающую из колеи, от которой каждый позвонок стучит по-другому, а зубы клацают сами собой, даже если сжимать челюсть изо всех сил. Затем в моё сознание врываются запахи. Пот, грязная солома, что-то ещё кислое, тошнотворное, отчего содержимое желудка подкатывает к горлу. Открываю глаза с трудом. Веки свинцовые, ресницы склеились, взгляд фокусируется медленно, нехотя. Надо мной грязный брезентовый полог, в щелях которого видны звёзды. Значит, ночь или уже почти утро. Я не знаю, сколько прошло времени. Час? День? Я лежу на чём-то жёстком, вонючем и, кажется, мокром. Деревянные доски под спиной. Меня трясёт. Не от холода (хотя и от него тоже), а от движения. Повозка. Опять грёбаная повозка. Руки связаны за спиной, и верёвка больно впивается в запястья. Ноги тоже. Рот, слава всем богам, свободен. Это они, конечно, зря. Когда я пытаюсь пошевелиться, понимаю, что привязан к чему-то. К скамье? К стенке? — Очухался, — раздаётся хриплый голос откуда-то справа. Поворачиваю голову и пытаюсь сфокусировать зрение. В темноте, в углу фургона, сидит здоровенный, плечистый, с жирной рожей и маленькими свиными глазками альфа. На поясе револьвер. В руках фляга, похоже, с алкоголем, из которой он пьёт, не отрываясь, и по подбородку противно течёт. Я дёргаюсь, стараясь ослабить верёвки на запястьях. Бесполезно. Затянуто по-собачьи, грамотно: чем больше дёргаешься, тем сильнее впиваются. — Где я? — Горло пересохло, язык прилипает к нёбу. — Кто вы такие? Отвечай, ублюдок! Мужик усмехается. Смотрит на меня, как на кучку дерьма на дороге, которую можно объехать или растоптать. — Завались, красавчик, — говорит он. — Ехать ещё полдня, если не больше, а я жуть как не люблю болтунов. Так что не беси, а то снова вырублю. — Ты… — я задыхаюсь от ярости. Кровь приливает к лицу, виски стучат, и я срываюсь на свой излюбленный визг. — ДА ТЫ ЗНАЕШЬ, КТО Я? Я ЧОНГУК ВАЛЬЕХО, ТЫ, ЖИРНАЯ СВИНЬЯ! МОЙ ОТЕЦ… — Всю округу переорёт, да? — перебивает он, скучающе зевает и чешет пузо. — Слышали уже. Не первый ты такой, понял? И не последний. — А МУЖ У МЕНЯ РИНГО КИМ! — Понимаю, что звучит это, наверное, глупо и отчаянно, но мне плевать. — ТЫ СЛЫШИШЬ? САМ НЕУЛОВИМЫЙ РИНГО КИМ. ОН ВАС НАЙДЁТ И ВСЕХ ПЕРЕРЕЖЕТ! НЕТ, ЭТО МОЛЧУН ПЕРЕРЕЖЕТ, А ОН ПЕРЕСТРЕЛЯЕТ ВАС, КАК БЕШЕНЫХ СОБАК! Мужик на секунду замирает, а затем его свиные глазки сужаются, и он вдруг начинает громко ржать. Заливисто, так, сука, с хрипотцой, будто я рассказал лучшую шутку в его убогой жизни. — Ой, не могу, — он вытирает слезу, которая выступила на его жирной щеке. — Ринго Ким, говоришь? Неуловимый Ринго? Тот, который по всему Западу в розыске? Ах, страшно-то как, сейчас обделаюсь. — Он мой муж! — не сдаюсь я, хотя внутри уже холодеет от его смеха. — У нас есть брачное свидетельство! Мы обвенчаны! — Муж? — мужик перестаёт смеяться и наклоняется ко мне ближе. От него разит дешёвым виски и табаком. — А где метка? Где, я спрашиваю, отметины альфы на шее? Где запах, смешанный с его? Нет метки, нет и мужа, красавчик. Так что кончай заливать. — Да я не… — Я открываю рот, чтобы возразить, и в этот момент его рука взлетает и обрушивается на мою щёку со всего маху. Голова дёргается в сторону, искры сыплются перед глазами, а в ушах ужасный звон, и, кажется, я успеваю прикусить язык, потому что ощущаю солёный вкус крови во рту. Боль разливается по всей скуле. — Я сказал: заткнись, — голос его становится тихим и опасным, без капли того веселья, что было секунду назад. — Ещё одно слово, и остаток пути проведёшь в отключке и с синей рожей. Хозяин тебя и таким продаст, и цена не упадёт, морда твоя на месте останется. Я молчу. Не потому, что испугался. Хотя да, испугался, и эта образина и правда может вырубить. От страха у меня всегда язык работает быстрее, но сейчас… сейчас я почему-то сдерживаюсь. Потому что вспоминаю наставления Ринго про стрельбу: «Если хочешь убить, надо стрелять сразу, а не разговоры разговаривать, Кролик. Заговорил — проиграл». Это, конечно, не то же самое, но это помогает сдерживаться. Отворачиваюсь, сжимаю челюсть, чувствую, как горячая кровь из прокушенного языка растекается по рту, и я глотаю её. Мужик хмыкает, видимо, удовлетворённый моим молчанием, и возвращается на своё место в углу. Закрывает глаза. Не спит, конечно, но делает вид. Тряска продолжается. Колёса скрипят, где-то снаружи слышен топот копыт: несколько лошадей. Охрана. Значит, их много. Теперь, когда адреналин чуть спал и ярость перестала застилать глаза, я начинаю осматриваться. Фургон крытый, брезент натянут на деревянные дуги, в щелях мелькает ночное небо. Кроме меня и этого стража, внутри есть ещё кто-то. Я приглядываюсь к теням в темноте. Их трое, не считая меня. Они сидят вдоль стен, тоже связанные, а у одного кляп во рту. На всех дорогая качественная одежда. Шёлк, кружево, хорошо выделанная кожа. Я-то в этом разбираюсь. У одного расшитый серебром жилет; такие нам мой отец привозил из Мексики. У другого сапоги из мягкой замши, на которых ни одной царапины. Омеги. Все — омеги и явно не бедные. Они не говорят, потому что боятся. Потому что поняли, что болтать опасно. Один парень, совсем молодой, может, чуть старше меня, с длинными светлыми волосами и разбитой губой, смотрит на меня с какой-то отчаянной надеждой. Будто я его последний шанс. Будто раз я так громко орал и так нагло себя вёл, значит, могу что-то сделать. Я отвожу взгляд. Потому что ничего не могу сделать. Я такой же, как и они, — беспомощный В голове всплывает давний разговор. Мне лет шестнадцать, я сбегаю в город один, просто прогуляться без этой вечной слежки. Меня находит охрана и возвращает домой. Я психую в своей комнате. Даже есть не выхожу. Не понимаю, что такого в моей прогулке. Отец заходит, отчитывает меня, а потом, успокоившись, вздыхает и садится рядом. — Сынок, — говорит он тогда, устало потирая переносицу. — Есть на Западе не просто торговцы омегами. Есть те, кто специализируется на… особом товаре, — «лос капторес». На аристократах. Понимаешь? Их сложнее украсть, дороже содержать, но и цена на ярмарке в десятки раз выше. Есть богатые сеньоры, которым обычный омега с фермы не нужен. Им нужна порода. Кровь. Такие покупатели платят любые деньги, лишь бы заполучить игрушку из хорошей семьи. — Отец, а ты… — начал было я. — Молчи, — перебил он. — Просто знай. И никогда, слышишь, никогда не ходи один туда, где нет охраны. Я тогда не понял, зачем он мне это всё рассказал, не придал значения. Думал, это очередное отцовское «будь осторожен», как и все остальные его бла-бла-бла. Теперь понимаю. Слишком поздно, конечно. Меня украли из-за моей же беспечности три раза. Три чёртовых раза. Я догадываюсь сейчас, что попал именно к этим «лос капторес». Омег моего пошиба продают на крупнейшей ярмарке омег в Эль-Пасо, чёрт бы его побрал. Именно туда, кажется, меня везут. И этих троих тоже. Нас будут выставлять как эксклюзив: в красивых одеждах, с уложенными волосами, возможно, даже надушенных. И торговаться за нас будут так же, как торгуются за скакунов на конных аукционах. «Дерьмо», — думаю я. — «Реальное, полное, безвыходное дерьмо». Ринго… Я закрываю глаза и вижу его лицо. Серые глаза, шрам на брови, руки, которые ещё вчера меня ласкали. Он обязательно найдёт меня, не бросит, я знаю. Но вопрос: когда? И найдёт ли меня живого? Потому что я не собираюсь ложиться под какого-то извращенца, который меня купит. Не хочу быть, как Джейми, лучше сразу наложу на себя руки. Я сжимаю связанные руки в кулаки, ещё раз пытаюсь ослабить верёвки. Бесполезно. Смотрю на остальных омег. Светловолосый парень всё ещё таращится на меня с той же отчаянной надеждой. Я качаю головой и шепчу беззвучно, одними губами, чтобы охранник не заметил. «Не бойся, всё будет хорошо. Нас обязательно спасут». Он опускает взгляд. Кивает едва заметно. Я откидываю голову на доски фургона. Смотрю в брезентовый потолок, на звёзды, которые мелькают в щелях, и думаю: «Я Чонгук Вальехо. Мой муж Ринго Ким. И если кто-то думает, что я сдохну в этой вонючей повозке, как последний безродный щенок, он сильно ошибается. Я выберусь из этого дерьма. А пока буду молчать и слушать. Считать повороты колёс, запоминать ночные звуки прерии, впитывать каждое слово охраны, когда они переговариваются снаружи. Потому что информация — это оружие. И сейчас у меня нет ничего, кроме неё и уверенности, что он придёт за мной. Мой любимый бандит с красивым лицом и глазами цвета осеннего неба. Поторопись, муженёк, пожалуйста». * * * Ещё сутки тряски. Или больше. Я уже сбился со счёта. Колёса скрипят, подпрыгивают на камнях, фургон раскачивается, как пьяный ковбой. Меня мутит от голода, потому что кормили один раз, какой-то баландой без вкуса, которую я жевал и давился, потому что понимал: надо есть, надо держать силы. Даже баланда Хоупа была в тысячу раз вкуснее. Охранник почти не спал. Периодически открывал свои свиные глазки, сверялся, все ли на месте. Светловолосый омега напротив всё так же смотрел на меня, но теперь в его взгляде было меньше надежды и больше тупой, выматывающей усталости. Остальные двое молчали. У одного, темноволосого с азиатскими чертами, был кляп во рту, который снимали только когда давали хлеб и воду, а потом тут же засовывали обратно. Видимо, он сильно достал этого жиртреста. К вечеру фургон резко остановился, так что меня бросило вперёд и я едва не стукнулся головой о деревянную перегородку. Охранник крякнул, поднялся и откинул полог. Снаружи темно, но в этой темноте угадывается очертание дома. Двухэтажный, с балконами и решётками на окнах. Где-то внутри играет музыка, слышатся женские голоса и мужской, пьяный, раскатистый смех. — Приехали, красавчики, — усмехнулся охранник. — Прошу любить и жаловать — отель «Райская долина». Лучший в Эль-Пасо. Отель. Как же! Я чувствую этот запах ещё до того, как меня вытаскивают наружу. Дешёвые, приторные женские духи и прогорклое дешёвое вино. И ещё еле уловимый, сладковато-гнилостный запах, который бывает в комнатах, где слишком много людей спят, едят, трахаются и не проветривают. Бордель. Чёртов бордель! Откуда я об этом знаю? Да это всё Чимин, которому однажды захотелось узнать, что такое бордель и почему в романах девушек оттуда спасают благородные сеньоры. Он доставал отца, пока тот не отвёз нас в один из таких на экскурсию, чтобы показать, что ничего романтичного в них нет. Чимину не понравилось, мне тоже, Джин даже заходить туда отказался. Так что этот запах я очень хорошо запомнил. Меня выволакивают на улицу. Верёвки с ног срезали, но руки оставили связанными. Двое других охранников, которых я раньше не видел, помогают вытаскивать остальных омег. — Шевелитесь, — рычит один, подталкивая меня в спину прикладом ружья. — Не задерживайте. Мы идём по коридору, стены которого из красного дерева, пол — паркетный, но затоптанный и в потёртостях. На стенах картины в дешёвых рамках: обнажённые женщины, пасторальные пейзажи, какие-то амурчики. Керосиновые лампы коптят, и чад стоит такой, что глаза слезятся. Где-то за дверями слышны голоса, шлепки и стоны. Чем там занимаются, понятно сразу. Мне не по себе от всего этого. Нас заводят в конец коридора и толкают в большую комнату, похожую на ванную, с каменным полом и несколькими деревянными лоханями, полными тёплой воды. Пахнет мылом, щёлоком и ещё чем-то едким, от чего хочется зажать нос: возможно, дезинфекция. На стене висят полотенца, на полках склянки, бутылочки, тряпки. В центре стоит женщина. На вид ужасно мерзкая. Знаю, что нельзя так отзываться о леди, но другого слова не подобрать. Да и она явно не леди. На вид ей лет сорок, а то и пятьдесят, но она пытается выглядеть на двадцать. Лицо напудрено так, что трещины видны, когда она улыбается. Волосы ярко-рыжие с посеченными концами, заколоты наверху в пышную причёску. Губы накрашены ярко-алым, неровно, так что помада вылезла за контуры. Глаза подведены чёрным, от этого они кажутся пустыми, как у куклы. На ней пышное платье из тяжёлого шёлка с декольте, в котором угадывается что-то дряблое, обвисшее. Руки в кружевных перчатках, чёрных, до локтя. Она рассматривает нас, как лошадей на ярмарке. — О, какие красавчики в этой партии, — мурлычет она, и голос у неё высокий, противный, со слащавыми нотками. — Чистенькие, ещё не потрёпанные. Хозяину понравятся. Охранники не отвечают. Один, тот, что помоложе, переминается с ноги на ногу, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Второй, старый, с равнодушным лицом, просто кивает на нас и говорит: — До ярмарки они целиком ваши, мадам Мими. Позаботьтесь о том, чтоб товарный вид не потеряли. Говорят, сам шериф Браун приедет, так что расстарайтесь на славу. — Уж я расстараюсь, не переживайте, — улыбается она, обнажая жёлтые зубы с одним передним, чуть потемневшим. — Идите, идите, парни. Работы много. Охранники уходят, и как только дверь за ними закрывается, начинается самое отвратительное. — Раздевайтесь, — говорит она буднично, как будто просит снять плащ после прогулки. — Снимайте всё до нитки. Мы молчим. Стоим, как истуканы. — Я сказала: раздевайтесь! — голос её становится резким, металлическим. — Или мне позвать парней, чтобы помогли? Думаете, я здесь шутки шучу? Вы теперь мой товар, и я должна знать, что буду продавать. Болячки там всякие, сыпь, дурные запахи. Так что живо сняли свои тряпки! Я сжимаю зубы. Руки дрожат от бешенства. Но я понимаю: сопротивляться бесполезно. Мы раздеваемся. Я стаскиваю рубаху, штаны, сапоги. Остаюсь в одних подштанниках, и она смотрит на меня с таким голодным выражением, будто я уже голый. — И это сними, милашка, — кивает на подштанники. — Нет, — говорю я. Это вырывается раньше, чем я успеваю подумать. Она поднимает нарисованную карандашом бровь, отчего её лицо становится ещё более нелепым. — О, у нас тут храбрец, — усмехается она. — Мне нравится. Таких любят покупатели. Им нравится, когда товар с характером. Есть в этом что-то… пикантное. Она подходит ко мне. Вблизи от неё пахнет розовыми духами, приторными до тошноты, и потом. Чужим, мужским потом. — Я сказала: сними, — громко шепчет она мне на ухо, и в её глазах — явное похотливое удовольствие. — Или ты хочешь, чтобы я сама, ааа? Я смотрю на неё. В моей голове вновь проносятся слова Ринго: «Если хочешь убить, стреляй сразу, без разговоров». Но у меня нет оружия. Ничего нет, кроме этого взгляда, который я в неё вонзаю. Снимаю подштанники и теперь стою голый перед этой бабой, перед другими омегами, которые тоже раздеваются, и чувствую, как горит лицо. Не от стыда, от ярости. Она осматривает меня: плечи, грудь, живот. Сначала просто взглядом, будто оценивая товар на рынке. Потом поднимает мои руки, вертит, смотрит на пальцы, на ногти. Потом ноги, похлопывает по икрам, щипает, проверяет мышцы. А затем щупает мошонку, перекатывает в ладонях яички. Тошнота моментально подкатывает к горлу. Это мерзко, отвратительно и неприятно. — Хорош, — бормочет. — Чертовски хорош. Такому покупателя найдём за два дня. — А потом она заходит за спину, снимает перчатки и трогает там. Пальцы холодные, скользкие, липкие от чужой косметики касаются моих ягодиц, раздвигают, осматривают. Я сжимаюсь так, что, кажется, сейчас треснут бедренные кости. Дышу через нос, коротко, часто, и мысленно считаю: раз, два, три, четыре, пять… Она вводит одну фалангу и крутит ей внутри, проверяя стенки, задерживаясь там явно дольше, чем нужно. Мне больно. Я хочу её ударить. Бить головой об стену, пока не вырубится, но понимаю, что мне ничего это не даст. — Девственник, — констатирует она удовлетворённо, наконец убрав руку. И в её голосе — предвкушение? — Это хорошо. Цена будет выше. Она переходит к следующему. Светловолосый омега всхлипывает, когда она его трогает. Жмётся, пытается прикрыться руками, но она одёргивает их грубо, почти с раздражением. — Терпи, — шипит она. — Не ты первый, не ты последний. Будешь дёргаться, хуже будет. Потом темноволосый, тот, что с кляпом. Он не сопротивляется. Стоит, как статуя, смотрит в стену и не моргает. Кажется, он уже сломался и ему всё равно, что с ним будет. После осмотра нас моют. Она подходит к каждому чану, в который нам было приказано залезть, с мочалкой и мылом, трёт спины, руки, ноги, головы. Трёт грубо и больно, так что кожа горит. — Волосы длинные, — бормочет она, когда намыливает мою голову. Я дрожу, как лист, потому что мне мерзко. — Хорошо. Покупателям нравятся длинные волосы. Глаза красивые. Аристократичная внешность. Из благородных, да? Я молчу. — Ладно, не хочешь, не говори, — она пожимает плечами, натирая жёсткой мочалкой мою грудь. — По лицу видно. У таких, как ты, порода сквозь грязь проступает. После мытья нам дают чистую одежду, подштанники и холщовую рубаху, и наконец нормально кормят за последние дни. Горячий бульон, хлеб, кусок мяса. Даже травяной чай со сладостями дают. — Ешьте хорошенько, мальчики, — говорит она, стоя в дверях одной из гостиных, где, видимо, проходят все трапезы. — Завтра я приведу вас в полный порядок. К ярмарке каждый из вас должен быть как картинка. Мы едим молча. Я смотрю на остальных. Двое, опустив головы, ковыряют еду без аппетита. Только светловолосый ест жадно, торопливо, будто боится, что отнимут. А потом он вдруг поднимает на меня мокрые, красные, опухшие глаза и смотрит так, что мне становится не по себе. Потом нас разводят по комнатам. Меня селят вместе с ним. Комната маленькая, на втором этаже. Две кровати, застеленные чистым бельём. Окно с решёткой, стол, табурет. На столе кувшин с водой и две кружки, под кроватями ночные горшки. Лампа на стене коптит, но света достаточно. Дверь, естественно, запирают снаружи. Слышно, как поворачивается ключ. Я падаю на кровать. Всё тело ноет, голова гудит, и мысли путаются. — Ты… — слышу голос. Тихо, с надрывом. — Ты как? Я поворачиваю голову. Светловолосый сидит на своей кровати, поджав колени к груди, обхватив их руками, и дрожит мелкой, противной дрожью. — Нормально, — говорю я, потому что не знаю, что ещё сказать. — Я Лесли, — выдыхает он, и в этом выдохе столько отчаяния, будто имя это единственное, что у него осталось. — Меня зовут Лесли. Мне восемнадцать. Я… я учился в Бостоне. Возвращался домой на поезде. Я даже не понял, что случилось. Просто темнота, а потом… потом я здесь. Он замолкает и сжимает колени сильнее, а плечи его ходят ходуном от рыданий. — Я хочу домой, — всхлипывает он. — К матушке и отцу. Они, наверное, с ума сходят. А я… я даже письмо им не могу отправить. Я даже не знаю, где я. — В Эль-Пасо, — говорю я. — Нас готовят к ярмарке и продадут на ней. Он смотрит на меня с таким ужасом, что я жалею, что сказал. Зачем я это сделал? Зачем добавляю масла в огонь? — Продадут… — повторяет он. — Продадут, как скотину? Как… Он закрывает лицо руками и начинает плакать ещё громче. Это слом. Чистый, беспросветный слом. Я не выдерживаю. Встаю, подхожу к нему и сажусь рядом. Не обнимаю, потому что я не умею так, как Чимин или Джин. Просто сажусь рядом и говорю: — Эй, Лесли. Слушай сюда. Он поднимает на меня заплаканное лицо. Глаза красные, нос распух, губы дрожат. — Меня найдут. — Кто? — шепчет он. — Муж. У меня есть муж. И он Ринго Ким, самый страшный бандит на всём Западе. Он не бросит меня. А я не брошу тебя, обещаю. Лесли смотрит на меня, раскрыв рот. Слёзы застывают на щеках, не успев скатиться. — Ринго Ким… — повторяет он. — Я… я слышал это имя. Ты говорил в повозке. Так это правда? — Правда, — говорю я, и в моём голосе звучит эта дурацкая, идиотская, ничем не подкреплённая гордость. — Мы мужья. — Я рассказываю ему свою историю, и я вижу, как в его глазах постепенно разгорается надежда на спасение, а слёзы высыхают. — Ты… ты правда думаешь, что он успеет до ярмарки? — Думаю, — уверенно киваю я. — А если не успеет? — голос его срывается. — Если нас продадут раньше? — Тогда я сбегу, — говорю твёрдо, хотя внутри всё сжимается от страха. — Мы сбежим. Ты и я. И остальные, если захотят. — Но как? — он смотрит неуверенно и ждёт, что я отвечу. Думает, что у меня есть план. Но у меня его нет. Пока нет. Я замолкаю. Смотрю в окно, на решётку, на кусочек ночного неба, который виднеется за ней. — Есть у меня одна мысль, — говорю медленно, будто проверяю слова на прочность. — Какая? — Лесли подбирается ближе, замирает, даже дышать, кажется, перестаёт. — Не сейчас, — качаю головой. — Сначала надо осмотреться. Узнать, сколько охраны, где выходы, когда сменяются. У нас есть два дня. Два дня, чтобы придумать, как не дать себя продать. Он кивает, сглатывает, вытирает слёзы тыльной стороной ладони, как ребёнок. — Ты правда думаешь, что получится? — спрашивает он, и в голосе его какая-то отчаянная, детская мольба. — Правда, — вру я. Потому что не могу сказать «не знаю». Потому что если я сейчас скажу «не знаю», он сломается окончательно. — Только одно обещай. — Что? — Спи. Завтра будут нужны силы. И перестань плакать. Слёзы — это вода, и они не помогают. Знаю, потому что сам много плакал. Лесли доверчиво кивает. Ложится на кровать, свернувшись калачиком, лицом к стене. Плечи его ещё вздрагивают, но всхлипов уже не слышно. Я возвращаюсь на свою кровать. Сон не идёт, потому что мысли лезут, как тараканы из щелей. Ринго. Интересно, где он сейчас? Уже узнал, что меня украли? Уже скачет за мной? Или ещё не в курсе, и ищет в другой стороне, теряя время? Я закрываю глаза и вижу его лицо. Серые глаза, которые в последнее время стали теплее. Шрам на брови, губы, которые целовали меня в той комнатушке над салуном. Думаю о братьях. Они уже, наверное, на ранчо, едят отвратительную еду Хоупа. Представляю лицо Джина, когда он это попробует. Улыбаюсь этой мысли. Представляю Чимина, который наверняка уже облазил всё логово и всех утомил своими бесконечными вопросами и энергией. Господи, как же я скучаю по ним. Голова идёт кругом. Я переворачиваюсь на бок, сжимаю подушку и вжимаюсь лицом в прохладную ткань. Два дня. У меня всего два дня, и мне срочно нужен план. Я закрываю глаза и начинаю прокручивать в голове всё, что видел, когда нас вели через бордель. Вход один, главный, через дверь с улицы. Наверное, есть ещё чёрный для слуг и для поставок провизии. Такие дома всегда имеют чёрный ход. Охрана — сколько? Двое снаружи, когда нас ввозили. Ещё двое в коридоре, когда нас мыли. Плюс сама хозяйка. Оружия при ней не видно, но она явно не беззащитна. Такие бабы всегда держат под рукой пистолет или нож. Окна с решётками — это плохо. Значит, через окна не вылезти. Остаётся дверь. Или… или что-то ещё. Я думаю о кухне. Может, через кухню можно выйти. Мысли путаются, перебивают друг друга, но одна, самая наглая, самая опасная, вдруг прорастает в голове, как сорняк после дождя. Хозяйка. Она осматривала нас сама. Сама трогала, сама мыла, сама проверяла. Значит, не доверяет никому. Или просто получает от этого удовольствие. По её глазам было видно, что ей нравится власть, нравится, когда молодые красивые омеги дрожат под её пальцами. Если она тут ключевая фигура… Её боятся, и ей подчиняются абсолютно все… Если убрать её… Втереться в доверие, стать ласковым, потом взять в заложницы… Приставить нож к горлу… Где взять нож? На кухне. На кухне всегда есть ножи. А потом крикнуть охране: «Откройте двери, или она умрёт». Может, сработает. Взять лошадей и ускакать отсюда, а её потом бросить где-нибудь в прерии, когда будем далеко. Рискованно. Очень рискованно. Если кто-то из охранников окажется быстрее, то меня просто пристрелят, и всё. И Лесли, и остальных тоже. Но других вариантов нет. Я сажусь на кровати, смотрю в темноту, туда, где спит светловолосый парень, которого я почти не знаю, но которому уже пообещал помочь. — Выберемся, — шепчу я в пустоту. — Клянусь, Лесли. Выберемся. А сам думаю: «Только бы у меня хватило смелости сделать то, что я задумал». За окном воет ветер. Где-то за стеной в этом отвратительном месте смеётся пьяный альфа, пока под ним громко стонет и скулит шлюха, когда он звонко шлёпает её по заду. Я закрываю глаза покрепче, затыкаю уши руками, стараясь не слушать, и всё-таки через какое-то время проваливаюсь в сон, и мне снится он, мой Ринго. А утром с меня просто сдёргивают одеяло и велят подняться, хлопая по моим ягодицам. Хозяйка, довольная и опять отвратительно накрашенная, похотливо-ласково смотрит на меня сверху вниз. Я выплываю из сна, осознавая, что ад продолжается, но свято верю, что помощь уже близко.