Часть 10

*** Старик Хосок появился в дверях салуна, когда солнце уже почти село и последние красные лучи цеплялись за крыши домов на другой стороне улицы. Сегодня он снова был один и почему-то без шляпы, которую обычно надвигал на лоб так низко, что из-под полей виднелась только седая щетина на подбородке. В правой руке он держал початую бутылку хорошего янтарного виски, которое привозили из самой Калифорнии и продавали по пять долларов за глоток. Кажется, он был уже немного пьян. Бармен кивнул ему из своего угла, завсегдатаи заёрзали на своих местах, а шлюхи вышли из своих комнат и в предчувствии продолжения зашептались. Хосок подошёл к своему столу, который теперь по понятным причинам никто не занимал (стол стоял в углу), отодвинул табурет, сел, крякнул, открутил пробку зубами и сделал большой глоток прямо из горла, ничем не закусывая. Трое ковбоев появились через несколько минут. Рыжий Билли тащил за собой Тома и Тимми, и они тут же уселись напротив, не спрашивая разрешения, потому что знали, что старик не прогонит и что бутылку, принесённую стариком, они сегодня, скорее всего, тоже попробуют. — Сегодня я один и немного набрался. Есть причина, — сказал Хосок, оглядев их мутноватыми, но всё ещё живыми глазами, в которых плясали отблески керосиновых ламп. — Так что вы, ребятки, не ждите, что я вам много чего расскажу сегодня. Он отпил ещё, выдохнул в кулак, поставил бутылку на стол и начал: — Значит так. До приезда падре у нас такая любовная мелодрама развернулась, что хоть книгу пиши и в театре ставь. Хосок усмехнулся в усы, покачал головой, взял бутылку, налил себе ещё, подвинул ковбоям, подождал, пока они тоже себе нальют, и продолжил: — Начну, пожалуй, с Растяпы и Джина Вальехо. Этот наш умник совсем за те пару дней с катушек съехал, потому что омега с ним вообще не разговаривал. Ни слова, ни взгляда, ни кивка в его сторону с того самого момента, как узнал, что мы бандиты, а не добрые самаритяне, которые спасли их от команчей из чистого сострадания. Он почти всё время тёрся у очага. То жарил лепёшки как одержимый, то варил что-то в котелке, помешивая деревянной ложкой, смотрел в огонь, а когда Джун подходил к нему, то мешал ещё интенсивнее и злее. Готовил он, конечно, божественно, так что у всех слюни по подбородку текли от запахов. Мы ж, бандиты, хорошую еду редко едим, а тут прямо праздник какой-то. Я одну лепёшку хотел стащить и попробовать, но получил такой убийственный взгляд от этого омеги, что даже Кролик с его недовольной моськой показался бы ангелом, и весь мой запал спал. Лепёшки и бульон из вяленой говядины с овощами мы, конечно же, попробовали, но как положено — за столом, сервированным чем было: чистой посудой и молитвой перед трапезой. Да-да, Джин Вальехо даже Молчуна заставил помолиться, хотя тот и верующим особо никогда не был. Под его взглядом даже самый отпетый атеист верующим станет. Хосок налил себе ещё и продолжил. — Джун к нему подкатывал со всех сторон, как голодный пёс к миске с мясом. Еду нахваливал. Подходил, садился на корточки рядом с очагом, заглядывал в котелок и говорил: «Джин, вы гений, я такого вкуса никогда в жизни не пробовал. Что это за трава? Откуда вы узнали, что её надо добавлять?» Но в ответ получал лишь молчание. То стихи читал. Стоял посреди комнаты, книжку на нужной странице закладывал травинкой и декламировал дрожащим голосом. Очки всё время на нос сползали, он их поправлял, а пока поправлял, строчку терял и начинал сначала. Но Джин — кремень, даже головы не повернул, как будто не для него всё это. Цирк да и только. Хосок хихикнул, почесал седую щетину на горле и налил себе ещё, хотя ковбои ещё не допили свои первые порции. — На следующий день ближе к вечеру Джун решил помочь с готовкой. Потому что Джин целый день у очага готовил, парил, натирал травы, нарезал овощи, а наш Ромео сидел в углу, как побитый пёс, вздыхал и смотрел. И вот подошёл он к Джину, помялся, переминаясь с ноги на ногу, и произнёс: — Дайте я вам помогу, ну пожалуйста, я могу, я быстро учусь. Омега молча, не глядя на него, сунул ему нож и какой-то грязный корешок. Растяпа начал чистить. И знаете что? Он порезал палец левой руки. Кровь капает, корешок прямо в очаг улетел, очки упали с носа прямо в миску с тестом, которое Джин замесил для лепёшек. Джин лишь глаза закатил на это безобразие, так что только белки стали видны, да пару морщин на переносице, вытащил очки из теста, вытер их о тряпку, водрузил Джуну обратно на нос и беззлобно фыркнул: — Отойдите от огня и нож не трогайте больше никогда. Ни мой, ни свой, ни чужой. Растяпа наш так обрадовался, что Джин с ним заговорил, и сразу начал что-то быстро лепетать про чувства, про любовь с первого взгляда и как ему жаль, что он не сказал правду сразу, и про то, что он хотел как лучше, а получилось как всегда. Омега выслушал его тираду, спокойно так, устало, и сказал: — Это не отменяет того, что вы бандит. Я не хочу быть с тем, кто грабит и убивает людей. — И всё, отвернулся и продолжил готовить. А Джун тогда в конюшню ушёл, даже руку не перевязал. Я за ним пошёл — ну мало ли что, и увидел, как он там книжку рвал страницу за страницей. Книжку, представляете. Ту самую, со стихами, с которой он даже в седле не расставался. Он как с ума сошёл. Глаза красные, но не плакал. — Хоуп, я дурак. Что мне делать? — спросил. — Не знаю, Растяпа. — ответил я. — Но точно знаю, что ты ему небезразличен. Ковбои слушали молча, не перебивали. Тимми, веснушчатый, даже стакан свой отодвинул от других, чтобы не звякнуть случайно. — Дальше, — сказал старик. — Тут я вам скажу такое, ребятки, отчего я тогда знатно охренел. Иду я утром в конюшню, лошадей, как обычно, проверить. Овса сыпануть, воды налить, почистить немного. Захожу, а там, прямо на тюках с сеном, Чимин сидит, а между его ног Мин пристроился. И они, чёрт меня дери, целуются, страстно так, как в тех книжных романах, что нам иногда Джун читает. Мин, который, кроме, казалось бы, своих ножей никого не любит, который на людей смотрит как на пустое место или на мишень для метания, этот самый Мин целует этого болтливого омегу, и глаза у него закрыты. Я вам клянусь, я думал, у меня крыша поехала, или я сплю, или это мне мерещится. Хосок вытер пот со лба тыльной стороной ладони и снова сделал большой глоток из горла. — Я кашлянул, громко так, нарочно, что они отпрыгнули друг от друга как ошпаренные. Чимин красный, как помидор, губы припухшие, волосы растрёпанны. А Мин… Мин на меня посмотрел и говорит: — Ты ничего не видел, Хоуп. А голос такой, будто он меня зарезать хочет и не посмотрит, что мы друзья, но при этом уши у него красные были, как и у Чимина. Я глаза круглые сделал, мол, совсем не понимаю, о чём он вообще. — А что я видел? Я ничего не видел. Тут темно, лошади, солома, ничего не разобрать. Он одобрительно кивнул, сунул руки в карманы и вышел из конюшни, даже не посмотрев на Чимина, словно и не его сейчас на тюках зажимал. А я стою и думаю: «Ну и денёк. Сначала Растяпа, наш «мистер само спокойствие», книжку с психу рвёт, потом Молчун целуется с омегой посреди конюшни. Мир перевернулся, и никто меня об этом не предупредил». Трое слушателей переглянулись. Рыжий Билли открыл рот, явно чтобы что-то спросить, но Хосок поднял руку и даже не посмотрел в его сторону. — Все вопросы потом, сейчас самое интересное начнётся. Потому что вечером приехал падре Джим, и вот тут уже стало не до романов и не до поцелуев в конюшне. Падре ввалился во двор, как угорелый, лошадь под ним вся в мыле, бока ходуном, язык вывалился, а сам еле на ногах стоял. Мы его с крыльца увидели, выбежали, подхватили, затащили в дом. Он сел на табурет, выпил кружку воды, потом вторую, потом мы ему виски налили, он отпил, откашлялся и только потом заговорил более-менее нормально. — Ринго велел передать, что его омегу украли по пути к Вальехо торговцы омегами, «лос капторес», в моём городе, где они останавливались на ночь. Убили хозяина салуна, перерезали подпруги у всех лошадей и увезли Чонгука в фургоне с другими похищенными. Везут в Эль-Пасо на ярмарку. Сам Ринго поехал к отцу Чонгука просить помощи, а вам сказал ехать в Эль-Пасо немедленно. Джун, ты будешь притворяться богатым покупателем. Чтобы взяли золота из тайника, сколько нужно, но Кролика выкупили, если он сам не успеет приехать или если сеньор Диего его всё же пристрелит. Хосок посмотрел на ковбоев, на их вытянувшиеся лица, и покачал головой. — Я вам скажу, ребятки, у меня тогда земля из-под ног ушла. Мы же думали, Ринго с Кроликом к его папаше поехали, что всё нормально и у них любовь там полным ходом. Что старик Вальехо им приданое отстегнёт, и они вернутся. А тут — такое. Чонгук, который только-только начал улыбаться, который перестал огрызаться по утрам и кидаться на Ринго с кулаками, который последнюю ночь спал в обнимку с нашим главарём на его шкурах, опять украли и теперь продадут как скотину на этой чёртовой ярмарке, о которой мы все слышали, но никогда не видели своими глазами, кроме Растяпы, наверное. И за что этому парню такое невезение? Растяпа побледнел тогда, губы сжал в тонкую нитку и спустя минуту выдал: — Притворяться покупателем в Эль-Пасо? Где каждый второй — торговец омегами и бандит — знает друг друга в лицо? Если меня узнают, я труп. Мин свой нож из ножен достал и начал точить, даже не сев за стол, стоял посреди комнаты и водил лезвием по точильному камню туда-сюда: вжик-вжик, вжик-вжик, и от этого звука у меня зубы ныли. Я же седлать лошадей пошёл, потому что прямо сейчас был готов сорваться Кролика спасать. Но потом я вернулся в дом и сел за стол, и мы стали думать, что делать с Джином и Чимином. Хосок откинулся на спинку стула, почесал затылок и посмотрел на ковбоев. — Тогда ведь в чём проблема была. Взять их с собой в Эль-Пасо — опасно. Омеги, красивые, молодые, на ярмарке их в два счёта могут украсть и продать или ещё хуже. Если узнают, кто они, Кортес их точно себе приберёт. И оставить здесь — нельзя. Сбегут — не сбегут без лошадей, да и одни они в прерии долго не протянут, но всё равно страшно. А вдруг залётная банда какая на ранчо заглянет? В общем, нерешаемая какая-то ситуация получалась. Падре предложил оставить их у себя в церкви, но мы понимали: церковь, хоть и дом господень, но всё равно не крепость. Да и у падре из защиты — одна винтовка, крест, святая вода и дряхлая сутана, которую моль проела. Если кто ненужный узнает, каких омег он у себя прячет, то беды не оберёшься, и вместо того, чтобы спасать одного, придётся спасать всех троих. Я развёл руками и предложил, потому что другого выхода не видел, их с собой взять. Будем смотреть в оба, по очереди спать, по очереди сторожить. Тут и Джин встал со своего места, сложил руки на груди и посмотрел на Джуна. Я вам скажу, ребятки, когда этот омега на тебя так смотрит, чувствуешь себя нашкодившим щенком. — Господа, вы не можете нас оставить ни здесь, ни где-либо ещё. Потому что мы всё равно поедем за вами хоть пешком, хоть ползком, потому что Чонгук — наш брат и мы его не бросим. А если вы возьмёте нас с собой, то мы обещаем, что будем вас слушаться. Мы не будем высовываться и не отойдём от вас ни на шаг. Так что решайте, ведь так или иначе, но мы попадём в Эль-Пасо. Мин, который до этого молчал и только нож точил, вдруг остановился, посмотрел на Чимина и рявкнул: — Чимин не поедет. Я не разрешаю. А тот аж подскочил, как ошпаренный. — Ты не мой муж, чтобы мне разрешать! — А индейские боги так не считают, — потряс Юнги у него перед лицом красной лентой, которая перекочевала с волос Чимина на его запястье. — Я сказал — нет. В Эль-Пасо опасно. Я не хочу потом вытаскивать тебя изнасилованного из какого-нибудь борделя. Будешь упираться — запру в сарае. Чимин покраснел, надулся, как шар, упёр руки в боки. — А я подкоп вырою и всё равно поеду, муженёк. — Попробуй! — И попробую! — Я сказал, не поедешь. — А я сказал, поеду, и ты меня не остановишь. Я смотрел на них и с улыбкой думал, что эти двое ведут себя как парочка, которая в браке уже чёрт знает сколько лет прожила. И тут Чимин добавил, уже более спокойно: — Ну подумай, пожалуйста, сам. Джун будет притворяться богатым покупателем. А что лучше всего подтвердит, что у него есть деньги, как ни два красивых омеги рядом? Богатый сеньор без сопровождающих — это как салун без виски. А с нами вы будете выглядеть солиднее. А мы покорность своему господину как надо с братом отыграем. Джун и Мин задумались. Я видел, как они переваривают эти слова. Потому что Чимин, хоть и несерьёзная любопытная болтушка, но сейчас дело говорил. Богатый человек с рабами-омегами, как минимум, прилично будет выглядеть в глазах других толстосумов-извращенцев. Мин всё ещё хмурился, но я видел, что он сдаётся. Потому что Чимин прав: оставить их действительно негде. Он посмотрел на Чимина, а затем на нас и, вздохнув, сдался. — Если с ними что-то случится… я не прощу себе. И вам не прощу. Растяпа тоже вздохнул, поправил очки, которые опять сползли на нос, и вынес своё решение, потому что в отсутствии Ринго он всегда был главным. — Ладно, пусть по-вашему будет, но вы, — он строго посмотрел на Чимина и Джина поверх сползших очков, — будете делать только то, что мы скажем. Никуда не отходить. Ни с кем не разговаривать без нас. Если я скажу «лечь» — ляжете. Если скажу «молчать» — будете молчать. Услышали? Омеги кивнули. Мин сунул нож в ножны, вышел на крыльцо и сел на ступеньку спиной ко всем. Я видел, как напряжены его плечи. Я подошёл, сел рядом, похлопал по плечу. — Не переживай, Молчун, всё хорошо будет. — Хотя я не знал, будет ли, просто поддержать хотел, ведь никогда не видел, чтобы тот за кого-то так переживал. Он ничего не ответил, только нож опять достал и начал снова точить: вжик-вжик, вжик-вжик. Как же раздражал меня этот звук, просто дико раздражал. Я встал и вернулся в дом. Нужно было в дорогу собраться. Пока я паковал ташки, Джин подошёл к Джуну, который сидел за столом и что-то писал в свой блокнот. — Спасибо, Джун, — сказал он, положив свою руку на ладонь Растяпы, которой держал перо. — Я знаю, что вам нелегко было на это решиться. Если мы всё же спасём Чонгука, то обещаю подумать и пересмотреть моё отношение к вам. Джун поднял голову, посмотрел на него, хотел что-то сказать, но только вздохнул и кивнул. А я видел, как у него пальцы задрожали, когда омега убрал свою руку. Мы готовились всю ночь. Лошадей перековывали, Мин ножи точил до полуночи, я воду во фляги наливал и сухари в мешки паковал, Джун карту изучал при свете лампы и бормотал себе под нос какие-то расчёты, а ночью, пока никто не видел, книжку свою, ту, что порвал, достал и начал клеить страницы одну к одной. Сидел на крыльце, при свете лампы разложил вокруг себя клочки, подбирал, мазал клеем, прижимал, держал, чтобы схватилось. Я смотрел на него из окна и думал, что любовь — странная и страшная штука, превращающая адекватных людей в одержимых другим человеком безумцев. Наутро мы выехали. Солнце только вставало, туман стелился по земле, роса блестела на траве. Ехали почти двое суток, ночуя прямо в прерии и питаясь тем, что приготовил нам с собой Джин. Чимин всё время доставал Мина вопросами обо всём на свете. И тот на удивление отвечал не односложно, а на привалах они целовались, как безумные, где-нибудь за скалами, думая, что никто ничего не понимает, и, возможно, не только целовались. Уж слишком откровенные звуки и стоны слышались из места их уединения. Джин делал вид, что ничего не слышит, а Джун в книжку свою пялился, но я видел их алевшие лица и взгляды, которые они бросали украдкой друг на друга. Мне даже казалось, что они тоже не выдержат и поцелуются, но гордыня и обида омеги, видимо, его удерживали от подобных действий. Как дети, ей-богу, и причём все четверо. Я в свои восемнадцать чувствовал среди них себя умудрённым жизнью стариком, таким, как сейчас. Хосок прищурился, улыбнулся в усы, видимо, вспомнив во всей красе те времена, а затем продолжил: Прежде чем въехать в Эль-Пасо, мы свернули в один торговый городишко к старому знакомому. Это был торговец, грек по имени Аристотель, но все звали его просто Ари. Он торговал одеждой для богатых и разного рода фальшивыми бумагами. Мы у него иногда останавливались, когда Ринго была нужна хорошая одежда и липовые документы, чтобы в городе не узнали в нём бандита. Ари был глуховат, подслеповат, хромал на левую ногу и очень любил болтать. Круглый, как бочка, с животом, который упирался в прилавок. Мы зашли в лавку. Колокольчик звякнул, а Ари высунулся из-за шторы, увидел нас и заулыбался. — О, мои любимые разбойники! Опять за старое? Кого на этот раз грабить будете? Губернатора? Банк? Поезд? Джун усмехнулся и кинул на прилавок мешок с монетами. — Опять ты, старик, всё попутал. Не разбойники мы, Ари, а торговцы. Самые честные торговцы на всём Западе, которым нужна приличная одежда. Мне — костюм, чтобы выглядеть как миллионер, который на завтрак ест золото и запивает расплавленными бриллиантами. Омегам подбери такие наряды, чтобы выглядели как аристократы, но которые подчиняются своему господину. Богато, но скромно. Ари посмотрел на Джуна, оглядел его с ног до головы, кивнул на вешалку с дорогими сюртуками, мол, выбирай, а сам переключился на омег. Джин и Чимин перемерили, наверное, всё, что было в лавке. Рубашки из тонкого полотна, жилеты, расшитые серебром и бисером, штаны из мягкой замши, сапоги с высокими голенищами. Чимин выбрал всё светлое, белое, кремовое и золотистое, чтобы «привлекать внимание и выглядеть невинно», как он сам выразился. Джин взял тёмно-синее и зелёное. Ари их крутил, закалывал булавками, подшивал, отрезал лишнее и всё время бурчал, что один тощий, второй длинный, как жердь, у одного плечи узкие, у второго бёдра широкие — как им вообще одежду подбирать. Через три часа мы вышли оттуда с тюком одежды, довольные, потому что выглядели как надо и имели на руках нужные нам документы. Дальше мы ехали без остановок. Чимин по-прежнему всю дорогу болтал, а я удивлялся, откуда в нём столько слов. Он рассказывал, как они будут сидеть тихо и не высовываться, как будут изображать послушных омег, чтобы никто ничего не заподозрил, и как он придумал себе легенду, что он сын корейского посла из Сан-Франциско, которого Джун купил у «лос капторес». Джин молчал, смотрел на дорогу и изредка говорил: «Чимин, заткнись». Чимин не затыкался. Мин нож точил даже во время привалов и между поцелуями с омегой. Я думал, он уже его до рукоятки сточит, и понимал, что делает он это потому, что дико переживает и это его способ не злиться, но всё равно это раздражало, и не меня одного. Чимин, когда ему надоедало слушать это вжик-вжик, брал его за руку и уводил за скалы. И к утру третьего дня мы въехали в Эль-Пасо. Хосок замолчал, допил остатки виски из бутылки одним глотком, поставил её на стол и посмотрел на ковбоев. Те сидели не дыша и, даже казалось, не моргали. Он поднялся из-за стола, слегка покачиваясь, проверил кобуру на поясе, встряхнул седой шевелюрой и, прищурив один глаз, посмотрел на парней. — Всё, ребятки. На сегодня хватит. Язык уже не ворочается, да и память не резиновая. Через неделю приходите, расскажу, что дальше было. А сейчас мне надо идти, меня ждут. Дела, понимаете, у старика дела очень важные образовались. Кое-кто решил дочь замуж отдать, а кое-кто сына, а мне теперь скачи через пол-Запада на чёртову свадьбу, но это вас не касается. Он направился к выходу, но на пороге обернулся. Ветер рванул полы его кожаного плаща, где-то за углом залаяла собака и сразу замолчала, будто кто-то на неё прикрикнул. — И не смотрите на меня так, — сказал он, глядя на троих ковбоев, которые сидели с открытыми ртами. — Историю я вам расскажу до конца, не волнуйтесь. Я не из тех, кто бросает дело на полпути. Но не сегодня. Сегодня — только дорога. Но одно могу сказать, ребятки: когда мы приехали в Эль-Пасо, там такое началось, что, когда я буду об этом рассказывать, вы своих мамочек вспомните и самого Господа Бога позовёте. Он нетвёрдым шагом вышел в темноту. Трое ковбоев сидели за столом, смотрели на пустую бутылку и пустые стаканы и думали о том, что же такого старик им расскажет, раз самое страшное в этой истории ещё впереди, а ещё — как перетерпеть эту неделю и дождаться продолжения. *** Эль-Пасо встретил их шумом на рассвете. Когда они въезжали в город, солнце только начало золотить крыши домов и верхушки скал за восточной окраиной, а на улицах уже было людно. Повозки скрипели, торговцы раскладывали товар, женщины несли кувшины с водой из общих колодцев, и где-то вдалеке, со стороны площади, уже слышался тот тяжёлый гул начинающейся ярмарки. Отель, который выбрал Джун, стоял чуть в стороне от центральной площади, но достаточно близко, чтобы до ярмарки можно было дойти пешком за пятнадцать минут. Это было трёхэтажное здание из красного кирпича с коваными перилами на балконах и вывеской над дверью, гласившей «La Casa de Oro» (Золотой дом). Название обещало богатство, и внутри оно его тоже оправдывало: тяжёлые портьеры из бордового бархата закрывали окна, мраморный пол в вестибюле, хрустальные подвески на лампах, и портье во фраке поклонился Растяпе так низко, будто тот был по меньшей мере губернатором. Джун снял два номера. Один, самый большой и дорогой, для себя и двух омег, которые по легенде были его собственностью: куплены ещё в прошлом году и уже привыкли к новому хозяину. Второй, поменьше, для Мина и Хосока, как своей охране, которую полагается иметь всякому уважающему себя богачу. Номера оказались просторными, с высокими потолками и широкими кроватями под балдахинами. Чимин бросил свою сумку на кровать, тут же подбежал к окну и выглянул на улицу, где уже вовсю кипела утренняя жизнь. — Джин, смотри, — сказал он, но голос его звучал не радостно, а встревоженно. — Там омеги в кандалах. Джин подошёл, положил руку ему на плечо, посмотрел на ту же улицу. Смутные фигуры с опущенными плечами цепочкой двигались в утреннем свете, подгоняемые хлыстом какого-то торговца омегами, и где-то далеко, за домами, угадывалась площадь, откуда доносился гул, который они слышали ещё на подъезде к городу. Гул этот становился всё громче, и Джин вдруг понял, что это не просто шум толпы, а смесь криков, свиста, плача и звона колокольчиков, которыми торговцы привлекали внимание. У него внутри всё сжалось от этого звука, но он заставил себя держаться прямо. — Нужно идти, — сказал Хосок, появившись в дверях их номера. — Пока не жарко, надо посмотреть, что там за ярмарка. Сегодня первый день, может быть, Кролика ещё не продали. Они спустились вниз и вышли на улицу. Джун шёл впереди в своём дорогом синем сюртуке. Никто из прохожих даже не взглянул на него дважды, приняв за очередного богатого сеньора, приехавшего на ярмарку за покупками. Мин и Хосок держались чуть позади, положив руки на рукояти револьверов, а между ними, как между двумя стенами, шли послушные, тихие, с опущенными глазами Джин и Чимин, как и полагается омегам при хозяине. Чем ближе они подходили к площади, тем гуще становилась толпа, тем громче крики и свист. А потом запахи ударили в нос с такой силой, что Чимин зажал рот рукой. Пахло дешёвыми духами, прогорклым жиром из закусочных, лошадиным потом, сигарами, людскими экскрементами и рвотой. Этот отвратительный коктейль висел над улицами плотным смогом и проникал в лёгкие с каждым вдохом. К этим запахам примешивался ещё один — запах человеческого страха. Площадь открылась перед ними внезапно, когда они обогнули угол какого-то склада, и Чимин вскрикнул, хотя сам не понял, что издал этот звук. Джин сжал его локоть так сильно, что наверняка оставил синяк. Его глаза расширились, дыхание перехватило, и он застыл на месте, не в силах сделать ни шага. Старший омега не мог подобрать названия тому, что видел, потому что в его мире богатых поместий, тихих библиотек и уютных кухонь для такого места не существовало слов. Площадь кипела. Сотни людей, а может, и больше, толпились между деревянных помостов, на которых стояли омеги. Одни были одеты в простые рубахи, другие — в шёлк и бархат, но всех их объединяло одно: опущенные глаза и дрожащие руки. Первый сектор, как объяснил Джун, предназначался для бедноты. Там торговали омегами из фермерских семей, сиротами, должниками, иногда индейцами, пленёнными в стычках. Цены были низкими, покупатели — грубыми, а сами помосты — едва сколоченными из старых досок, которые скрипели под ногами торговцев. Чимин увидел мальчика лет четырнадцати, которого раздели догола прямо на помосте, чтобы показать покупателям. Толпа вокруг свистела и требовала повернуться, наклониться, и мальчик поворачивался и наклонялся, потому что охрана периодически хлестала его плетью. Чимина чуть не вырвало. Он всхлипнул и зажал рот рукой. Джин успел оттащить его в сторону, пока толпа не заметила, и прошептал на ухо: — Смотри под ноги, не поднимай голову, молчи и не привлекай внимания. Младший кивнул, глубоко вдохнул и пошёл дальше, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а в горле всё ещё стоит ком от увиденного. В другой части площади было чуть чище. Здесь помосты покрывали коврами, омеги стояли в хорошей одежде, а покупатели не выкрикивали цены, а поднимали руки или кидали торговцам монеты прямо в ладонь. Но толпа здесь была ещё плотнее, потому что цены были доступны среднему достатку, и желающих купить крепкого омегу было хоть отбавляй. Джин заметил женщину в дорогом платье, которая щипала полуголого омегу за щёки, разворачивая его лицо к свету, и смотрела зубы, как у лошади на конском базаре. Омега не сопротивлялся, только сжимал кулаки и смотрел в одну точку поверх голов толпы. Джин смотрел на его пустые глаза и чувствовал, как у него самого немеют пальцы. Это было ужасно. — Не смотри, — сказал Хосок, проходя мимо и заслоняя собой обзор. Самый центр площади был огорожен невысоким деревянным забором, но стоять возле него могли все желающие. Смотреть — бесплатно, а трогать — только за деньги, и немаленькие. Здесь не было толпы в привычном смысле этого слова, скорее, собрание нескольких десятков людей, одетых так дорого, что даже Джун в своём синем бархатном сюртуке чувствовал себя рядом с ними оборванцем. Женщины в шляпах с перьями, мужчины в английских костюмах, с тростями и золотыми перстнями на пальцах, и все они смотрели на возвышение, покрытое красным ковром, где предлагали только элитный товар. Омеги, выставленные здесь, выглядели иначе. На них были наряды из шёлка и парчи, волосы уложены и сбрызнуты духами, лица набелены и слегка нарумянены, как у кукол. Но под этой краской Джин видел то же самое, что и в других секторах, — страх. Он был в уголках губ, в дрожащих ресницах, в том, как омеги сжимали пальцы на подоле своих дорогих рубашек. Растяпа прошёл вдоль забора, вглядываясь в лица омег, стараясь не смотреть на их руки, которые дрожали, и на их глаза, в которых застыла такая глубокая, такая безысходная тоска, что у него самого защипало в глазах, а внутри него поднималось что-то тяжёлое, похожее на удушье. Чонгука среди них не было. Он медленно, внимательно, заставляя себя не торопиться, прошёлся ещё раз, потому что пропустить Кролика в этой толпе было невозможно: тот бы выделялся даже среди этих наряженных кукол. Хосок подошёл с другой стороны и тоже покачал головой. Мин, который всё это время стоял чуть поодаль, прислонившись спиной к фонарному столбу и делая вид, что курит, тоже отрицательно повёл подбородком. Чимин смотрел на помосты, и внутри у него всё кипело от отчаяния. Он хотел закричать, зарыдать, броситься на этих людей в дорогих костюмах с кулаками, которые рассматривали омег как мясо, но Джин крепко держал его за руку, и это было единственное, что не давало ему сорваться. — Его здесь нет, — сказал Джун тихо, так, чтобы никто из прохожих не услышал. — Не выставляли сегодня. Или не будут выставлять вообще. — Может, завтра, — ответил Хосок, но в голосе его не было уверенности. — Элитных часто придерживают на второй день, чтобы ажиотаж создать. — Возвращаемся в отель. Придём завтра, — сказал Мин, взяв Чимина под локоть и уводя из этого страшного места. В отеле Чимин рухнул на кровать и не двигался, будто всё тело отказало. Джин сел рядом, не зная, что сказать, потому что все слова, которые вертелись на языке, казались пустыми и бессмысленными. Хосок принёс из таверны на первом этаже кувшин с водой и несколько стаканов, поставил на стол, налил себе, выпил залпом и вытер губы. Мин стоял у окна, смотрел на улицу и молчал, и в этом молчании было что-то уловимо тяжёлое, как перед грозой. — Завтра пойдём снова, — сказал Джун. — Может, после обеда привезут новых. Торговцы часто подгадывают к закрытию, когда покупатели уже устали и готовы платить больше, лишь бы не уйти с пустыми руками. Чимин сел на кровати, обхватил колени руками и сказал тихо, глядя в стену: — Я не хочу больше туда идти. Это… Это кошмарно. Эти омеги, они же… они же тоже люди. Джин обнял его за плечи, прижал к себе, и Чимин уткнулся носом ему в грудь и зарыдал, больше не сдерживаясь. Старший чувствовал, как дрожит его брат, и сам дрожал, но старался, чтобы Чимин этого не заметил. — Не ходи, малыш, — сказал Джин. — Хочешь, Хоуп останется тут с тобой? — Нет, — Чимин поднял голову, глаза у него были мокрые, но решительные, и в них горело то, что Джин видел только раз, тогда, когда их мать умирала, а Чимин поклялся сам себе, что больше никогда не позволит никому из близких умереть у него на глазах. — Я пойду. Я должен. Это мой брат. В дверь постучали, и Хосок пошёл открывать. На пороге стояла горничная в накрахмаленном переднике и с молодым круглым, простоватым лицом, усыпанным веснушками. Она принесла свежие полотенца и спросила, не нужно ли чего ещё. Чимин, который за пять минут до этого почти бился в истерике, вдруг вскочил и подлетел к ней с такой улыбкой, что Джин только покачал головой. Эта девушка могла стать их единственным шансом, и Чимин умел располагать к себе людей, даже когда внутри всё кипело от отчаяния. У него это получалось лучше всего. Когда он улыбался, даже самые хмурые слуги не могли удержаться от ответной улыбки. — А как вас зовут? — спросил он самым невинным голосом, на который был способен. — Меня Чимин, а это Джин. Мы в первый раз в Эль-Пасо и ничего не знаем. Может, вы подскажете, где здесь можно развлечься вечером? Девушка засмущалась, покраснела, назвалась Розой и начала рассказывать про салуны, про театр, про какую-то знаменитую таверну, где по вечерам играют музыканты. Чимин слушал, кивал, задавал вопросы, а потом как бы между делом спросил: — Вообще-то мы с нашим хозяином приехали на ярмарку омег, чтобы приобрести ещё одного. Наш Джуни совершенно ненасытный в постели, и нас ему всё время мало. — Джун, сидящий в кресле, мгновенно покраснел от таких сказок омеги. — Мы сегодня ходили посмотреть, но не нашли ничего интересного. Может, есть ещё какие-то места, где торгуют не на площади, кем-нибудь более привлекательными? Джуни у нас эстет и любит всё красивое и экзотическое. — Теперь уже покраснел Джин. Роза замялась, оглянулась на дверь, потом наклонилась поближе и сказала шёпотом, так что Чимину пришлось почти прижаться ухом к её губам. — Есть бордель мадам Мими, на улице Санта-Крус. Туда иногда привозят омег перед ярмаркой, чтобы подготовить. Моя подруга там работает горничной, говорит, что недавно туда привезли четверых новеньких, красивых, как картинки. Их будут продавать завтра к вечеру, на закрытых торгах. Только вас туда просто так не пустят, нужно быть покупателем со специальным приглашением или… товаром. Чимин поблагодарил её, сунул в руку серебряную монету и закрыл дверь. Повернулся к остальным, и глаза у него горели. — Вы слышали? Четверо новеньких, красивых, как картинки. Я практически уверен, что Чонгук среди них. Нам нужно попасть в этот бордель. Джун покачал головой. — Ты же слышал, что туда пускают только с приглашением. Я, конечно, мог бы попробовать его достать через свои кое-какие связи, но боюсь, пока я его получу, Чонгука уже продадут. Если только мы нападём на этот бордель и заберём Кролика силой. Но мы же не знаем точно, там он или нет. — А мы можем узнать, — выпалил Чимин задорно, хлопнув в ладоши: у него явно родился очередной безумный план. — И для этого нам нужен Юнги. — Он подмигнул своему индейскому мужу, который в недоумении приподнял бровь, приготовившись слушать. — У него лицо такое, что ему точно поверят. Если он притворится «лос капторес», одним из тех, кто крадёт омег, у него получится продать нас с Джином этой мадам Мими за бесценок. У него и внешность подходящая, и взгляд, и он умеет быть страшным, когда надо. Внутри у нас будет шанс что-то узнать. А вы, — Чимин посмотрел на Растяпу, — придёте завтра утром и заберёте нас, скажете, что нас похитили прямо из отеля, и предъявите бумаги на нас, которые сделал для вас Ари. Не думаю, что владелица борделя будет вникать в их подлинность. — А если с вами что-то сделают за эту ночь? — нахмурился Мин. — Я тогда, клянусь, всех их перережу. — Не сделают, — ответил ему Чимин. — Мадам Мими не дура. Она не будет портить товар перед продажей. Скорее всего, нас вымоют, нарядят, уложат спать — и всё. — Это безумие, — сказал Джун, и голос его сел, потому что он понимал, что Чимин прав, но не мог заставить себя согласиться с тем, что их омеги проведут ночь в борделе. — А у вас есть другой план? — спросил Чимин. — Сегодня на ярмарке мы не нашли нашего брата. Завтра его могут продать, и мы никогда не узнаем, кому. А так у нас есть шанс. Мы не останемся там надолго. Всего одну ночь. Завтра утром вы придёте и заберёте нас. А мы к тому времени уже будем знать, там ли Чонгук или нет. Мин встал, положил нож на подоконник и подошёл к Чимину. Посмотрел на него сверху вниз, и в его глазах было что-то такое, отчего омега на секунду отступил, но потом выпрямился и посмотрел в ответ. Джин видел, как Мину тяжело. Человек, который не боялся ни ножей, ни пуль, ни смерти, боялся сейчас одного: что Чимин может не вернуться. — Я не хочу тебя туда отдавать, — сказал он тихо, глядя ему в глаза. — А я не хочу, чтобы мой брат сгинул в этом аду, — так же тихо ответил ему тот. — Это наш, возможно, единственный шанс. Мин, кивнув, отошёл к окну и отвернулся, вглядываясь в пейзаж за окном. Хоуп смотрел на них и молчал, потому что понимал: омега опять прав — другого выхода нет. А ещё он думал о том, что в свои восемнадцать он никогда не видел такой смелости, как у этого белобрысого омеги, который готов был продать себя в бордель ради брата. Джун тоже молчал, но потом сказал: — Завтра утром я приду в бордель, и если вас там не будет или что-то пойдёт не так, я за себя не ручаюсь. — Договорились, — сказал Чимин. Через час они стояли у дверей борделя мадам Мими. Здание ничем не отличалось от остальных в этом городе: два этажа, облупившаяся краска, решётки на окнах и тяжёлая дубовая дверь, в которую Мин постучал. На первом этаже горел свет, и сквозь щели в ставнях пробивались полосы жёлтого света. Где-то внутри играла дешёвая, бренчащая, с фальшивыми нотами музыка. Джин почувствовал, как у него внутри всё сжалось, и он взял Чимина за руку. Хозяйка борделя открыла сама. Она была в халате, расшитом золотыми нитями, с ярко-алыми губами и тёмными, неаккуратно накрашенными, цепкими глазами, которые сразу оценили стоящего перед ней альфу и красивых омег со связанными руками за его спиной. Мин молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы она занервничала. — Мне нужно срочно свалить из города, — наконец грубо выдал он. — Два омеги, красивые, молодые, без изъянов. Продаю дёшево, потому что времени нет. Возьмёте? Мадам Мими оглядела Джина и Чимина с головы до ног, задержалась взглядом на их чистых лицах, на тонкой ткани рубашек, на мягких сапогах. Она подошла ближе, взяла Чимина за подбородок, повернула его лицо к свету, потом так же осмотрела Джина. Её пальцы были холодными и пахли дешёвыми духами, и Джин с трудом заставил себя не отшатнуться. Чимин стоял не дыша, опустив глаза в землю, как учил его Джун. — Хороши, — сказала мадам Мими, и в её голосе Джин услышал удовольствие. — Очень хороши. Сколько хочешь? Мин назвал цену в три раза ниже рыночной, и Хоуп, который ждал на другой стороне улицы, мысленно усмехнулся, потому что мадам Мими не стала торговаться, и всё шло по намеченному плану. Мин развязал верёвки, забрал деньги и ушёл. Омеги вошли внутрь, а мадам Мими закрыла за ними дверь, тем самым не давая возможности передумать и отказаться от своего безумного плана. — Девочки проведут вас в уборную на дезинфекцию, — сказала мадам Мими, оглядывая омег с видом знатока, оценивающего дорогую покупку. — Будете слушаться, не будете шуметь, и, может быть, я найду для вас хороших покупателей. А я пока пойду подготовлюсь к вашему осмотру. Их отвели в отдельную комнату для осмотра. Мадам Мими провела с ними то же самое, что делала со всеми новыми омегами перед тем, как принять их в своё заведение: щупала, проверяла на девственность, а потом мыла. Осмотр был унизительным, быстрым и деловитым, без лишних слов и без жестокости, но от этого не менее мерзким. Чимин стиснул зубы и смотрел в стену, считая до ста, пока это не кончилось. Джин молчал, пока мерзкие руки намыливали его волосы, и думал, что это не закончится никогда. Ему хотелось закричать, оттолкнуть эту мерзкую женщину, но он знал, что не может. Он знал, что это единственный способ найти Чонгука, и заставлял себя сидеть смирно, пока мадам Мими делала свою работу. Потом их развели по разным комнатам. Джина увели в конец коридора, и он даже не успел сказать брату: «Держись». Он только видел, как его завели в комнату с голубыми обоями, и дверь за ним закрылась. Чимин после всех экзекуций с его телом оказался в небольшом, но чистом помещении с двумя кроватями, туалетным столиком с зеркалом и зарешечённым окном. На стенах висели дешёвые картины с обнажёнными женщинами и мужчинами в разных позах, и парень отвернулся от них, потому что ему стало тошно. На одной из кроватей, скрестив ноги и обхватив колени руками, сидел бледный светловолосый омега. Вторая кровать, рядом, была пуста, но на подушке виднелась вмятина, будто кто-то недавно спал на ней. Парень был одет в тонкую белую рубашку и простые штаны, волосы спутаны, а на лице застыло такое выражение, будто он уже не ждал ничего хорошего от этой жизни. Но самым страшным было другое. Когда он повернулся, чтобы посмотреть, кто пришёл, Чимин заметил на его руках, там, где рукава рубашки задирались, следы от ударов плетью. — Привет, — сказал Чимин тихо, стараясь не напугать его ещё больше. — Меня Чимин зовут. А тебя? — Лесли, — ответил тот, всхлипнув. — Ты здесь один? — спросил Чимин, кивнув на пустую кровать. — У тебя был сосед, и я занял его место? Лесли опустил глаза, и его плечи снова задрожали. — Был, — сказал он тихо. — Его звали Чонгук. Нас поселили вместе, когда привезли. Но вчера ночью его забрали. Чимин почувствовал, как сердце пропустило удар. Вчера ночью. Значит, они опоздали всего на один день. Если бы они выехали на несколько часов раньше, если бы не тратили столько времени у Ари, если бы гнали лошадей быстрее… Он заставил себя не думать об этом. Мысль о том, что они были так близко и всё равно не успели, сводила его с ума. — Расскажи мне о нём, — попросил он. — Вы подружились? Поэтому ты такой грустный? — Он был красивым и очень смелым, а ещё обещал вытащить нас отсюда. Вчера утром нас всех отвели завтракать в общую столовую, — начал Лесли, немного всхлипывая, хоть он старался говорить ровно. — Мадам Мими пришла, села во главе стола и смотрела на нас, как на свою личную челядь. А Чонгук сидел напротив неё и всё время улыбался так спокойно, будто они были равными. Чимин слушал, затаив дыхание. Он знал этого своего умного и хитрого брата, способного очаровать кого угодно, если нужно. Он помнил, как в детстве Чонгук уговорил отца купить ему пони, которого тот не хотел покупать, считая пустой тратой денег, просто потому, что улыбнулся своей широкой улыбкой, жалобно похлопал чёрными ресницами и сказал, что этот пони самый красивый на свете и он очень-очень будет его любить. И отец купил. — А потом он начал говорить ей комплименты, — продолжал Лесли. — Прямо при всех. Сказал, что у мадам Мими самые красивые руки, которые он когда-либо видел. Сказал, что такие руки могут быть только у женщины, которая знает толк в удовольствиях. Сказал, что он бы хотел, чтобы такие руки касались его каждое утро. И он смотрел на неё так многозначительно, когда говорил это. Чимин почувствовал, как у него внутри всё похолодело. Он знал, что Чонгук не просто так это делал. Его брат никогда ничего не делал просто так. Он что-то задумал, и эти комплименты были частью его плана. — Мадам Мими сначала удивилась, а потом покраснела, — Лесли говорил тихо, почти шёпотом. — Она фыркала, но я видел, что ей это нравилось. Перед тем как уйти, она поправила причёску, одёрнула халат и сказала: «Какой ласковый мальчик. Приходи ко мне вечером, поговорим по душам». А Чонгук улыбнулся ей тогда и сказал: «Я буду ждать вечера, мадам, с большим нетерпением». — А потом? — спросил Чимин, хотя уже боялся услышать ответ. — Вечером за ним пришла служанка, — Лесли говорил, и голос его дрожал всё сильнее. — Сказала, что мадам Мими ждёт. Чонгук встал, поправил рубашку, подмигнул мне и вышел. Я думал, он просто пошёл к ней. Думал, он сдался и просто хочет подлизаться. Но через полчаса я услышал крик мадам Мими, а за ним голос Чонгука. Он кричал, чтобы открывали двери и выпускали всех омег, иначе он перережет ей глотку, если не откроют. Чимин закрыл глаза на секунду, и перед ним встало лицо брата. Упрямое, злое, с этим вечным вызовом в глазах. Он представил, как Чонгук стоит с ножом у горла мадам Мими. — Мадам Мими кричала, звала охрану, — Лесли говорил, и слёзы уже текли по его щекам. — На крик прибежали охранники, но Чонгук не отпускал её. Он кричал, чтобы открыли двери. И двое охранников открыли, видимо, испугавшись, что он и правда перережет ей горло. Мы выбежали в коридор. Я, ещё двое. Я думал, мы спасены. Я верил, что он сдержит слово: вытащит нас всех из этого кошмара. Лесли замолчал, и Чимин увидел, как дрожат его плечи. Он не плакал вслух, но слёзы текли и текли, и он не мог с ними справиться, продолжая свой рассказ. — Но в этот момент приехал некий сеньор Кортес, как я понял, владелец этого заведения. — Лесли вытер глаза дрожащей рукой. — Он ворвался в дверь со своими людьми. Чонгука скрутили, выбили нож. Мадам Мими билась в истерике, требовала его убить, но Кортес посмотрел на Чонгука, улыбнулся и сказал: «А вот и моя потеряшка. Теперь, малыш, ты никуда от меня не денешься». И его увезли к нему в поместье, а меня… меня наказали, чтобы другим неповадно было. Ведь я был его соседом, я должен был знать, что он задумал. Меня выпороли розгами до крови. Лесли замолчал, и в комнате стало тихо. Чимин сидел, не двигаясь, и чувствовал, как в груди разрастается холодная, тяжёлая ярость. Он сжимал и разжимал кулаки, и ногти впивались в ладони, но он не чувствовал боли. Они опоздали всего на один день. Если бы они приехали вчера, они могли бы быть здесь, когда Чонгук решился на побег. Могли бы помочь. Могли бы прикрыть его, пока он выводил омег. Но они опоздали. — Чонгук, — сказал Чимин, и голос его звучал глухо, потому что в горле стоял ком, — мой брат, и я пришёл за ним. Лесли поднял голову и посмотрел на Чимина широко раскрытыми глазами. В них мелькнуло что-то похожее на восхищение, а потом на надежду, такую яркую и такую хрупкую, что Чимин испугался, что она сломается, если он скажет что-то не то. — Ты его брат? — переспросил Лесли. — Он говорил о вас. Говорил, что у него есть два старших брата, которые поехали его искать и попали в плен к команчам. Так вас всё-таки спасли люди Ринго? Я не верил ему. Думал, он просто хочет подбодрить меня и себя тоже. А теперь… теперь я верю. А его муж, он тоже пришёл с вами? Чимин сжал его руку, чувствуя, как дрожат холодные пальцы омеги. — Пока нет, — сказал он. — Но он приедет обязательно и спасёт его. Я должен в это верить. Завтра утром за нами придут наши люди, и если хочешь, мы заберём тебя отсюда. Парень кивнул, тем самым давая понять, что хочет. Чимин потрепал его по локонам и обнял, а когда Лесли задремал в его объятиях, аккуратно уложил его на подушку, а затем встал, подошёл к окну и вгляделся в темноту. Внизу, под тусклым светом фонаря, всё ещё стоял Мин и смотрел на окна. Это немного успокаивало. А вот тревога за брата стала сильнее. Кортес — монстр, загубивший не одного омегу. Сможет ли Чонгук не сдаться? Сможет ли противостоять? Чимин не знал этого. Им всем оставалось только молиться, чтобы Ринго Ким успел вовремя. — Будь сильным, брат, — прошептал он в темноту. — Я в тебя верю.