Часть 11

***

Чонгук. Я проснулся от того, что кто-то сдёрнул с меня одеяло с такой настойчивостью, будто я проспал собственную казнь. Я открыл глаза, и первое, что увидел, было лицо мадам Мими. Она склонилась прямо надо мной так, что я почувствовал приторный, удушающий запах её духов. Её глаза похотливо блестели, и она улыбалась наиграно ласковой улыбкой, как у кошки, которая наконец поймала мышку. — Вставай, соня, — пискляво пропела она, — День уже давно наступил, а ты всё ещё дрыхнешь. Такие красивые омеги, как ты, должны рано вставать и приводить себя в порядок. Нечего нежиться в постели, когда впереди такой важный день. Я сел на кровати и потёр глаза кулаками, как делал в детстве, когда отец будил меня на утреннюю верховую прогулку. Лесли уже не было на соседней кровати. Его постель была пуста и аккуратно застелена белым покрывалом, которое служанки натянули так ровно, будто здесь никто никогда и не спал. И только небольшая вмятина на подушке напоминала о том, что ещё недавно здесь лежал человек, который тоже боялся и тоже ждал спасения. — Где Лесли? — спросил я. — Твой дружок уже завтракает в столовой, — мадам Мими поправила причёску, а затем погладила моё голое колено. Она водила по нему, вызывая у меня приливы тошноты и отвращения. Её халат всё время норовил распахнуться и показать то, что лучше было бы скрыть. — Иди и ты, красавчик. Сегодня очень важный день, понимаешь? Очень важный. Приедет шериф Браун. Он будет выбирать себе омегу до торгов. Понимаешь, что это значит? Он важный покупатель, очень важный. Я хочу, чтобы ты выглядел лучше всех и чтобы его глаз зацепился именно за тебя. Если он тебя купит, считай, твоя судьба наладится. Шериф умеет быть хорошим хозяином, если ему не перечить. Она осмотрела меня с ног до головы медленно и внимательно, и её взгляд задержался на моей груди, где тонкая ткань рубашки почти ничего не скрывала, потом опустился ниже к поясу, где штаны сидели слишком свободно, потому что за последние недели я потерял много веса. — И всё-таки хорош, — пробормотала она. — Чертовски хорош. Шерифу точно понравишься. Такого у него ещё не было. Она вышла, а я остался сидеть на кровати и сжимать кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы боли. Шериф. Ещё один урод, который будет меня разглядывать, трогать и унижать. Ещё один, который видит в омегах не человека, а кусок мяса, который можно купить и использовать. В горле встал комок отвращения. Когда-нибудь эти варварские законы обязательно отменят. Я глубоко вздохнул и почувствовал, как воздух наполняет лёгкие и выходит обратно. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Спокойствие. Только спокойствие. Я встал с кровати и пошёл за охранником, ждавшим меня у двери в комнату. Столовая, в которой мы ужинали вчера, находилась на первом этаже и была, видимо, самой большой комнатой во всём борделе. Длинный стол из тёмного дерева, накрытый белой скатертью с вышитыми по краям цветами, на котором дымились тарелки с кашей и выставлен свежеиспечённый хлеб, пахнущий так, что у меня свело желудок от голода. Лесли сидел на дальнем конце стола и ковырял ложкой в тарелке, не поднимая глаз. Его светлые волосы свисали на лицо, скрывая опухшие от слёз глаза. Я слышал, как парень плакал даже во сне. Двое других омег, темноволосый парень с азиатскими чертами лица и рыжий веснушчатый мальчик лет шестнадцати, сидели напротив и тоже ели молча, глядя строго в свои тарелки. Мадам Мими восседала во главе стола на высоком стуле с резной спинкой, похожем на трон. Она пила кофе из маленькой фарфоровой чашки, и её артритные пальцы с длинными красными ногтями обхватывали хрупкую ручку, как щупальца осьминога. — Садись рядом со мной, красавчик, — проворковала она, похлопав по стулу справа от себя, и прозвучало это так слащаво и мерзко, что я с трудом подавил желание скривиться. Переборов своё отвращение, я подошёл и сел рядом с ней. Стул скрипнул под моим весом, и я почувствовал, как её рука сразу же легла на моё колено, а затем перебралась выше, к паху. Мои мышцы напряглись сами собой, и я чуть не отдёрнул ногу, но заставил себя сидеть смирно и даже улыбнуться. — Ты такой бледный, — заметила мадам Мими, наклоняясь ко мне так, что я чувствовал, как брызжет слюна на моё лицо. — Кушай, красавчик. Каша сегодня очень вкусная. Я специально для вас велела повару добавить побольше фруктов, чтобы вы стали ещё слаще, мои сладенькие. Она пододвинула ко мне тарелку с дымящейся ароматной маисовой кашей, в которой лежали кусочки яблока и клубники. Желудок тут же свело от голода, и я чуть не застонал. Я поднёс ложку ко рту, чувствуя, как горячая каша обожгла язык и растеклась по нёбу приятной сладостью, принося облегчение и тошноту одновременно. Потому что даже эта еда, которая пахла так вкусно, напоминала мне о том, что я здесь товар, а не человек. — Мадам, — сказал я как можно ласковее, даже не веря сам себе, что могу произносить такие слова в адрес этой женщины. Мой голос на удивление звучал мягко и вкрадчиво, будто я говорил с любимой тётушкой, а не с мерзкой бабой, которая собиралась продать меня с потрохами. — Вы сегодня выглядите просто потрясающе. Это платье новое? Цвет вам очень идёт. Он делает вас моложе и свежее, хотя вы и так молоды. Я такого оттенка раньше никогда не видел. Он словно специально для вас придуман. Она улыбнулась, и на её напудренных щеках проступил настоящий живой румянец, который пробивался даже сквозь толстый слой белил и пудры. Видимо, ей давно никто не говорил подобных комплиментов. Её глаза блеснули, и она чуть поправила причёску жестом, который должен был выглядеть кокетливым, но выглядел ужасно жалким. — Ох и льстец же ты, красавчик, — пропела она, похлопав меня по щеке своей влажной ладонью. Я с трудом сдержался, чтобы не сломать ей руку, это прикосновение оставило на моей коже липкий след. — Но мне нравится то, что ты говоришь. Продолжай в том же духе, и, возможно, я сделаю тебе поблажку. Может быть, даже разрешу тебе выбирать себе покупателя самому, если, конечно, он будет достаточно богатым. Я улыбнулся ей самой сладкой улыбкой, на которую был способен. Уголки губ поднялись, глаза чуть прищурились, голова склонилась набок, как у преданного щенка. Но внутри меня всё выворачивалось от отвращения, и я чувствовал, как желчь подступает к горлу. Но я должен. Должен. — У вас самые красивые руки, которые я когда-либо видел, — добавил я. — Такие руки могут быть только у женщины, которая знает толк в удовольствиях. У женщины, которая привыкла дарить радость и ласку. Я бы хотел, чтобы такие руки касались меня каждое утро. Это было бы таким счастьем. Я взял её руку и поднёс к своим губам. Её кожа пахла духами и чем-то старчески кислым. Я поцеловал её пальцы один за другим, медленно, слегка касаясь своими губами и еле сдерживая очередной приступ тошноты. Она томно вздохнула, и я почувствовал, как её пальцы дрожат в моей руке. Мельком я видел, как с презрением косились на меня другие омеги и даже Лесли. Они ещё не знали, что я делаю это, чтобы спасти себя и их тоже. Мадам Мими громко и неприятно рассмеялась, и её смех был похож на ржание старой уставшей лошади. Отсмеявшись, она вытерла выступившие от смеха слёзы и покачала головой. — Ох и бестия же ты, черноглазик. Точно бестия. Таким, как ты, цены нет на ярмарке. Но знаешь что? — Она наклонилась ко мне, и её голос понизился до шёпота, который почему-то звучал ещё отвратительнее, чем её обычный голос. — Прежде чем ты на неё отправишься, пожалуй, я попробую тебя сама. Думаю, сегодня мы проведём прекрасный вечер наедине, и я научу тебя всем тонкостям ублажения приличных альф. В её глазах горело желание, предвкушение и власть. Она смотрела на меня, как на свою игрушку, которую ещё не успела распаковать, но вот-вот сделает это. Мне захотелось ударить её или разбить тарелку о её мерзкое лицо. Но я заставил себя сидеть на месте, улыбаться на все её похотливые слова и кивать. Завтрак закончился, и нас всех отвели обратно в комнаты. Лесли шёл рядом со мной, и его руки тряслись так сильно, но он не мог унять эту дрожь. Я взял его за ладонь и сжал её крепко, но он одёрнул её, словно я был не лучше той карги, мадам Мими. Я всё понимал, но посвящать его в свой план не собирался, ведь если он прогорит, то пострадаем мы оба, а я этого не хотел. Через час за нами снова пришли. Всё тот же детина с жирной рожей и свиными глазками, в которых не было ни капли ума или сострадания. — Шериф приехал, — рявкнул он, выталкивая меня и Лесли из комнаты. — Ждёт вас внизу. Шевелитесь, куски мяса. Не заставляйте его ждать. Нас привели в личный кабинет хозяйки. В центре комнаты стояло большое кресло, обитое красным бархатом, в котором, развалившись, сидел грузный мужчина лет пятидесяти с седеющими бакенбардами, торчащими в разные стороны, будто он не расчёсывал их неделю, и красным обветренным лицом с крупным носом, на котором лопнули сосуды. На нём был синий застиранный мундир, который трещал по швам, потому что пуговицы едва сходились на огромном животе, а на груди блестела звезда шерифа, такая яркая и начищенная, будто он сам каждое утро натирал её до зеркального блеска. Видимо, тот самый шериф Браун. Глаза у него были маленькие и водянистые, как у поросёнка, и они скользили по нам медленно и внимательно, как по товару на витрине. И когда его взгляд остановился на мне, я почувствовал, как по коже пробежал холодный липкий страх. — Вот они, сеньор, — льстиво пропела мадам Мими, подходя ко мне и беря меня за плечи, чтобы подтолкнуть вперёд. — Все как на подбор: молодые, здоровые и красивые. Особенно советую присмотреться к этому черноглазому, — она кивнула в мою сторону, и её пальцы сжали мои плечи чуть сильнее. — Порода видна за версту. Таких редко встретишь на ярмарке. Обычно они сидят в своих поместьях под крылом у папочек и мамочек и знать не знают, насколько их сладкие попки ценны. А этот вот попался. Ну, вы смотрите, выбирайте, а я вернусь чуть позже. И помните: товар не портить. — Она ещё раз заискивающе улыбнулась и вышла за дверь. Шериф поднялся с кресла, и я услышал, как его колени хрустнули от напряжения. Он подошёл ко мне и остановился так близко, что я почувствовал отвратительный запах его потного и, видимо, немытого тела. — И правда красивый, — сказал он масляным, как у торговца, нахваливающего свой товар голосом. — Очень красивый. Такого я давно не видел. Повернись. Я повернулся, чувствуя его пожирающий взгляд на своей спине, ногах и бёдрах. Он раздевал меня глазами, и мне хотелось выть от этого. — Штаны спусти, — приказал он, и в его голосе появились повелительные нотки. — Хочу на задницу посмотреть. Надо знать, что покупаешь. Внутри всё закипело от злости, обиды и унижения. Кровь прилила к лицу, и я почувствовал, как горят щёки. Пальцы сжались в кулаки, но я сделал, как велено. Шериф подошёл ко мне вплотную, и его рука опустилась на мою задницу. Толстые горячие пальцы впились в мою плоть, сжали её и помассировали. — Упругая, — хмыкнул он довольно. — Хорошая задница. Такие я люблю. Я очень хочу осмотреть её более тщательно в отдельных апартаментах, малыш. Я отшатнулся так резко, что ударился спиной о стол позади себя. Отвращение подступило к горлу, и я с трудом удержал рвотный позыв. — Меня не надо осматривать в отдельной комнате, — выкрикнул я, потому что больше не мог притворяться. — Я Чонгук Вальехо. Мой отец Диего Вальехо. И если вы меня тронете хоть пальцем, он вас убьёт. А затем найдёт вас на том свете и пристрелит повторно. Водянистые глазки шерифа расширились, и он уставился на меня, будто увидел привидение. Потом его лицо побагровело, и он задышал тяжело и громко. — Вальехо? — переспросил он, и в его голосе было недоверие, смешанное с испугом. — Вальехо в борделе? Ты надо мной издеваешься, мальчишка? Вальехо живут в своих белых особняках, а не продают задницы в таких местах, как это. И раз не хочешь, чтобы я попробовал твою задницу в отдельной комнате, то сделаю это прямо здесь. Этот жиртрест схватил меня за ворот рубашки, и тонкая ткань затрещала, разорвавшись на плече. Несмотря на свою грузность, шериф был сильным. Он толкнул меня к письменному столу, и я, запутавшись во всё ещё снятых штанинах, неуклюже завалился на него грудью. Я слышал, как сзади щёлкнула пряжка ремня, и моё сердце замерло от ужаса. Похотливый урод, поставленный охранять закон и защищать слабых, собирался изнасиловать меня при всех этих омегах, которые смотрели на нас расширенными от ужаса глазами. Я громко заверещал, как умею только я, когда его пальцы вновь легли на мои ягодицы. — УБЕРИ ОТ МЕНЯ РУКИ, ЖИРНАЯ СВИНЬЯ! МОЙ МУЖ САМ РИНГО КИМ, И ОН ОБЯЗАТЕЛЬНО НАЙДЁТ МЕНЯ! А ТЕБЯ, СТАРУЮ ПОХОТЛИВУЮ МРАЗЬ, ОН СОТРЁТ С ЛИЦА ЗЕМЛИ! — Ну конечно, неуловимый Ринго — и женился. Расскажи эти сказки кому-нибудь другому, парень. Если бы ты действительно был его омегой, на тебе бы была его метка, но ты чистенький и нетронутый, как уверила меня Мими, маленький врунишка. — Он навалился на меня своим обрюзгшим телом, продолжая меня лапать, так что я не мог даже пошевелиться под его весом. — Хватит, шериф! — раздался резкий голос вошедшей мадам Мими, видимо, прибежавшей на мои вопли. Она столкнула его с меня и встала между нами. Её глаза сверкали, и она уже не была такой льстивой и подобострастной, как пятнадцатью минутами ранее. Она была хозяйкой этого дома, и она показывала, кто здесь главный. — Сеньор, — рявкнула она. — Я не советую вам портить товар до торгов. Это против правил, которые установил сам сеньор Кортес. Вы сможете делать с этим омегой что угодно, когда заплатите за него деньги. Но пока он не продан, вы будете только смотреть и не трогать. Иначе я буду вынуждена сообщить сеньору Кортесу, что вы нарушаете его правила, и тогда вы знаете, что будет. Шериф уставился на неё. Его лицо побагровело ещё сильнее, и кулаки сжались. Я видел, как в его глазах кипит ярость и как он хочет ударить её. Но он не посмел, потому что имя Кортеса было страшнее. Меня всего трясло от отвращения, страха и злости, а слёзы ручьями катились из глаз. С горем пополам я натянул обратно штаны и на трясущихся ногах встал к остальным омегам. — Ладно, — буркнул шериф, сплюнув и застегнув брюки. Его плевок шлёпнулся на паркет, и мадам Мими поморщилась, но ничего не сказала. — Посмотрю на других. Но этот, — он ткнул в меня толстым грязным пальцем с обкусанным ногтем, — этот будет моим. Я дам на торгах за него столько, сколько скажешь. Поняла? — Как скажете, ваше благородие, — мадам Мими поклонилась, и её лицо снова стало льстивым и подобострастным. Она бросила на меня быстрый взгляд, и в её глазах мелькнуло предвкушение. И благодарность, которую ещё секунду назад я испытывал к этой женщине за то, что не дала этому борову поиметь меня, вновь сменилась отвращением. Она не дала этого сделать только потому, что хотела попробовать меня первой. Я еле сдержался, чтобы меня не вырвало.

***

Вечером, когда солнце уже село и комната погрузилась в сумерки, за мной пришла служанка. Маленькая и худая, с веснушчатым лицом и испуганными глазами. Она не смотрела на меня, опускала взгляд в пол и теребила край своего белого передника. — Мадам зовёт, — сказала она тихо. — Пожалуйста, идите за мной. Я пошёл, потому что выбора у меня не было. Я знал, что это случится. Знал с того момента, как начал говорить ей комплименты за завтраком. Знал, когда целовал её пальцы. Знал, когда улыбался ей и говорил, что у неё самые красивые руки. Я сам влез в это дерьмо, и теперь наступила расплата. Но я сильно надеюсь, что мой план сработает. Её комната была на втором этаже в самом конце коридора. Дверь была приоткрыта, и из неё пробивался тёплый жёлтый свет, который ложился на пол длинной полосой. Я постоял перед дверью несколько секунд, собираясь с духом, а потом толкнул её и вошёл. В комнате горела только одна лампа на туалетном столике. Огромная кровать с балдахином из красного бархата, который свисал почти до пола, скрывая то, что происходило внутри, стояла в центре комнаты. На кровати в распахнутом на груди халате полулежала мадам Мими. Её волосы были распущены и лежали на подушке рыжими прядями. Она смотрела на меня, а в её глазах горел тот самый голод, который я видел утром. — Иди сюда, мой красивый мальчик, — сказала она, похлопывая по кровати рядом с собой. Её голос был низким и хриплым, и в нём не было уже той слащавости, что была за завтраком. — Шериф Браун напугал тебя, а я приласкаю и успокою. Мими сделает тебе очень хорошо. Ну, иди же, мой ласковый. Я подошёл, сел на край кровати, и балдахин качнулся над головой. Моё сердце колотилось так сильно, что я чувствовал его удары в висках. Я смотрел по сторонам и искал что-нибудь, чем можно было бы защититься. На туалетном столике, среди баночек с пудрой, флакончиков с духами и маленьких шкатулок с драгоценностями, лежал небольшой нож для писем с тонким длинным лезвием и рукояткой из слоновой кости. Мадам Мими наклонилась ко мне, её руки легли на мои плечи и поползли к моей шее. — Какой ты красивый, — прошептала она, и её несвежее дыхание коснулось моего уха. — Шериф не получит тебя. Слышишь? Я не отдам тебя этому толстому мешку с дерьмом. Я сама хочу тебя. Я скажу ему, что тебя уже купили, а сама спрячу здесь. Ты будешь только моим. Её губы коснулись моей шеи, и я вздрогнул всем телом. Каждая клеточка моей кожи кричала от отвращения. Я чувствовал, как её язык скользит по моей коже и как её руки спускаются ниже к моему члену. — Расслабься, — прошептала она, чувствуя, видимо, как всё моё тело напряглось. — Я буду ласковой, обещаю. Ты даже не заметишь, как всё случится. А теперь давай снимем с тебя всё ненужное. Я сделал вид, что поддаюсь на её ласку, и даже глаза закрыл, откинувшись в подушки, якобы получая удовольствие, а сам потянулся рукой к туалетному столику, на ощупь нашёл нож и тут же приставил его к чужому горлу. Она даже не успела охнуть. Просто замерла и смотрела на меня расширенными от ужаса глазами. — Не кричите, — прошептал я, прижимая лезвие сильнее, пока тонкая полоска крови не выступила на её дряблой шее. — Одно движение, и я перережу вам глотку. Она дрожала. Всё её тело сотрясалось мелкой дрожью, и халат распахнулся, обнажая дряблое тело. Она смотрела на меня, и в её глазах плескался такой страх, какого я ещё никогда не видел. — Ты… ты не посмеешь, гадёныш, — прошептала она, и её голос был едва слышен. — Ещё как посмею, — сказал я. — Мне терять нечего. Я либо сбегу отсюда, либо умру. А если умру, то хотя бы прихвачу тебя с собой, старая извращенка. — Не надо. — Её голос сорвался на всхлип. — Не надо, я сделаю всё, что скажешь. Только не убивай. — Вставайте, — приказал я. — Прикажите своим людям открыть все двери и выпустить всех омег, которые предназначены для ярмарки. Иначе вы умрёте. Я не шучу. Она встала. Её ноги подкашивались, и она шаталась, но я держал нож у её горла, и мы медленно пошли к двери. Я чувствовал, как бьётся её пульс под лезвием и как её дыхание становится частым и поверхностным. Мы вышли в коридор, и я кричал охране, чтобы они открыли двери. Кричал Лесли и остальным, чтобы они выходили, когда охрана подчинилась, увидев нож у горла своей хозяйки и капающую на потёртый паркет кровь. Но в этот момент снизу раздались голоса, тяжёлые шаги по лестнице и вяканье шпор. — Мадам Мими! — крикнул кто-то снизу. — Сеньор Кортес пожаловал! Срочно! Он хочет видеть вас и всех омег. Мадам Мими вздрогнула, и в её глазах мелькнула надежда. Я прижал нож сильнее, и кровь потекла по её шее быстрее. — Молчите, — прошипел я. — Одно слово, и вы труп. Но было поздно. На лестнице показались четверо охранников в чёрном с револьверами на поясах и с мрачными лицами, а за ними поднимался он — Дон Хуан Кортес де Авила. Я никогда не видел его раньше. Даже когда он приезжал меня сватать к отцу, нас не представляли. Наоборот, меня тогда закрыли в своей комнате и не выпускали, пока он не уехал. Он был высоким. Выше меня на голову, а может, и выше. Лет сорока пяти на вид, но выглядел моложе. Гладко выбритая кожа без единой морщины, тёмные волосы зачесаны назад и блестели от масла. Одетый в дорогой сюртук из чёрного бархата с серебряной вышивкой на воротнике и манжетах, под которым виднелась ослепительно белая сорочка. Он был красивым альфой для своих лет, но его глаза… В них не было ни капли человеческого. Только холод и похоть. А на губах сияла злая усмешка, которую он даже не пытался скрывать. Он смотрел на меня глазами змеи, которая смотрит на добычу перед тем, как её проглотить, или глазами самого дьявола, который пришёл забирать принадлежащую ему нагрешившую душу. Рядом с ним семенил шериф Браун. Его толстое лицо лоснилось от удовольствия, и он тыкал пальцем в мою сторону. — Вот, сеньор, — говорил он, и его голос был полон подобострастия и желания угодить. — Этот парень сказал, что он Чонгук Вальехо, тот самый, которого вы ищете. Я сразу не поверил ему, но всё же решил вам рассказать. Это и правда он? Кортес посмотрел на моё лицо, а затем на нож, который я держал у горла мадам Мими, которая верещала, чтобы меня немедленно пристрелили, и медленно растянул губы в улыбке. И от этой улыбки мне стало по-настоящему страшно. Я вспомнил рассказ Ринго о Джейми, и мои руки задрожали. — А вот и моя потеряшка, — сказал он спокойно, будто мы были старыми знакомыми, которые не виделись много лет. — Чонгук Вальехо. Я так долго тебя искал. И вот наконец нашёл. — НЕ ПОДХОДИТЕ, — крикнул я, и мой голос сорвался на хрип. — Я перережу ей глотку. Клянусь. Но Кортес никак не отреагировал на мои крики. Он подошёл почти вплотную и посмотрел на меня сверху вниз. — Режь, — сказал он равнодушно. — Она мне не нужна. Таких, как она, у меня сотня. Я могу найти другую хозяйку для этого борделя за один день. Режь, если хочешь. Думаю, она даже это заслужила. Моя рука вздрагивала. Лезвие дрожало у её горла. Я смотрел в его холодные глаза и чувствовал, как страх парализует моё тело. Я не мог убить. Не мог перерезать горло человеку, даже такому, как она. Кортес усмехнулся и одним быстрым движением выбил нож из моей руки. Я даже не понял, как это произошло. Просто резкая боль в запястье — и нож летит в угол. Мадам Мими отшатнулась и схватилась за шею, и её халат распахнулся окончательно, вывалив дряблую обвисшую грудь, но никто не смотрел на неё. А Кортес схватил меня за подбородок. Его пальцы были холодными и сильными, и они сжали мою челюсть так, что я не мог двинуть головой. Он поднял моё лицо к себе и посмотрел мне прямо в глаза. — Дерзкий, — сказал он, рассматривая меня, как букашку под микроскопом. — Мне нравится. Таких ломать интереснее. Они дольше сопротивляются. Это делает победу слаще. — Отпусти меня, ублюдок, — прошипел я, пытаясь вырваться. — Мой отец вас убьёт. Он найдёт вас и пристрелит, как бешеную собаку. — Твой отец ничего не сможет сделать, как только я поставлю тебе свою метку и сделаю своим мужем. А это, мой дорогой, произойдёт в самое ближайшее время, — рассмеялся он. — У меня уже есть муж, с которым мы официально венчаны в церкви, — крикнул я, и мой голос сорвался на визг. — Мой муж — сам неуловимый Ринго Ким. Он найдёт вас и заставит заплатить за все ваши злодеяния. Кортес засмеялся громче. — Ринго Ким, — повторил он, и в его голосе было презрение. — Ох уж этот неуловимый Ринго или, правильнее сказать, Ким Тэхён, мой бывший конюх. Тот, который посмел положить глаз на мою собственность. Тот, который в наказание стоял в углу и смотрел, как я развлекаюсь с его любовником. Тот, который плакал, как девка, когда я кончал на лицо его омеги. Он ещё тогда поклялся меня убить, но, как видишь, я всё ещё жив. Ты правда думаешь, что такой трус сможет тебя защитить? — Он не трус, — выплюнул я. — И вы это прекрасно знаете, иначе не ходили бы с таким количеством охраны. Но однажды он всё равно вас убьёт. Кортес перестал смеяться. Его глаза стали ещё холоднее. — Свяжите его, — приказал он своим людям. — И в мой дилижанс. Меня скрутили в секунду. Верёвки впились в запястья так, что пальцы онемели и я перестал их чувствовать. Я пытался вырваться, пинался, кусался, но громилы Кортеса держали меня, как железными клещами. Мадам Мими стояла в стороне и вытирала шею окровавленным платком, когда меня заталкивали в дилижанс. Её руки дрожали, и она не смотрела на меня. Шериф Браун довольно улыбался и потирал свои толстые ладони. — Я же говорил, сеньор, — сказал он. — Я же говорил, что найду его для вас. Кортес не ответил. Он сел напротив меня, достал белый платок и медленно, тщательно вытер руки, будто испачкался. Мы ехали около часа. Я не знал точно, потому что потерял счёт времени. Дилижанс раскачивало на ухабах, и каждый толчок отдавался болью в связанных руках. Наконец он остановился, и я услышал, как открываются ворота. Меня вытащили наружу. Особняк моего мучителя представлял собой огромное трёхэтажное здание с колоннами из белого камня, который блестел в лунном свете, как кости мертвеца, и широкой лестницей, ведущей к парадной двери. Окна освещались ярким светом, и казалось, что внутри горит солнце. Перед домом был разбит сад с аллеями, подстриженными кустами, а в центре стоял фонтан с мраморной статуей обнажённой женщины. Но здесь не пахло жизнью. Здесь пахло деньгами, властью и смертью беззащитных омег. Меня повели через двор. Слуги бросали на меня быстрые взгляды и тут же опускали глаза. Никто не смотрел в упор. Все знали, что хозяин привёз себе новую игрушку, тело которой им в скором времени придётся выкинуть в прерию, как еду для стервятников. Кортес шёл впереди, даже не оборачиваясь. — В гостевой домик, — приказал он слугам. — Приготовьте ему комнату. Помойте и накормите. Пусть выспится до завтра. А к вечеру я хочу его видеть уже готовым. Меня отвели в небольшой дом в глубине сада. Отдельное строение из красного кирпича. На окнах — решётки из толстых железных прутьев, дверь — тяжёлая, дубовая, обитая железными листами. Настоящая тюрьма для таких, как я. Внутри было чисто. Кровать с белым бельём и пуховыми подушками. Стол и стул. На столе кувшин с водой и тарелка с персиками, виноградом и яблоками. Свежая одежда аккуратно сложена на стуле. — Отдыхай, — сказал охранник и вышел. Дверь за ним закрылась, а ключ повернулся в замке. Моя клетка захлопнулась. Я стоял посреди комнаты и смотрел на фрукты. На сочные персики, которые пахли так сладко, что у меня свело желудок. На виноград, который блестел в свете лампы, и меня накрыло. Я схватил тарелку и швырнул её в стену. Фрукты разлетелись по комнате. Персик разбился, и его мякоть потекла по обоям, оставляя оранжевый след. Виноград раздавился под ногами, и я чувствовал, как его сок впитывался в мои босые ступни. Я опрокинул кувшин ногой. Вода разлилась по полу и потекла под дверь. Я схватил стул и ударил им о стену. Ножка отлетела и ударила меня по плечу, но я не почувствовал боли. Я с яростью колотил кулаками по стене. Я бил, пока костяшки не содрал в кровь и она не потекла по пальцам. — Ненавижу, — орал я до хрипоты. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу. Потом я упал на кровать и зарыдал от досады и страха так громко, как только мог. Ничего не вышло, и мой план провалился. Я не спас Лесли и остальных. Я сам попал в клетку. Кортес привёз меня в своё проклятое поместье, и завтра будет делать со мной то, что делал с Джейми. Я не хочу этого. Я не хочу умирать. Я закрыл глаза и увидел лицо Ринго. Серые глаза, которые смотрели на меня с нежностью. Шрам, который белел на брови. Губы, которые целовали меня, руки, которые обнимали меня и держали так крепко, будто боялись потерять. И тут я окончательно понял, насколько сильно люблю этого человека, как сильно скучаю по нему и как сильно надеюсь, что он найдёт меня. — Где же ты, любовь моя? — прошептал я в темноту. — Забери меня из этого ада скорее. Я очень тебя жду.

***

На следующий день меня не кормили. Только давали воду два раза, пояснив, что это для того, чтобы мой организм очистился перед тем, как лечь в постель с хозяином. Меня трясло изнутри при одной мысли об этом. К вечеру пришли три служанки с вёдрами тёплой воды и чистыми полотенцами. Они молча раздели меня. Я не сопротивлялся, потому что после истерики совсем не было сил. Я стоял голый в большом тазу посреди комнаты, и они мыли меня. Потом они надели на меня в тонкую шёлковую, почти прозрачную, рубашку до колен. И это была единственная одежда. Видимо, чтобы Кортес не мучился с её снятием. Они расчесали мои волосы, и я читал в их глазах жалость, которую они пытались скрыть за суетливыми действиями. Потому что жалость к омеге Кортеса могла стоить им жизни. — Сеньор ждёт, — сказала одна из них и вывела меня за руку из домика. Мы пошли через сад. На небе светила яркая и полная луна. Фонтан журчал, и вода блестела в лунном свете. Красиво, как во сне. Только сон этот был кошмарным. Меня привели в главный дом, в гостиную на первом этаже, стены которой были обиты тёмно-красным атласом. На столе горели свечи в серебряных подсвечниках и стояли два комплекта серебряной посуды. Кортес сидел за столом перед полной тарелкой и пил вино. Он поднял голову, когда я вошёл. Его взгляд скользнул по моему телу. По моей груди, которая просвечивала сквозь тонкий шёлк. По моим ногам, которые были видны почти до бёдер. — Проходи, Чонгук, — сказал он. — Садись, поешь и выпей со мной. Вино немного успокоит твоё состояние. Я не сел за стол. Я стоял посреди этой роскошной комнаты, смотрел на Кортеса и чувствовал, как страх смешивается с ненавистью и отвращением в одно липкое тошнотворное месиво. Он отрезал маленькие кусочки мяса, отправлял их в рот, жевал с закрытыми глазами и довольно улыбался. Его пальцы держали серебряную вилку изящно и аккуратно, как у аристократа на светском приёме. Но я знал, что за этой изящностью скрывается зверь. — Не хочешь? — спросил он, отрезая очередной кусок и отправляя его в рот. — Напрасно. Повар у меня отличный. Лучший в Эль-Пасо. Я специально выписал его из самой Франции. Он готовит так, что пальчики оближешь. Он говорил это так, будто пытался меня угостить. Будто мы были друзьями, которые давно не виделись и теперь наслаждаются обществом друг друга. — Я не голоден. — Мой голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало мелкой противной дрожью. Мои пальцы вцепились в подол рубахи, которая была единственной моей защитой от его взгляда. Тонкий шёлк уже промок от липкого пота страха, которым покрылось моё тело. Я стоял посреди комнаты, пока он не доел свой ужин, медленно смакуя каждый кусок, будто хотел продлить это мгновение. — Ну что ж. — Кортес поднялся из-за стола. — Раз ты не хочешь разговаривать, есть и пить, то пришло время переходить к более интересным вещам. Он подошёл ко мне и взял за локоть. Пальцы у него были холодными и сильными, и они сжали мою руку так, что я не мог вырваться. — Пойдём, — сказал он и, выведя меня из гостиной, повёл по коридору. — Я познакомлю тебя с миром настоящих удовольствий. Мы поднялись на второй этаж. Лестница была широкой и мраморной, и ступени холодили мои босые ноги. Кортес шёл чуть впереди, буквально волоча меня за руку. Я смотрел на его спину и думал о том, что мог бы толкнуть его сейчас и сбросить с этой проклятой лестницы. Но я не мог, потому что за ним шли охранники и они видели каждый мой шаг. Он открыл дверь в конце коридора и пропустил меня вперёд жестом, который должен был выглядеть галантным, но выглядел отвратительным. — Прошу, сладкий, — сказал он. — Мои скромные покои. Спальня была огромной. Кровать с балдахином из чёрного шёлка занимала половину комнаты. Простыни из белого шёлка были такими тонкими, что сквозь них просвечивал матрас, а на подушках лежали кожаные ремни с пряжками, и я не хотел знать, для чего они. На стенах висели зеркала. Одно напротив кровати, другое сбоку, третье на потолке, видимо, чтобы этот извращенец видел всё со всех сторон. У стены стоял деревянный козёл, обтянутый чёрной кожей, с ремнями на ножках и одним ремнём посередине. Я не знал, что это, но внутри меня похолодело. Рядом на полу лежали кожаные плети с несколькими хвостами, длинные палки из чёрного дерева и толстые свечи, явно предназначенные не для того, чтобы их зажигать. На столике у кровати стояли баночки с маслом и куча разных металлических колец с цепочками, зажимов с винтами, что-то длинное и узкое, что блестело в свете ламп. На полу лежала шкура леопарда. Целая шкура с головой и лапами, и голова смотрела на меня стеклянными глазами, а пасть была открыта в беззвучном рыке. В углу комнаты висела металлическая позолоченная клетка. Но внутри не было птицы. Да и размер клетки был как раз таким, чтобы туда можно было посадить человека. У меня всё внутри сжалось от ужаса. Кортес явно собирался испробовать все эти предметы на мне. В комнате тяжело и душно пахло сладкими благовониями. Но сквозь сладость пробивался другой запах. Запах чужой боли и тотального унижения. Я смотрел на эту комнату и понимал: Кортес не просто насиловал своих омег. Он медленно ломал их по кусочкам. И эта комната была его пыточной. — Нравится? — спросил Кортес, закрывая дверь за собой. Я услышал, как ключ повернулся в замке. Щёлкнул металл, и я понял, что выхода нет и спасения ждать неоткуда. — Нет, — сказал я. Мой голос прозвучал тихо и слабо, и я ненавидел себя за эту слабость. — Это отвратительно. — Привыкнешь, — он усмехнулся, и его улыбка стала шире. — Все мои омеги сначала говорили, что отвратительно, а потом привыкали. Некоторые даже начинали любить это место и то, что я с ними делаю. — Я не буду привыкать, — сказал я, отступая к стене. Моя спина коснулась холодного дерева, и я прижался к нему, как к последней защите. — Будешь. — Он шагнул ко мне, и в этот момент его лицо изменилось. Из него мгновенно ушла та наигранная любезность, которая была за ужином. Исчезли вежливые улыбки и учтивые жесты. Остались только злая похотливая усмешка и холодные глаза, которые смотрели на меня как на добычу. Я увидел его настоящего. Того, кто прятался за маской цивилизованного человека. Зверя. Насильника. Убийцу. — Я устал притворяться, Чонгук, — сказал он, сняв свой сюртук вместе с кобурой и бросив их на спинку стула, обитого бархатом. — Устал быть вежливым и учтивым с тем, кому эта учтивость не нужна. Он шагнул ко мне, я хотел шагнуть назад, но стена не пустила. Мои руки вцепились в дерево, и я почувствовал, как ногти царапают обои. — Не подходите, — прошептал я, хоть и понимал, что на мои просьбы ему глубоко плевать. — Пожалуйста. — Поздно просить. — Он схватил меня за рубаху, и я почувствовал, как его пальцы сжимают тонкий шёлк. — Я ждал этого момента слишком долго, чтобы слушать твои сопли. — Он резко рванул мою рубаху на груди. Ткань затрещала, как живая, и разлетелась на куски. Шёлк полетел в стороны, и я остался стоять перед ним голый и дрожащий. И хоть в комнате было душно, я всё равно покрылся мурашками и чувствовал, как его голодный, уже невменяемый взгляд скользит по моему телу. — Не надо, — прошептал я, прикрываясь руками. Ладони закрыли грудь и пах, и я чувствовал, как они дрожат. — Пожалуйста, не надо. Он схватил меня за запястья и развёл их в стороны. Его пальцы были холодными, как лёд. Они сжали мои руки так сильно, что я закричал от боли. Я пытался вырваться, крутился, брыкался и пытался ударить его ногой. Но он только усмехался и сжимал мои запястья сильнее. — Хватит, — рявкнул он, и одна его рука, отпустив моё запястье, взлетела к моим волосам. Пальцы впились в них у самого корня и дёрнули вниз с такой силой, что моя голова откинулась назад, и я вскрикнул. Мои колени подогнулись, и я упал на пол. Кортес стоял надо мной, и его рука всё ещё держала меня за волосы. Голова была запрокинута, и я старался смотреть в потолок, только бы не в лицо этого страшного человека. Слёзы выступили на глазах одновременно от страха и от боли, потому что он сильно тянул меня за волосы, и я чувствовал, как кожа на голове горит. — Так лучше, сладкий. — Он смотрел на меня сверху вниз, как на вещь, которую наконец получил. Его глаза горели похотью и предвкушением. И я понял, что он получал удовольствие не от самого секса, а от унижения. От того, что ему никто не может сопротивляться. Его вторая рука опустилась к ширинке, и пальцы стали расстёгивать пуговицы одну за другой. Медленно и нарочито неспешно, будто он хотел, чтобы я видел каждое его движение. Я не хотел смотреть и поэтому зажмурился изо всех сил. Но это не помогло. Я всё равно знал, что он делает. Я слышал его дыхание, которое стало чаще. Я чувствовал его запах, который стал острее и тяжелее. Он дрочил прямо перед моим лицом. — А теперь будь паинькой и возьми его в рот поглубже, сладкий. — Он дёрнул меня за волосы ближе к своему паху, так что мои губы чуть не соприкоснулись с его членом. — Давай проверим, насколько вместительно твоё горло. И не вздумай использовать зубы, если не хочешь без них остаться. Паника накрыла меня с головой. Сердце колотилось так, что я чувствовал каждый удар в горле, висках и кончиках пальцев. Дышать стало трудно. Воздух не поступал в лёгкие, будто кто-то сжал мою грудь железными тисками. Я открыл рот, чтобы закричать, но не смог: звук просто застрял в горле и превратился в сдавленный всхлип. И вдруг у меня мелькнула безумная и отчаянная идея. Возможно, она и не сработает, но ведь и терять мне в этих стенах нечего. Я открыл глаза и пристально посмотрел на его отвратительный огромный член, уже вовсю истекающий предэякулятом. Потом перевёл взгляд на его лицо, и в этот момент мои глаза закатились, и я сделал вид, что теряю сознание. — Что за… — Кортес перестал дрочить. Он отпустил мои волосы, и я почувствовал, как боль в голове утихает. Я рухнул на пол, лежал и не двигался. Сердце колотилось так, что я боялся, что он его услышит. — Сладкий? — Он пнул меня ногой в плечо, но не сильно. Проверял. Я не ответил и не шелохнулся. — Чёрт! — выругался он, наклонившись надо мной, так что я чувствовал его дыхание на своём лице. Он потрогал мою шею пальцами, проверяя пульс. — Ох уж эти девственники из высшего общества, — пробормотал он с досадой и раздражением в голосе. — Увидели член и в обморок. Ну ничего, я сейчас приведу тебя в чувства, сладкий, и мы продолжим. Он выпрямился, и я услышал, как его шаги удаляются. Он направился к столику в другом конце комнаты, где стоял графин с водой и стаканы. Я, не теряя ни секунды, вскочил на ноги и бросился к креслу, на котором валялась кобура, и моментально выхватил из неё револьвер. Металл был холодным, тяжёлым, и мои пальцы едва удерживали его. Я никогда не держал оружие, кроме того раза, когда Ринго учил меня стрелять. Тогда револьвер казался мне игрушкой. Сейчас он был для меня спасением, которое я наставил на Кортеса. Он стоял у столика с графином в руке, когда понял, что его обманули. Его глаза расширились, а потом его губы растянулись в усмешке. — Ай да молодец, сладкий, — сказал он, сделав шаг вперёд, и в его голосе было удивление, смешанное с уважением. — Ай да находчивый. Я, честно, не ожидал. Ты умеешь удивлять, Чонгук Вальехо. И этим ты мне нравишься ещё больше. И наши с тобой игры могут стать ещё интереснее. Как насчёт того, чтобы я трахнул тебя этим пистолетом? — Не подходите, — сказал я. Револьвер дрожал в моих руках, и дуло описывало маленькие круги. — Я выстрелю. — Не выстрелишь. — Он сделал ещё один шаг ко мне. Его движения были плавными и спокойными, будто он не боялся. — Ты слишком правильный, мой сладкий, и никогда не стрелял в живого человека. Так что отдай мне его, и я обещаю, что сегодня тебе не будет слишком больно. Я смотрел на него. На его холодную усмешку и уверенные глаза, которые были уверены, что я не смогу. Я закрыл глаза, и передо мной появилось лицо Ринго. Его серые глаза, когда я вот так же держал кольт у его лица. «Хочешь убить, убей сразу, кролик. Заговорил — проиграл», — прошептали его губы в моём сознании, и я, не мешкая, нажал на курок. Грохот выстрела был оглушительным. Револьвер дёрнулся в моих руках, и боль отдала в запястье, плечо и шею. Я открыл глаза. Кортес стоял на том же месте, ошарашенный, но, сволочь, живой и невредимый. Я промахнулся. Пуля ушла в сторону и попала в керосиновую лампу, которая стояла на столике у стены. Керосин разлился по ковру, по деревянному полу, шторам, моментально вспыхнув. Огонь взметнулся вверх, лизнул шторы, и они загорелись, как бумага. Ткань свернулась и почернела, а пламя побежало вверх по стене. — Ты что наделал, идиот! — заорал Кортес. Его лицо исказилось яростью, и он бросился в мою сторону. — Я убью тебя, сучонок! Я поднял револьвер и выстрелил снова, на этот раз не закрывая глаз. Я смотрел прямо на него. В его красивое лицо, которое исказила ненависть. Я смотрел и не боялся. Пуля попала ему прямо в лоб. Кортес замер на месте. Его глаза расширились, и в них мелькнуло настоящее искреннее удивление. Он не верил, что я смог. Он не верил, что я выстрелил. Он не верил, что умирает. А потом его глаза закатились, и он рухнул на пол, как мешок с костями. Голова ударилась о ковёр, а кровь потекла из дыры во лбу, растекаясь по пятнистой шкуре леопарда тёмной липкой лужей. Я стоял и смотрел на него. На тело, которое ещё минуту назад было живым, говорило и угрожало мне. На его открытые глаза, которые смотрели в потолок и уже ничего не видели. Я стоял голый и дрожащий посреди комнаты, которая горела, и глядел на труп того, кто хотел меня изнасиловать, и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Револьвер выпал из моих рук, а меня мгновенно вырвало. Я убил его. Я убил человека. В комнате становилось жарко. Огонь разгорался всё сильнее. Шторы горели уже полностью, и пламя перекинулось на стены. Картины в золочёных рамах почернели и зашипели. Зеркала треснули от жара и осыпались осколками на пол. Дым застилал глаза, и я начал кашлять сухо и надрывно. Мне нужно было выбираться. Нужно было найти ключ. Я бросился к двери и дёрнул ручку. Заперто. Дёрнул ещё раз. Бесполезно. Я пытался выбить дверь плечом, но она была дубовой и тяжёлой и не поддавалась. Я обыскал карманы Кортеса, но ключа в них не было. И почему я, дурак, не запомнил, куда он его дел. Я обыскал стол и наконец нашёл его в одном из ящиков. Дым становился всё гуще, и я почти ничего не видел, пока пробирался к двери. Горели кресло, ковёр и картины на стенах. Треск огня смешивался с моим кашлем и со звоном падающих стёкол. Голова закружилась, и в глазах потемнело, когда я вставил ключ в замок и повернул его. Дым заполнил лёгкие так, что я уже не мог дышать. Я упал на пол, протянул руку к ручке и провалился в темноту. Последнее, что я представлял, понимая, что сейчас сгорю заживо, — это были серые, как осеннее небо прерии, глаза моего бандита. Очнулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо. Я открыл глаза и увидел звёздное, чёрное и бесконечное небо. — Чонгук! Чонгук, ты меня слышишь? Голос был знакомым. Очень знакомым. Я повернул голову и увидел Чимина. Он склонился надо мной на коленях, а его обеспокоенное лицо было бледным, как мел, и перепачканным сажей и копотью. — Чимин? — прошептал я. Голос не слушался и звучал хрипло и слабо, будто я не пил несколько дней, а голова раскалывалась и кружилась. — Ты жив. — Он схватил меня за плечи и прижал к себе. Крепко и сильно, так что я почувствовал, как дрожат его руки. — Ты жив, слава всем богам. Я думал, что мы не успели. Я думал, что ты сгорел. Я думал, что ты… Он не договорил и заплакал прямо в моё плечо, громко, навзрыд и не стесняясь. Я оглянулся. Позади меня горел особняк Кортеса. Огромное здание из белого камня, которое ещё час назад было красивым и богатым, теперь было объято пламенем. Огонь вырывался из всех окон, лизал стены и крышу. Языки пламени взлетали выше деревьев и освещали ночное небо багровым заревом. Дым поднимался к звёздам чёрным густым столбом, который был виден за много миль. Треск огня был таким громким, что заглушал все остальные звуки. Я слышал, как падали балки и рушились стены. Как звенело стекло, которое вылетало из окон и разбивалось о землю. Как кричали люди, пытающиеся спасти то, что осталось. Я лежал в трёхстах метрах от него на холодной мокрой траве, пахнущая ночной прохладой. На мне не было одежды, только какая-то тряпка, которой меня укрыли. Я был грязным и, как здесь оказался, не помнил. Но теперь я совершенно точно был свободен.

***

Ринго (Тэхён) Мы гнали всю ночь без остановок, без передышек и жалости к лошадям и к себе. Звёзды кружились над головой, я смотрел на них и считал часы. Сколько уже прошло? Сколько ещё осталось? Чонгук где-то там, в Эль-Пасо, и каждая минута промедления могла стоить ему жизни. Я представлял его лицо. Его испуганные глаза, которые он пытается спрятать за своей вечной наглой улыбкой. Его губы, которые шепчут моё имя, когда он думает, что никто не слышит. Я представлял, как он огрызается на всех вокруг, как злится и брыкается, и как внутри умирает от страха. И я гнал коня быстрее, ещё быстрее, ещё. Смерч летел, как пуля. Его бока взмокли, на морде выступила пена, но я не останавливался. Сеньор Диего скакал рядом, и его лицо в свете луны было серым и таким же сосредоточенным, как у меня. Десять его лучших бойцов замыкали отряд, и копыта их лошадей выбивали из сухой земли искры, которые гасли в ночной темноте, не успев коснуться земли. Я не знал, что скажу ему, если Чонгук умрёт. Я не знал, как посмотрю в глаза отцу парня, которого полюбил. Я не знал, как буду жить дальше, если не успею. Я пытался не думать об этом. Ветер свистел в ушах, пыль забивалась в глаза, в нос, в рот и скрипела на зубах. Где-то вдалеке выли койоты, протяжно и тоскливо, будто оплакивали кого-то, кто уже умер. Я не слушал их. Я слушал только своё сердце, колотящееся, как бешеное, и стук копыт, сливающийся в один сплошной гул. К рассвету мы въехали в Эль-Пасо. Город только просыпался. На улицах было тихо и пустынно. Только редкие торговцы открывали свои лавки и, зевая, выносили товар. Кое-где горели фонари, и их жёлтый свет смешивался с серым утренним небом, которое только начинало розоветь на востоке. Пахло пылью и навозом, и ещё чем-то сладким из пекарен, где уже пекли хлеб для завтрака. Где-то за углом лаяла собака, и кто-то ругался на неё сонным голосом. Я знал, куда ехать. Я прожил в этом чёртовом городе до восемнадцати лет. Я знал здесь каждую улочку и каждый переулок. А ещё я знал, куда «эль капторес» привозят элитных омег. Сеть борделей Кортеса, которой он владел ещё тогда, когда я служил у него. Именно в одном из таких несколько дней держали Джейми, прежде чем привезти его к Кортесу. Бордель мадам Мими. Место, называющееся «Райской долиной», но которое было самым настоящим адом на земле. Туда привозили аристократов, там их отмывали, наряжали и готовили к торгам. Мыли пахучим мылом, одевали в шёлк, кормили сладостями, а потом продавали, как скот на бойню. Я бывал там пару раз по поручениям Кортеса и от души ненавидел это место. Мадам Мими была старой похотливой шлюхой, которая грелась в лучах власти Кортеса и получала свою долю за каждую проданную душу. Я слышал о ней достаточно. Достаточно, чтобы ненавидеть её ещё до того, как увидел впервые двенадцать лет назад. Я был практически уверен, что Чонгук у неё. И лучше бы это оказалось правдой, ведь если он попал в лапы этого извращенца… Нет, я не хотел об этом даже думать. Мы спешились у входа. Вальехо кивнул своим людям, и они первыми вошли в здание. — Внутрь, — сказал я. — Быстро и тихо. Мы вошли через главный вход. Дверь была не заперта. Да и кто посмеет ограбить бордель самого Кортеса? Только глупцы и самоубийцы. Но сегодня я был и тем, и другим. Я был готов умереть за своего омегу, и это делало меня сильнее и опаснее любого из них. Двое охранников в холле даже не успели выхватить оружие. Люди Вальехо скрутили их в секунду, заткнули рты и приставили ножи к шеям. Я слышал, как они мычат сквозь кляпы, и как их тела глухо ударяются о пол. Я не смотрел на них. Я смотрел в конец коридора, где горел свет и откуда доносились голоса и звон посуды. Столовая. Я толкнул дверь ногой и вошёл с револьвером наготове. Длинный стол, накрытый белой скатертью с вышитыми по краям цветами. Дымящиеся тарелки с кашей, свежеиспечённый хлеб. За столом сидело пятеро омег. Все молодые, красивые и испуганные. Они повскакивали с мест и тут же сжались в кучу у дальней стены, прижались друг к другу, как стадо, которое чует волка, когда увидели кольт в моей руке. Их глаза были огромными и полными ужаса, и они смотрели на меня, как на смерть, которая пришла за ними. Чонгука среди них не было. Сердце ухнуло куда-то вниз и разбилось о рёбра. В торце стола на высоком стуле с резной спинкой восседала мадам Мими, изрядно постаревшая за двенадцать лет. В руке она держала фарфоровую чашку с кофе, застывшую в воздухе. Её глаза расширились, чашка выпала из рук, и кофе разлился на скатерть. — Ринго Ким, что ты… Я быстро шагнул к ней и, не дав договорить, схватил за горло раньше, чем она успела взвизгнуть. Мои пальцы сжали её дряблую шею, и я почувствовал, как бьётся пульс под кожей. Я рванул её со стула и прижал спиной к столу. Тарелки посыпались на пол, зазвенев осколками, а кто-то из омег вскрикнул и тут же замолчал, зажав рот рукой. Я приставил дуло своего кольта к её виску и наклонился к самому уху. — Где мой омега? — рыкнул я, впившись в неё взглядом. Она молчала. Всё её дряблое тело сотрясалось мелкой дрожью. — Я не знаю, о ком ты… — начала она. Я не до конца надавил на курок, чтобы она поняла, что я не шучу. Металл щёлкнул сухо и громко, и она заверещала, как резаная. Её визг разнёсся по комнате, ударился о стены и вернулся обратно, а белобрысый омега с затравленным взглядом заплакал в голос. — Я спрашиваю ещё раз, — сказал я. — Где Чонгук Вальехо? В этот момент в дверях появился сеньор Диего. Он вошёл следом за мной и замер на пороге. Я не смотрел на него, но услышал, как он резко вдохнул и как его дыхание явно перехватило от того, что он увидел. Я обернулся. Он смотрел на сжавшихся в углу омег. А конкретно на двух парней, которые смотрели на него огромными, испуганными глазами. Один был маленький и светловолосый, с круглыми щеками и пухлыми губами, похожий на надутого хомяка. Его белые волосы были распущены и падали на плечи, а на шее виднелась тонкая индейская брачная красная лента. Другой — высокий, статный, с идеальной осанкой и лицом, которое могло быть только у аристократа. На обоих были тонкие шёлковые рубахи, какие носили омеги перед продажей, и оба дрожали, как осиновые листья. Я не знал, кто они. Но, кажется, старик Вальехо знал. — Чимини? — выдохнул он, и его голос сорвался на хрип. — Джини? Я знал эти имена. Чимин и Джин Вальехо. Братья Чонгука. Те самые, которые сбежали из дома и попали к команчам. Те самые, которых Джун и Мин должны были вытащить и привезти на ранчо. Но они какого-то дьявола были здесь, в борделе, среди омег, которых готовили к продаже. Старик перевёл взгляд на меня. В его глазах была такая ярость, что мне стало не по себе. Его лицо сначала побледнело, потом налилось краской, и желваки заходили под кожей. — Ты, — сказал он, и его голос дрожал от бешенства. — Ты сказал, что они у тебя. Что они в безопасности. Что ты держишь их, как гарантию. А они… они… в борделе. В грёбаном борделе, Ринго Ким. — Папа, — маленький, тот, которого назвали Чимином, подскочил к нему и дёрнул за рукав. Он затараторил быстро и сбивчиво, как будто боялся, что отец не даст ему договорить. — Папа, это не его вина. Мы сами пришли сюда по собственной воле. Мы сами хотели спасти Чонгука. Мы с Джином приехали в Эль-Пасо с людьми Ринго, которые спасли нас от команчей. Они не хотели нас брать с собой, но мы их шантажировали тем, что всё равно попадём в Эль-Пасо. Мы просто… — Молчи, неблагодарный ребёнок, — рявкнул старик, и Чимин замолчал на полуслове, только губы его продолжали дрожать и глаза наполнились слезами. — С вами и вашими побегами я разберусь дома. И с этим вруном тоже. — Он бросил на меня вполне красноречивый взгляд. Высокий омега, Джин, подошёл к отцу и положил руку на его плечо. — Папа, — сказал он. — Чонгук в беде, и мы хотели помочь. Ринго тут правда ни при чём. Старик смотрел на них. Я видел, как внутри него борется отец, который чуть не потерял сыновей, и аристократ, которого обманул бандит. Его кулаки сжимались и разжимались. Его челюсть ходила ходуном. Он дышал тяжело и шумно, как загнанная лошадь. — Я сказал: потом, — процедил он сквозь зубы, и каждое слово выходило со свистом. Чимин хотел что-то сказать, открыл рот и набрал воздух, но Джин дёрнул его за рукав, и он замолчал. Только всхлипнул тихо и уткнулся носом в плечо брата. У меня не было времени слушать их семейные разборки. Я повернулся к мадам Мими и прижал дуло к её виску сильнее, так что она всхлипнула и замерла. — Повторяю вопрос, — рявкнул я. — Говори, где Чонгук Вальехо. Она ломалась быстро. У неё не было выбора. Я видел по её глазам, в которых плескался такой страх, что она была готова продать родную мать, лишь бы остаться в живых. — Да, он был здесь, но его забрали, — прошептала она, и слёзы потекли по её напудренным щекам, размазывая тушь и румяна. — Вчера ночью. Приехал сеньор Кортес и забрал его. — Она вытирала слёзы дрожащими руками, и тушь размазывалась ещё больше. — Сказал, что сам займётся. Я не знаю, что с ним сейчас. Я ничего не знаю. Кортес не отчитывается передо мной. Я только готовлю товар, а он… Она не договорила, потому что я сжал её горло сильнее. Я хотел выстрелить ей в голову прямо здесь и сейчас. Пуля в башку — и дело с концом. Я представил, как её мозги разлетятся по белой скатерти, и мне стало легче на секунду. Но в этот момент снаружи раздался топот копыт. — Окружайте здание! — крикнул кто-то на улице. — Никого не выпускать! Я обернулся к окну. Через мутное стекло я увидел всадников. Десятки всадников в форме с револьверами и винтовками. Шериф Браун. Личная крыса Кортеса. Уже через минуту я услышал выстрелы где-то внизу, видимо, люди Вальехо пытались отстреливаться, а ещё через минуту в столовую ворвались несколько вооружённых до зубов солдат. Они рассредоточились по комнате, заняли позиции у стен, взяли нас всех на прицел. За ними следом вошёл шериф. В руках он держал револьвер с перламутровой рукояткой и улыбался так, словно нашёл огромный кусок золота на приисках. — А вот и наши гости, — сказал он довольно. — Я знал, что вы придёте. Знал ещё вчера. Он обвёл взглядом комнату. Посмотрел на меня с револьвером у головы мадам Мими. На старого Вальехо, на стоящих за его спиной сыновей, и на перепуганных омег в углу, которые сбились в кучу и плакали. — Этот черноглазый мальчишка, — продолжил он, и его голос был масляным и противным. — Чонгук. Он сказал, что его муж — Ринго Ким, и я подумал, что если он не врёт и действительно муж самого неуловимого бандита, то Ринго Ким обязательно придёт за ним. Он усмехнулся отвратительной усмешкой, обнажая жёлтые редкие зубы. — И я не ошибся. Вот ты здесь, собственной персоной. В моём городе и моей засаде. Ринго Ким, — повторил он, как будто пробуя моё имя на вкус. — Неуловимый Ринго Ким. Он перевёл взгляд на старого Вальехо. — А вы, сеньор. — Его голос стал слащавым и елейным. — Вы у нас, оказывается, пособник бандита. Укрывательство. Содействие. Знаете, что за это бывает по закону? Тюрьма, сеньор Диего. Конфискация имущества и позор на весь Запад. Ваша репутация разрушена. Ваши земли отойдут казне. Ваши сыновья… в борделе. Что скажут люди, когда узнают, что наследники Диего Вальехо продавали свои задницы в «Райской долине»? А? Старик молчал. Его лицо было каменным, но я видел, как дрожат его пальцы и как желваки ходят под кожей. И как он хочет свернуть шею этому упырю, но тогда его точно пристрелят, и он не сможет защитить собственных детей. — А твоего омегу, — Браун снова посмотрел на меня, и в его глазах загорелся злой огонь, — уже, наверное, вовсю трахает Кортес. Так что не переживай, Ринго Ким, ему сейчас не скучно. Дон Кортес умеет развлекать своих гостей. Я не выдержал и выстрелил. Пуля пролетела мимо его головы и врезалась в стену за его спиной. Я целился в лицо, хотел разнести его мерзкую башку, но рука этой извращенки Мими дёрнула меня в этот момент, и я промазал. Я ударил её наотмашь по лицу, и она отлетела к стене, сбив с ног одного из солдат. — Стреляйте! — заорал Браун и бросился на пол, прикрывая голову руками. — Но взять живыми! И прежде чем начался настоящий ад, я успел крикнуть, чтобы все омеги легли на пол. Я успел снять двоих, выхватив второй кольт. Диего — ещё одного. Но в дверях появились ещё двое, которым Мин перерезал горло, внезапно появившись за их спиной. Пули свистели со всех сторон. Они выбивали щепки из мебели, разбивали посуду и впивались в стены. Стекло посыпалось из окон и люстры. Послышались крики, стоны. Омеги в углу визжали, и я слышал, как плачет тот самый светловолосый парень и как Чимин пытается его успокоить. Люди Вальехо продолжали отстреливаться внизу. Я увидел краем глаза появившегося Растяпу с револьвером в руке и мелкого Хоупа, который прытко метнулся к омегам. — Забирай их! — заорал я, перекрывая шум стрельбы. — Уводи через чёрный ход! Молчун, прикрой его! Хосок схватил Чимина за руку и потащил к выходу, прикрывая его своим телом. Джин подхватил белобрысого, который дрожал, как осиновый лист, и не мог идти сам, и поволок его за собой. Мин прикрывал их. Он метал в солдат ножи с двух рук методично, хладнокровно, как учили его индейские воины много лет назад. Каждое лезвие находило свою цель и валило людей Брауна на пол. Я видел, как один из людей шерифа схватился за горло и упал на колени, а кровь хлынула между его пальцев. Я прикрывал их с другой стороны. Вальехо стрелял рядом со мной, спина к спине, и его пули, несмотря на возраст, ложились точно в цель. Его люди падали один за другим, но он не отступал. Он был стар и зол, и хотел спасти сыновей. Я слышал, как он ругался сквозь зубы, и каждое слово было пропитано яростью. Я даже не понял сначала, что случилось, когда пуля попала мне в плечо. Просто что-то ударило меня с такой силой, что я отшатнулся и чуть не упал. Острая, горячая, обжигающая, как будто в плечо воткнули раскалённый прут, боль пришла через секунду. Кровь хлынула из раны и залила рукав рубахи, потекла по пальцам, капая на пол. Кольт чуть не выпал из руки, но я сжал его крепче и продолжил стрелять. Я не смотрел на рану, потому что отвлекаться нельзя. Они уводили омег, и я должен был прикрывать их до последнего. До последней пули. До последнего вздоха. — Скачите в поместье Кортеса и любыми способами спасите Чонгука, — выкрикнул я, видя, как спины Мина и Хоупа исчезают за дверью. — Я присоединюсь, как закончу тут. В столовой остались только я, Вальехо, Джун и пара бойцов, которые ещё держались на ногах. Остальные лежали на полу. Кто-то был мёртв, кто-то ранен и стонал, хватая ртом воздух и заливая пол кровью. Кровь смешивалась с кашей, осколками посуды, и запах пороха заполнял всё вокруг. Из-за перевёрнутого стола, где до этого прятались омеги, доносились всхлипы. Я мельком увидел двух омег: темноволосого и рыжего. Они сжались в комок и дрожали, а их глаза были полны такого ужаса, что у меня сердце сжалось от жалости. Почему они не пошли с остальными? А потом пуля шерифа попала в рыжего. Он дёрнулся и упал на пол, и кровь хлынула из его шеи, заливая белую скатерть. Второй вскрикнул и попытался убежать, но пуля настигла его у самой двери. Он упал лицом вниз и не шевельнулся. Браун сделал это специально, видимо, проследив мой взгляд. Я не знал их имён. Не знал, откуда они и сколько им лет. Но я видел, как они умирают, и внутри меня разгоралась такая бешеная ярость, что я готов был броситься и удавить этого жирного ублюдка голыми руками. Но солдат Брауна было слишком много. Они окружали нас со всех сторон, и их было человек двадцать, не меньше. Они не стреляли, чтобы убить — они хотели взять нас живьём. Шериф хотел публичной казни. Чтобы все видели, как умирает неуловимый Ринго Ким на виселице. Он хотел зрелища и славы, и он собирался их получить. Через пару минут у меня кончились патроны. Кольт щёлкнул впустую, а раненая рука висела плетью и почти не слушалась. Я выронил револьвер, понимая, что проиграл. Я поднял руки, сдаваясь, и меня скрутили сразу. Двое здоровенных солдат схватили меня за руки и заломили за спину. Рана в плече взорвалась новой острой и невыносимой болью. Я скрипнул зубами, сжал челюсть так, что хрустнуло, но не закричал. Вальехо схватили следом. Он не сопротивлялся. Стоял с каменным лицом и смотрел, как его людей вяжут и уводят. Джун сдался следом, когда у него, видимо, тоже кончились патроны. Очки слетели с носа и упали на пол, и одно стекло треснуло, когда его вязали. Мы стояли на коленях посреди разгромленной столовой. Браун подошёл ко мне. Он смотрел сверху вниз, и его толстое лицо лоснилось от удовольствия. Он взял меня за подбородок и поднял мою голову. — Неуловимый Ринго Ким: раненый, связанный и на коленях, — сказал он. — Как же это красиво. Как же это правильно. И так же великолепно ты будешь болтаться на виселице, а вороньё будет клевать твои глаза. После окончания ярмарки я повешу тебя на главной площади прилюдно. Чтобы все видели и чтобы никто больше не смел называть тебя неуловимым. Он отпустил мой подбородок и вытер руку о мундир. Я не ответил. Я смотрел сквозь него туда, где за стенами борделя, за грязными улицами, за пыльными крышами стоял особняк Кортеса. Белое каменное здание с колоннами и фонтаном. Где-то там, в этом красивом и мёртвом доме, был мой Чонгук. Живой или мёртвый, свободный или связанный, сломленный или нет, но он был там, и я не мог ему помочь. Меня подняли и поволокли к выходу. Чьи-то грубые руки сжимали мои плечи, и рана в плече пульсировала в такт сердцу, а каждый шаг отдавался болью во всём теле. Я думал о Чонгуке. О его чёрных глазах, которые смотрели на меня с ненавистью в первый день. О его наглой улыбке, когда он целился в меня из револьвера. О его губах, которые шептали моё имя в ту ночь, когда мы лежали обнявшись, и я впервые за двенадцать лет спал без кошмаров. Я думал о том, как он стоял у ручья, мокрый и голый, и смотрел на меня с вызовом. Как он предлагал мне себя в обмен на жизнь братьев. Как он злился, когда я отказался. Как он плакал, когда я назвал его чужим именем. И думал, как же сильно я его люблю. — Держись, Кролик, — прошептал я, и мой голос утонул в шуме улицы. — Это ещё не конец. Я обязательно сегодня же выберусь из этого дерьма и спасу тебя. Подожди меня ещё немного. Нас вывели на улицу. Рассветное солнце ударило в глаза, и я зажмурился. Где-то пели птицы, лаяла собака. Город жил своей жизнью: торговцы раскладывали товар, женщины несли кувшины с водой, и никому не было дела до троих бандитов, которых волокли в тюрьму. Позади остался бордель. Впереди ждала тюрьма, а потом виселица. Но я верил, что не умру, потому что я должен был найти и спасти своего Кролика. Потому что я обещал ему в ту ночь, когда он спал в моих объятиях и я смотрел на его лицо, что больше никогда никого не потеряю. И его я не потеряю тоже.