Часть 12

***

Прошла неделя и половина второй, а старый Хосок всё не появлялся в салуне «Сломанная подкова». Трое ковбоев приходили каждый вечер после тракта, садились за тот же стол в углу, заказывали виски и ждали. Рыжий Билли нервно крутил стакан в руках и то и дело поглядывал на дверь. Усатый Том молчал и только хмурился, а веснушчатый Тимми уже начал искренне переживать, не случилось ли чего с их рассказчиком. На десятый день они почти отчаялись. Сегодня бутылка виски стояла нетронутой, потому что пить без продолжения истории не хотелось, и они уже собрались уходить, видя, что стрелки часов перевалили за десять вечера, когда дверь салуна скрипнула и на пороге появился он. Старик выглядел не как обычно. Он был в чистой хлопковой рубашке, новом жилете из мягкой замши, в начищенных сапогах и при галстуке, который слегка съехал набок. От него пахло дорогим одеколоном, и даже бармен за стойкой удивлённо крякнул, когда старик опустился на свой обычный стул в углу. — Ну чего вылупились? — сказал Хосок, снимая шляпу и вешая её на спинку стула. — Думали, я помер? Нет, ребятки, я ещё поживу. На свадьбе я гулял. Ох и знатная получилась гулянка. Давненько я так не веселился и не танцевал. Последний раз, наверное, на собственной свадьбе, и о ней я вам тоже расскажу, если вы, конечно, дослушаете мою историю до конца. А сейчас слушайте о том, как мы спасали нашего главаря и о том, как я встретил свою любовь тоже. Он открутил пробку принесённой с собой бутылки и сделал большой глоток прямо из горла. Потом вытер губы тыльной стороной ладони и обвёл ковбоев хитрым взглядом. — Я молодой был, глупый, как все в этом возрасте, и что такое настоящая любовь, ещё не знал. Думал, что рано мне. А наблюдая за своими влюблёнными друзьями, понимал, что любовь — это такая штука, от которой слишком много проблем, и лучше вообще не влюбляться. А потом увидел его, и весь мой мир изменился с той секунды окончательно и бесповоротно. Хосок замолчал и уставился в окно, за которым наступала ночь. Ковбои не дышали. — Когда мы вывели омег из борделя через чёрный ход, какой-то белобрысый парень вцепился в меня мёртвой хваткой. Я никогда не видел, чтобы человек так боялся. Он трясся так, что зуб на зуб не попадал, и даже говорить не мог. Только смотрел на меня своими огромными голубыми глазами, и в них была такая мольба его спасти, что у меня сердце разрывалось на части. Я посадил его на лошадь перед собой, и всю дорогу до гостиницы он дрожал, как осиновый лист. Я очень боялся, что от того, как его трясёт, он упадёт и разобьётся, поэтому держал его за талию и всё время шептал ему в затылок: «Всё будет хорошо, ты теперь в безопасности, никто тебя не тронет». В гостинице я завёл его в номер омег, усадил на кровать и налил воды. Он пил маленькими глотками, и руки у него дрожали так, что половина воды расплескалась на рубашку. Он всё ещё не мог говорить и только затравленно смотрел на меня, словно я тоже хочу с ним сделать что-то нехорошее. Я не выдержал этого взгляда и сел рядом. Я хоть и бандит, но сердце у меня не каменное. — Ты в безопасности, — сказал я ещё раз. — Никто не причинит тебе вреда. Я обещаю. Меня зовут Хоуп. А тебя как? Он открыл рот, попытался что-то сказать, но из горла вырвался только очередной всхлип. Тогда он сделал глубокий вдох, видимо, пытаясь собраться, поднял на меня взгляд, оторвав его от своих дрожащих рук, и прошептал едва слышно: — Лесли. И в этот момент я наконец смог разглядеть его как следует. Светлые волосы, почти белые в свете лампы, падали на лицо и закрывали половину щёк. У него были острые скулы, тонкий нос с кучей бледных веснушек и большие глаза такого светлого оттенка, что они казались почти прозрачными. Губы бледные и искусанные в кровь, а кожа белая, как мел, с синими прожилками на висках. Он был красивый, как ангел, которого сбросили с небес и оставили в этом грязном мире, и теперь он не знает, как тут выжить. Моё сердце забилось чаще. Я почувствовал, как кровь прилила к щекам, и понял, что краснею, как девчонка. Мне было восемнадцать, я никогда раньше не влюблялся, но в тот момент я точно знал, что это оно — то самое чувство. Что я пропал. Что этот белобрысый напуганный парень внезапно становится для меня самым важным человеком на свете, хотя я знал о нём только его имя. Я хотел его защитить, хотел успокоить, хотел, чтобы он больше никогда не дрожал от страха. Поддавшись этим эмоциям, я взял его дрожащие холодные руки в свои и легонько сжал, согревая. И все эти чувства в тот момент показались мне самыми правильными. Я бы ещё час сидел, держал его руки и смотрел на него, но в дверях появился Мин. Он был весь в крови и злой, как чёрт. — Малой, хватит нянчиться с этим омегой, — рявкнул он. — Ринго велел спасать Чонгука. Каждая минута на счету. Ты с нами или как? Я выпрямился и кивнул. Мы оставили Лесли на Джина, который тоже хотел ехать с нами, но Лесли был в таком состоянии, что его одного нельзя было оставлять. Он снова начал трястись, как только я встал, и вцепился в мою руку с такой силой, словно если я уйду, он снова очутится в том борделе. — Я вернусь, — сказал я ему. — Обещаю. Он не ответил, но руку всё же отпустил. Джин подошёл, сел рядом с ним на кровать и стал что-то ему рассказывать, чтобы отвлечь. Я взглянул на него ещё раз и только потом ушёл. Когда я вышел на улицу к лошадям, там уже Молчун вовсю ругался с Чимином, который стоял у своего коня и держал поводья. — А я сказал: я еду с вами, — упрямо топнул омега ногой о землю, подняв облачко пыли. — Нет, — рявкнул Мин, пытаясь вырвать поводья из его рук. — Ты остаёшься здесь с братом и даже носа на улицу не высунешь, упрямая твоя башка. — Не остаюсь. — Чимин дёрнул их обратно, но вырвать что-то из рук Молчуна — дело абсолютно провальное, и он, неизбежно пошатнувшись, завалился к нему в объятия. — Ну, пожалуйста, любовь моя. Там же мой брат. Я не могу просто сидеть и ждать. — Парень смягчил тон и умоляюще посмотрел на своего альфу. — Ты омега. — Мин скрипнул зубами, и в его глазах я видел, что он не может сопротивляться этим мольбам. Клянусь вам, этот парень делал из нашего Молчуна тающий на солнце пудинг. — Ты только мешать будешь. Там люди Кортеса, а ты даже не умеешь стрелять как следует. Что, если с тобой что-то случится? Я сказал, что ты остаёшься. — А я сказал, что поеду. — Чимин вырвался из объятий и снова вспылил. — И ты меня не остановишь. Если вы уедете без меня, я всё равно поеду за вами. Клянусь, что я так сделаю. И если со мной что-то случится по пути, это будет твоя вина, Мин Юнги. Молчун смотрел на него, и я видел, как внутри него всё кипит от такого явного манипулирования собой. Он хотел приказать, закричать, пригрозить, но вместо этого просто выдохнул и отвернулся. — Ладно, — сдался наконец он. — Едем. Но ты будешь делать только то, что я скажу. Будешь слушаться меня во всём и не лезть без моего согласия. И если я прикажу тебе лечь на землю и не двигаться, ты ляжешь. Понял меня? Чимин кивнул и полез на лошадь. Мин пошёл к своему коню, и я заметил, как дёрнулись его пальцы на поводьях. Он злился, но злился не на Чимина, а на себя за то, что не смог отказать этому наглому омеге. А я подумал, что ещё две недели назад в жизни не поверил бы, что этот угрюмый и ненавидящий всё живое альфа станет таким мягкотелым рядом с этим болтливым парнем. Видимо, он и правда слишком сильно влюблён в него. Примерно через час, когда мы подъезжали к особняку Кортеса, в небе уже виднелся дым. Пожар, видимо, только начинался, но языки пламени уже вырывались из окон второго этажа. На территории же стояла настоящая паника. Слуги бегали туда-сюда с вёдрами воды, охранники орали, пытаясь навести порядок, но никто никого не слушал. Мин и я воспользовались суматохой и сначала проверили ближайшие постройки, но Чонгука в них не было. Тогда мы ринулись в горящий дом. Вырубили двух охранников у входа и ещё двоих внутри, которые даже не понимали, что происходит, а одного слугу, который пытался выбежать на улицу, прижали к стене и заставили показать, где находится комната хозяина. Парень трясся, как осиновый лист, и бормотал что-то про то, что нужно уходить, иначе мы все сгорим, и он ни за что не полезет в самое пекло, но Молчун приставил нож к его горлу, и он мигом показал нужную дверь на втором этаже. Коридор был полон едкого дыма. Глаза слезились, дышать было нечем, а в конце, там, где находилась спальня Кортеса, уже всё полыхало. Нам нужен был план, как добраться туда и не обгореть, но Чимин не стал ждать, сказав, что нет времени на планы. Он закрыл нос и рот рукавом и ринулся сквозь дым. Мин даже не успел его остановить. Только злобно выругался сквозь зубы на беспечность своего омеги и побежал следом. Перед тем как скрыться в огне, он крикнул мне, чтобы я выбирался на улицу и ждал там, и если они не вернутся через пять минут, то не лез за ними, потому что трупов и так будет достаточно. Но я тоже его не послушал и ждал там же, стараясь пригнуться пониже, где дыма было меньше. Эти минуты показались мне вечностью, и мне никогда не было так страшно. Я уже думал, что всё, что они не выйдут, что мы потеряли и Чимина, и Мина, и Кролика. Но через пару минут они вывалились из дыма и огня. Чимин жутко кашлял, а Молчун тащил Чонгука на себе, который был голый, чёрный от сажи и, судя по всему, без сознания. Я помог дотащить его до лестницы, и мы вынесли его на улицу, и как только это случилось, крыша обрушилась, так что все вздрогнули. Буквально минута — и мы все остались бы в коридоре второго этажа навечно. Мы отнесли Чонгука подальше от горящего дома, положили на траву и укрыли старым дорожным одеялом, которое я достал из седельной сумки. Мне казалось, что парень совсем не дышит. Я приложил ухо к его груди и услышал слабое, едва различимое сердцебиение. Слава всем богам, он был жив. Чимин не отходил от него ни на шаг, хотя и сам явно нуждался в помощи, потому что бесконечно кашлял, а на руках кожа вздулась волдырями от ожогов. Он хлопал брата по лицу, тряс за плечи, звал по имени и просил очнуться. Бил его по щекам снова и снова, пока у того не начала выступать кровь из разбитых губ. Он так отчаянно кричал, что сорвал голос. И тот наконец открыл мутные и ничего не понимающие глаза. Первое, что сказал Кролик, было: «Где Ринго? Почему он не приехал меня спасать?» Чимин заплакал и крепко обнял брата, уткнувшись ему носом в голое плечо. Я отвёл взгляд. Мин сделал вид, что проверяет лошадей, но я видел в свете луны, как блестят влагой его глаза. Он совершенно точно сдерживал слёзы, и это было для меня ещё одним открытием. Молчун умел плакать и умел жалеть кого-то, умел быть человеком, а не камнем с ножом. Мы рассказали Чонгуку всё. И про то, что Ринго арестовали, и про то, что его отец тоже в тюрьме, и про то, что шериф Браун собирается их повесить, как только закончится ярмарка. Он слушал молча, ни разу не перебив, и я видел, как его лицо становилось всё злее и злее. По дороге в гостиницу Кролик не проронил ни слова. Он сидел на моей лошади, завёрнутый в старый плед, и шатался от слабости. Его лицо было чёрным от копоти, но огромные глаза горели таким огнём, что мне самому стало страшно. В этом парне за время плена явно что-то изменилось. Словно вместо взбалмошного, наглого и почти неуправляемого омеги появился кто-то другой. Тот, кто больше ничего не боится, и тот, кто готов спалить к чёрту всех, кто попробует его обидеть. Я думал, что это его пугающее спокойствие временное, и оказался прав. В гостинице Кролик наконец сорвался. Он метался по комнате как зверь в клетке. Ходил от стены к стене и ругался так, что у всех окружающих уши вяли. Откуда омега из приличной семьи знал такие выражения, я не знал, хотя не сильно удивился этому. — Браун! — визжал Чонгук. — Этот вонючий боров, это обрюзгшая навозная куча, эта продажная шлюха с шерифской звездой! Да он хуже любой подзаборной девки, потому что те хоть честно зарабатывают свои монеты, а этот прикрывается законом, грабит живых людей и насилует ни в чём не повинных омег. Чимин попытался его усадить, обнять и успокоить, но тот лишь отмахнулся. — Ты видел этого урода, Чими? — продолжал он. — У него же рожа как у свиньи, которую перекормили помоями. Он смотрит на омег как на куски мяса. Он лапал меня своими потными руками, хватал за задницу и дышал в лицо своей вонючей пастью. И ты предлагаешь мне успокоиться. Я до сих пор чувствую запах его гнилых зубов. Фу, мерзость! — Он скривился так, будто вновь пережил всё заново. — И этот ублюдок посмел арестовать Ринго. Посмел схватить моего отца. Он, который сам должен сидеть в кандалах за то, что брал взятки от Кортеса и прикрывал его торговлю людьми. Говноед поганый! Продажная тварь! Да его сам чёрт в аду за верёвку не возьмёт, потому что побоится руки в дерьме измарать. Он остановился у окна и стукнул кулаком по стене. — Клянусь жизнью, этот Браун не уйдёт от меня живым. Я пойду в его вонючую тюрьму и пристрелю как бешеного пса или заставлю ползать передо мной на коленях и выть от страха. Я ему эту его звезду запихну в глотку, пусть подавится, скотина. Пусть знает, что такое тронуть Чонгука Вальехо. Он перевёл дыхание и посмотрел на нас, и в этом полусумраке он выглядел как сам дьявол. — И не смейте меня останавливать, — добавил он уже тише, но не спокойнее. — Этот жирный мешок с дерьмом получит своё. Я обещаю. Чимин смотрел на брата с ужасом и восхищением. Мин молчал, но я заметил, как уголки его губ дёрнулись и превратились в подобие улыбки. Я сидел рядом с Лесли, который прилип к моему боку, видимо, чувствуя себя рядом со мной в безопасности, и думал, что этот Кролик точно не тот напуганный и поэтому огрызающийся омега, которого мы нашли в дилижансе. И такой Чонгук мне нравился ещё больше. Именно такая пара нужна нашему главарю, и они, несомненно, друг друга стоят. — План, — сказал Чонгук, резко разворачиваясь к нам. — Нам нужен план. Да такой, чтобы этот вонючий боров пожалел о том дне, когда связался с семьёй Вальехо. Хосок допил остатки виски из бутылки, поставил её на стол и поднялся. Он поправил галстук, почесал гладко выбритый подбородок и надел шляпу, как обычно, низко надвинув на лоб. — Вот так, мальчики, — сказал он. — Сидели мы тогда в гостинице и думали, как вытащить Ринго из лап Брауна. Что решили, расскажу завтра, а то у меня язык уже не ворочается, да и память не резиновая. Покумекать надо, вспомнить подробнее, чего да как было. А ещё и сюрпризец у меня для вас завтра имеется. Обещаю, визжать от восторга будете, как девки в борделе. Он направился к выходу. Сапоги скрипели по деревянному полу, и шпоры звенели при каждом шаге. Старик толкнул дверь, и ночной воздух тут же ударил ему в лицо. — Ждите, — сказал он тихо, поправил шляпу и шагнул в темноту. — Завтра я вернусь. Дверь за ним закрылась. Из темноты снова донёсся протяжный тоскливый вой койота. И со стороны в этом звуке слышалось что-то новое, будто зверь ждал продолжения так же, как и трое ковбоев, оставшихся за столом с пустой бутылкой и догорающей лампой.

***

В гостиничном номере было душно. Керосиновая лампа коптила на стене, и её свет уже не казался таким ярким, потому что за окнами начала сереть ночь. Чимин стоял у окна, приклеившись носом к стеклу. Он смотрел на дорогу уже очень долго и, кажется, даже не моргал, и только его пальцы, которые он сжимал в кулаки и разжимал, выдавали, как сильно он волнуется. Джин сидел в кресле и делал вид, что дремлет, но другие видели, как он нервно перебирал пальцы на левой руке и как иногда проводил ладонью по лицу, будто хотел стереть нервозность. Хосок сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, а рядом с ним, вцепившись в его рукав, сидел Лесли. Парень явно хотел спать. Он то и дело кивал головой, но каждый раз, когда Хосок думал, что он наконец уснул в надежде перенести его на кровать, Лесли вздрагивал и открывал глаза. Он смотрел на Хосока, проверяя, не исчез ли тот, и снова прижимался к его плечу. Его светлые волосы были спутаны, а под глазами залегли тёмные круги, но он всё равно был красивым, и Хосок смотрел на эту уставшую красоту и никак не мог наглядеться, хотя знал, что сейчас не время для таких мыслей. Мин ушёл больше часа назад. Сказал только, что пойдёт посмотреть, сколько людей у Брауна в тюрьме, где входы и выходы, и вернётся, когда всё разведает. Чимин не хотел его отпускать. Он стоял у двери и пытался спорить, говорил, что это опасно, что его могут поймать, что без него они ничего не смогут сделать. Но тот посмотрел на него каким-то слишком нежным взглядом, потом подошёл ближе и сказал тихо, чтобы никто другой не слышал: «Я вернусь, слышишь? Ради твоей улыбки, муженёк, я вернусь даже с того света». С тех пор прошло уже больше часа, и Чимин не отходил от окна. Он то и дело прилипал лицом к стеклу и вглядывался в темноту, будто надеялся увидеть силуэт Мина на пустой улице. Иногда он вздыхал, отворачивался, подходил к двери, потом снова возвращался к окну и опять прилипал к стеклу. Хосок смотрел на него и понимал, что Чимин боится за своего альфу. Боится так сильно, что готов сорваться и побежать его искать, невзирая на все опасности. — Он вернётся, — сказал Джин, не открывая глаз. — Не суетись, пожалуйста. Ничего с твоим Молчуном не случится. Он же индеец, а они умеют быть незаметными. Чимин не ответил. Он только сильнее прижался лбом к холодному стеклу. Слова брата его явно не убедили. «Ринго тоже был неуловимым, но его же поймали», — думал он. Когда Мин вернулся, на улице уже начинало светать. Небо на востоке стало бледно-серым, и звёзды начали пропадать одна за другой. Он вошёл бесшумно, как тень. Никто даже не услышал, как открылась дверь, и только Чимин вдруг резко обернулся от окна, будто почувствовал его. Альфа стоял в дверях, и на нём не было ни царапины. Он выглядел так же, как и час назад. Чимин тут же бросился к нему и повис на шее, словно они не виделись целую вечность, а затем выдохнул так глубоко в чужую кожу, будто не дышал всё то время, пока Мина не было. Альфа поднял его голову и посмотрел прямо в глаза-полумесяцы. — Я же говорил, что вернусь, — сказал он тихо. Чимин кивнул и прижался к нему ещё крепче. — Значит, расклад такой, — начал Молчун, пытаясь оторвать омегу от своей шеи. — Я насчитал только шестерых солдат. Двое у входа. Один стоит, второй сидит на скамейке. В общем зале трое. Один из них пьяный в стельку и храпит так, что стены трясутся, а двое играют в карты. На втором этаже один у кабинетов. Он спит прямо на полу. Я переступил через него, а он даже не пошевелился. Так что, если мы не поторопимся, их может стать больше. — А Браун? — спросил Хоуп, переложив всё же уснувшего Лесли на свои колени и неосознанно перебирая его светлые пряди. — В кабинете, — ответил Мин. — Пьяный. Я слышал, как он там бутылками гремит и ругается на кого-то. Похоже, у него там омега. Чонгук поднялся с кровати. Он взял револьвер, который оставил ему Мин перед уходом, проверил барабан и сунул его за пояс. Потом поправил рубаху и посмотрел на всех. — Значит, решено, — сказал он. — Идём прямо сейчас. — Да, давайте выходить. Надерём зад этому борову. — Чимин оторвался от Мина и тут же решительно шагнул к двери, схватив альфу за руку и потянув за собой. — Ты остаёшься здесь. — Юнги дёрнул его обратно. — Но я хочу помочь, — сказал Чимин, состроив обиженную моську. — Я не боюсь, правда. Ну, пожалуйста, Юнги. — Нет. И даже не пытайся мной манипулировать, — выдохнул Мин. — В прошлый раз я закрыл на это глаза, и ты чуть не сгорел в особняке Кортеса. Второго раза не будет. Ты останешься здесь. Это не обсуждается. Чимин открыл рот, чтобы возразить, но Мин глядел на него так, что все слова застряли у того в горле. Он фыркнул, отвернулся к окну и закусил губу, понимая, что когда альфа так смотрит, спорить с ним бесполезно. — А можно я пойду? — внезапно подал голос Джин. Все повернулись к нему. Он встал с насиженного места и шагнул в центр комнаты. В его движениях была та же спокойная уверенность, с какой он резал лук или месил тесто. — Я не умею драться, как вы, — сказал он. — Но я умею обращаться с ножом. Дома на кухне я резал мясо, потрошил рыбу и разделывал тушки кур. Моя рука твёрдая, и я не боюсь крови. А ещё там мой альфа. Я, конечно, зол на него, но не могу позволить ему погибнуть. Мин смотрел на Джина долго и пристально. Потом медленно, будто нехотя, вытащил из ножен на поясе небольшой нож с тонким лезвием и рукояткой из тёмного дерева, перевернул нож и протянул его рукояткой вперёд. — Не затупи, — сказал он. Джин взял нож, покрутил его в руках, привыкая к весу, провёл большим пальцем по лезвию и сунул за пояс, под рубашку. — Не затуплю, — ответил он. Чонгук подошёл к Чимину и положил руку ему на плечо. — Мы вернёмся, брат, — сказал он тихо. — Я обещаю. Присмотри за Лесли, и не выходите на улицу. Ты и так много чего сделал, а теперь моя очередь помогать. Чимин кивнул, и его глаза блестели от обиды, но он не плакал. Перечить старшему он тоже не решился. На улице было тихо. Небо ещё не рассвело, но уже не было совсем чёрным. Джин шёл следом за Мином и старался ступать бесшумно. Он смотрел под ноги, чтобы не наступить на сухую ветку или камень, который мог выдать их. Хосок замыкал группу и каждые несколько секунд оглядывался назад, проверяя, не идёт ли кто за ними. Чонгук решительно шёл впереди, и его правая рука лежала на рукоятке револьвера. Он чувствовал холод металла даже через рубашку. Тюрьма стояла в двух кварталах от площади. Это было массивное здание из серого камня с железными решётками на окнах и тяжёлой дубовой дверью, обитой железными полосами. На первом этаже горел свет в двух окнах и в одном на втором. У входа, прислонившись к стене, дремали двое солдат. Первый спал стоя, положив голову на грудь, и его винтовка висела на ремне, почти касаясь земли. Он слегка похрапывал, улыбался и дёргал плечом во сне, будто ему снилось что-то приятное. Второй сидел на деревянной скамейке, опустив винтовку между коленями, и тоже клевал носом. Его голова то опускалась на грудь, то поднималась, и он каждый раз вздрагивал, но через секунду снова проваливался в дремоту. Молчун подошёл к ним бесшумно. Он двигался так, будто был не человеком, а тенью, зашёл со стороны спящего стоя охранника, зажал ему рот левой рукой, а правой полоснул по горлу. Кровь хлынула тёплой струёй на пальцы Мина, и он отступил на шаг, чтобы не испачкаться самому. Охранник дёрнулся, захрипел и обмяк. Хосок подхватил тело, чтобы оно не упало с грохотом, и оттащил за угол здания, где было темно, и никто не мог его увидеть. Второй охранник поднял голову, услышав шорох, но Мин уже был рядом, зажав ему рот рукой. Чонгук тоже шагнул вперёд и ударил охранника рукояткой своего револьвера по голове. Удар был точным и сильным. Охранник даже не понял, что произошло, а просто сполз по стене вниз, потеряв сознание. Хосок связал его и заткнул рот тряпкой, которую достал из кармана. А Мин одобрительно кивнул Кролику. Он явно не ожидал от него такого хладнокровия. Джин стоял чуть поодаль, сжимая нож в руке, и старался не смотреть на лужу крови, которая растекалась по каменным плитам. Ему хотелось закрыть глаза и убежать отсюда, но он заставил себя остаться на месте. Он пришёл сюда не для того, чтобы дрожать в углу. Он пришёл помогать и спасать своего Растяпу. Мин кивнул на дверь, и они вошли внутрь. В общем зале горела одна тусклая лампа. На столе стояли пустые бутылки, и карты были залиты виски. Трое солдат сидели за этим столом и играли в карты. Двое вяло перебрасывались фразами и не смотрели по сторонам. У одного из них глаза слипались, и он уже начал проигрывать, потому что путал масти. Третий спал, уронив голову на сложенные руки, и его храп был таким громким, что заглушал все остальные звуки. Хосок быстро метнулся к ближайшему солдату и, не став церемониться, схватил его за волосы и с силой ударил головой о стол. Удар был таким сильным, что дерево треснуло, а солдат отключился мгновенно, и кровь из рассечённой брови залила карты, которые лежали на столе. Второму Мин зажал рот и коротко полоснул ножом по горлу. Тело дёрнулось, откинулось назад, и Молчун подхватил его, чтобы оно не упало с грохотом. Джин подошёл к спящему. Он стоял над ним и смотрел на его грубое, заросшее щетиной лицо с большим мясистым носом и толстыми губами. Солдат спал и не просыпался, даже когда двое его товарищей упали на пол рядом с ним. Джин поднял нож. Его рука дрожала, а в голове творился полный хаос. Он резал мясо, потрошил рыбу, разделывал тушки кур, но никогда не держал нож у горла живого человека. Он никогда не убивал людей. — Бей, — шепнул ему Мин из темноты. Джин зажмурился и ударил. Нож вошёл в шею спящего солдата, и тот даже не проснулся. Он только дёрнулся раз, второй, а потом затих. Кровь хлынула из раны и залила рубашку Джина, но он не отступил. Он вытащил нож и вытер лезвие о рубаху убитого. Руки у него тряслись, когда убирал нож за пояс, но он справился. Они поднялись на второй этаж. Лестница была узкой и скрипучей, но Мин знал, на какие ступени наступать, чтобы не издавать звуков. Он шёл первым, за ним Чонгук, потом Джин, потом Хосок. В конце коридора горел свет из кабинета шерифа. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносились какие-то странные звуки. Сначала никто не понял, что это за звуки. Но по мере приближения они стали превращаться в тихие сдавленные всхлипы, будто кто-то плакал и пытался сдержать слёзы, перемешанные с тяжёлым дыханием Брауна, который что-то пьяно бормотал, и с ритмичными глухими ударами, от которых скрипел стол. На полу у стены спал охранник. Мин подошёл к нему бесшумно, наклонился, зажал ему рот ладонью и одним ударом воткнул нож в сердце. Солдат дёрнулся и затих. Чонгук жестом остановил остальных. — Я первый, — сказал он шёпотом. — Ждите здесь. Я хочу разделаться с этой жирной свиньёй сам. Мин хотел возразить, но Чонгук уже шагнул к двери, толкнул её и вошёл внутрь. Браун стоял за столом. Он нагнул какого-то парня через столешницу и прижимал его к дереву собственным обрюзгшим телом, так что парнишка под ним не мог даже пошевелиться. Омега на вид был совсем молоденький, лет шестнадцати, не больше. Видимо, из тех, которых продавали за бесценок. Чонгук понял это по грубой холщовой рубахе, уже разорванной на плече, и старым заштопанным местами штанам, спущенным до колен. Он жалобно скулил и терпел, пока этот урод втрахивал его в стол и, судя по всему, делал это шериф без подготовки, потому что по бёдрам парнишки стекали тонкие струйки крови. Лицо омеги было мокрым от слёз и размазанной по щекам крови из сломанного носа, а губы плотно сжаты, чтобы не кричать. Он вцепился в край стола так, что ногти сломались и посинели. Браун был пьян. Он дышал тяжело и часто, ритмично доставая свой толстый короткий член, пихая его в парня с новой силой, и пьяно бормотал про то, какой этот омега красивый и как ему повезло, что он попал к нему в рабы. Его зубы уже оставили несколько кровавых меток на шее, и из них тоже струилась кровь, а руки шарили по телу парня, с силой сжимали его бёдра и шлёпали по ягодицам до красных следов так, что каждый раз омега вздрагивал и всхлипывал громче. Чонгук вздрогнул всем телом, представив, что на его месте мог быть он, если бы мадам Мими не была такой же похотливой сукой. Он медленно подошёл сзади, и Браун даже не услышал его шагов, потому что был слишком пьян и слишком занят своим мерзким делом, а затем приставил ствол револьвера прямо к его затылку и вдавил сильнее в голову, чтобы тот почувствовал холод металла. — Отпусти парнишку, урод, — сказал он. — И руки вверх. — Голос его был почти вкрадчивым, но в нём чувствовалась такая злоба, что у шерифа волосы на затылке зашевелились. Браун замер, и его тело окаменело. Он перестал дышать, перестал двигаться, перестал даже моргать. Его руки, которые только что сжимали чужое тело, разжались сами собой, и омега отшатнулся, сполз на пол, подхватил штаны и, даже не застегнув их, отполз в угол, где и замер с расширенными от ужаса глазами. Шериф медленно поднял руки. Он не оборачивался, потому что чувствовал дуло у затылка и понимал, что одно резкое движение может стать последним. — Чонгук, — его голос дрожал так, что слова слипались в одно липкое месиво. — Чонгук Вальехо. Ты жив? Как ты смог сбежать от Кортеса? — Удивлён? — Чонгук злобно рассмеялся. — Кортес мёртв, Браун. Я убил этого похотливого ублюдка, а теперь пришёл и по твою душу. Но сначала отстрелю твой мерзкий член и запихну его тебе в глотку. Браун побледнел так сильно, что его лицо стало одного цвета с белой рубашкой, на которой ещё оставались следы чужой крови. Его трясло от страха. — Я не хотел, — забормотал он. — Это всё Кортес. Это он заставил меня. Я только выполнял приказы. Это всё он. — Заткнись, мразь, — перебил Чонгук. — Ты ничем не лучше его. Ты брал его деньги. Ты прикрывал его торговлю. Ты так же, как и он, покупаешь себе омег и насилуешь их. Не смей говорить мне, что ты не хотел. Браун сглотнул. Его кадык дёрнулся, и по шее потекла струйка пота. Он стоял неподвижно и смотрел прямо перед собой, боясь даже вздохнуть глубже. — Я могу отдать тебе свою звезду, — выдавил он. — Сделаю тебя шерифом. У тебя будет власть. Ты сможешь делать всё, что захочешь. Только не убивай меня. У меня дети. У меня жена. Они без меня пропадут. Чонгук расхохотался ещё громче и злее. — Про жену и детей вспомнил. А когда ты, вонючий боров, насилуешь тоже чьих-то детей, которых должен защищать, вспоминаешь о своих, а? — Он бросил жалостливый взгляд на трясущегося от страха и боли омегу в углу кабинета, а затем пнул шерифа в голый зад, и тот, не удержавшись, завалился на стол, ударился об него пузом и полетел на пол. — Отвечай, урод. — Неееет… — взвыл Браун, когда Чонгук направил ствол ему в лицо и с силой наступил сапогом на голый пах. — Нет, не надо. Я сделаю всё, что хочешь. Отдам всё, что у меня есть, только не убивай. На этот визг в кабинет ворвались Мин, Хоуп и Джин. Молчун держал нож наготове, но убрал его, увидев, что Браун уже не опасен. Хосок обвёл взглядом кабинет, посмотрел на омегу в углу, который всё ещё дрожал и не мог успокоиться, и нахмурился. Джин остановился у двери, сжимая свой нож в руке, и смотрел на Брауна с таким отвращением, будто тот был грязью под его сапогами. — Хорошее предложение, Кролик, — сказал Мин, нарушая тишину. — Звезда нам пригодится. Пусть отдаст её завтра на ярмарке при всех, чтобы люди видели, кто теперь здесь главный. Чонгук смотрел на Брауна и сомневался. Его палец лежал на спусковом крючке. Одно движение — и голова этого вонючего борова разлетится на куски, а мозги расплывутся по кабинету, в котором он только что насиловал того парня. Чонгук хотел этого. Он хотел нажать на курок так сильно, что рука дрожала. Он представил, как кровь брызжет на стены и как тушка Брауна падает на пол, и это чудовище больше никогда никого не тронет. Но он понимал, что Мин прав, и чтобы закрыть к чёрту эту ярмарку, нужна была власть. Законная власть. И звезда шерифа подходила для этого как нельзя лучше. — Хорошо, — сказал он наконец. — Ты сделаешь это завтра на площади перед всеми. Ты снимешь звезду и отдашь её мне. Ты объявишь, что Кортес мёртв и что я теперь шериф и временный мэр города. А потом мы решим, что с тобой делать. Браун закивал так часто, что голова его моталась, как у тряпичной куклы. — Да, да, я сделаю, — забормотал он. — Всё сделаю. Только не убивай. Я всё сделаю, что скажешь. Только дай мне уйти. Я заберу семью и уеду из города. Никто меня больше не увидит. — В камеру его, — приказал Чонгук. Мин и Хоуп схватили Брауна за плечи и поволокли к двери. Он не сопротивлялся, только бормотал что-то бессвязное про детей и про то, что он не виноват, и смотрел на Джина умоляющими глазами, будто тот мог его спасти. Джин отвернулся и подошёл к омеге в углу. Он помог парню подняться, поправил на нём штаны, застегнул пуговицы и вывел в коридор, где усадил на лавку и принёс воды. Парень всё ещё плакал, расплёскивая воду из стакана, не в силах сделать и глотка, и не мог успокоиться, но когда Джин обнял его и прижал к себе, через какое-то время он затих и только всхлипывал иногда, уткнувшись лицом ему в плечо. Чонгук спустился в подвал. Ключи от камер он забрал у Брауна, когда того тащили мимо, и теперь вертел их в руках, выбирая нужный. В подвале, как и в любом другом, было сыро и холодно, а ветер гулял по пустым коридорам. С потолка капала вода, на полу были лужи, ступеньки скрипели под ногами, и в темноте крысы шуршали в углах в ожидании, когда заключённые уснут и можно будет попытаться отгрызть у них кусок уха или кончик носа. Он нашёл нужную дверь. Руки его дрожали от волнения, когда он вставлял ключ в замочную скважину. Наконец замок поддался, и дверь со скрипом открылась. Ринго стоял спиной к нему, у окна с решёткой, которое они с Растяпой, судя по всему, пытались безуспешно вырвать. Он был бледный, под глазами залегли глубокие тени, лицо осунулось, а рубашка на плече пропиталась кровью и прилипла к телу, но всё же он был жив. Когда он повернулся на звук открывшейся двери и увидел Чонгука, его напряжённое лицо изменилось и стало таким удивлённым, что Чонгук невольно улыбнулся. — Гуки, мой маленький кролик, ты жив! — прошептал он пересохшими губами, а уже в следующую секунду они летели друг к другу. Чонгук не помнил, как оказался в объятиях Ринго. Он только почувствовал, как сильные руки обхватили его за спину и прижали к груди. Альфа целовал его лицо, губы, щёки, лоб, глаза, целовал и шептал что-то неразборчивое, и его голос срывался, потому что он не мог говорить от волнения. Омега отвечал на поцелуи и сам вцепился в рубашку Ринго, притягивая его ближе и ближе. Ему казалось, что если он отпустит хотя бы на секунду, то тот растает, как утренний туман. В дверях камеры появился старый сеньор Вальехо, которого выпустил из соседней камеры Хоуп. Он стоял и смотрел, как его сын целует бандита. Он хотел возмутиться, хотел крикнуть, что это непотребство и что омега не должен так себя вести на людях. Но он увидел, как Чонгук смотрит на Ринго, и понял, что этот альфа не врал. У них правда была та самая настоящая любовь, за которую и жизни не жалко. Он в своей жизни и сам прожил подобное чувство со своей женой, пока её не забрала болезнь. Поэтому он отвернулся и молча пошёл к выходу. Чонгук отстранился первым. Он заметил кровь на рубашке Ринго, нащупал рану и тут же засуетился. — Тебя ранили, — сказал он, и голос его дрогнул. — Надо перевязать, надо промыть. — Гуки, — Ринго поймал его руки и сжал их в своих. — Гуки, посмотри на меня. Чонгук поднял глаза. — Это неважно, — сказал Ринго. — Рана заживёт. Главное, что ты жив. Главное, что ты теперь со мной. Он снова поцеловал Чонгука, так медленно и нежно, будто боялся, что тот рассыплется от одного прикосновения. А рядом в паре шагов от них Джун и Джин стояли друг напротив друга и не знали, что сказать. Альфа был изрядно потрёпан: губа разбита, под глазом синяк, одно стекло в очках треснуло, а дужки держались на честном слове, так что у омеги защипало в носу от увиденного. Не выдержав, Джин шагнул к нему первым, притянул за щёки и жадно, несмотря на разбитые губы и кровь, поцеловал. Растяпа ответил, поймав омегу в объятия, и крепко-крепко прижал к себе, не обращая внимания на боль в сломанных рёбрах. — Это значит… — прошептал Джун, когда они оторвались друг от друга, — это значит, что ты меня простил? — Дурак ты, раз спрашиваешь такие очевидные вещи, — сказал Джин и уткнулся лицом в его грудь, пряча в ней смущённый взгляд. — Я ради того, чтобы тебя спасти, зарезал человека ножом, а ты спрашиваешь, простил ли я. Да будь ты хоть трижды бандитом, только больше никогда меня не бросай, альфа. Джун улыбнулся и, пообещав, что этого больше не случится, уткнулся носом в макушку своего омеги, пытаясь надышаться впрок его чудесным медовым ароматом. Они простояли так несколько минут, пока Хоуп не кашлянул и не сказал, что пора выбираться отсюда и что тюремная камера не лучшее место для выяснения любовных отношений. Они вышли из тюрьмы. На улице уже рассвело. Солнце поднялось над крышами домов, и его золотистый свет ложился на серые камни мостовой. Чонгук повернулся к Мину и Хоупу, решившим остаться сторожить шерифа. — Отведите Брауна на площадь, — сказал он. — Мы придём туда через час, как только я нормально обработаю рану своему альфе. К тому времени там уже соберутся люди. Час спустя они шли по главной площади Эль-Пасо. Шериф плёлся между Мином и Хосоком, опустив голову, и выглядел жалко и смешно. Он не сопротивлялся, только смотрел по сторонам и вздрагивал от каждого шороха. Его руки были свободны, но он знал, что если попытается бежать, его убьют на месте. Ярмарка была в самом разгаре. Толпа собралась у центрального помоста, где обычно продавали элитных омег. Богатые сеньоры в английских костюмах, женщины в шляпах с перьями, торговцы, зеваки — все эти люди смотрели на шерифа Брауна, который поднялся на помост, и шумно перешёптывались, не понимая, что происходит. Он был бледный и потный, его руки дрожали, и он то и дело облизывал пересохшие губы. А ещё оглядывался на Чонгука, который стоял рядом, и вздрагивал каждый раз, когда их взгляды встречались, а руками машинально прикрывал пах, который до сих пор ныл от боли. Рядом с Чонгуком стоял Ринго с перевязанным плечом. За их спинами стояли старший Вальехо, Джун, Хоуп, Мин и Джин. Чимин тоже был тут. Он пришёл вместе с Лесли, тут же спихнул его в руки Хоупа и, когда все собрались, встал рядом с Мином в надежде, что тот не прогонит его обратно в гостиницу. Браун поднял руку, и толпа затихла. — Жители Эль-Пасо! — крикнул он, и голос его дрожал так сильно, что слова выходили со свистом. — Я должен сделать важное заявление. Сеньор Кортес, наш мэр и почётный гражданин, к нашему глубокому сожалению, мёртв. Он погиб прошлой ночью во время пожара в своём особняке. Толпа ахнула. Кто-то закричал, кто-то радостно засвистел. Женщина в шляпе с перьями и вовсе картинно упала в обморок, и её подхватили под руки. — Я, — Браун снова сглотнул, — я решил уйти с поста шерифа по собственному желанию, потому что чувствую, что больше не справляюсь со своими обязанностями. И поэтому передаю свою звезду и все полномочия достойному и весьма перспективному парню — Чонгуку Вальехо. Отныне он будет исполнять обязанности и шерифа, и мэра до тех пор, пока губернатор не назначит новые выборы. Он снял звезду дрожащими руками, протянул её Чонгуку и низко, почтительно поклонился, как кланяются господину, от которого зависит жизнь. Пот тёк по его лицу, но он не смел поднять глаза на смотрящих на него людей. Секунда, две, три, и толпа взорвалась. — Омега-шериф? — закричал какой-то толстый купец в дорогом сюртуке. — Да это неслыханно! Это беззаконие! Кто видел, чтобы омега командовал альфами и тем более целым городом? — Где это видано, чтобы омега носил звезду? — подхватил другой, тощий, с длинными усами. — Мы не согласны. Омегам не место у власти. Омег можно только держать, как красивые игрушки, возле себя, — выкрикнул третий, такой же полный, как и бывший шериф, альфа. Ринго выхватил револьвер. Один выстрел — и боров рухнул на землю. Кровь хлынула из дыры во лбу и залила его белое жабо. Толпа шарахнулась в стороны, а кто-то из впечатлительных дам завизжал. — Есть ещё кто против? — спросил Ринго, обводя толпу холодным взглядом, но больше возражать никто не решился. Чонгук взял звезду. Он держал её в руке секунду, чувствуя холод металла на ладони, потом медленно, чтобы все видели, прикрепил к своей груди, прямо на огромной белоснежной рубашке, которую выделил ему из своих вещей старший брат. Толпа замерла в ожидании, что же скажет новоиспечённый шериф. — Сеньор Браун, — сказал Чонгук громко, так, чтобы слышали все. — Вы арестованы за взятки, соучастие в похищении людей и изнасилования. Солдаты, взять его. Солдаты, которые охраняли ярмарку, переглянулись. Они видели, что Браун сам отдал звезду. Они слышали, что Кортес мёртв. Они не знали, что делать, но закон есть закон, и звезда на груди Чонгука Вальехо давала ему право приказывать им. Пару человек поднялись на помост и схватили Брауна за руки. Тот не сопротивлялся, только тихо, по-бабьи заплакал, всхлипывая и роняя крупные слёзы на доски. — С этого момента ярмарка закрыта, — продолжил Чонгук, поворачиваясь к толпе. — И больше никогда не будет проходить в Эль-Пасо. Все омеги, которых привезли на продажу, немедленно освобождаются, а продавцы и «эль капторес» арестовываются. Бордели закрываются, и все их владельцы также пойдут под суд, если будет доказана их причастность к похищению и продажам омег. А те, кто не согласен с этим решением, будут выдворены из города навсегда без права возвращения. И тогда началось то, что Эль-Пасо запомнил на всё время своего существования. Маленький черноглазый омега сейчас творил историю, меняя её под себя, становясь единственным шерифом-омегой на всём Западе. Солдаты бросились к помостам, где стояли связанные омеги. Они срезали верёвки, открывали клетки и помогали спускаться на землю. Омеги плакали, обнимали друг друга и падали на колени перед всей бандой Ринго и омегами Вальехо, которые тоже спустились с помоста и помогали солдатам. Какой-то парнишка схватил Чимина за руку и поцеловал её, а тот смущённо покраснел и не знал, куда деваться от подобной благодарности. Торговцы людьми пытались бежать, но их хватали и тут же вязали. Один из них, тот самый здоровенный альфа с жирной рожей, который вёз Чонгука в фургоне, попытался выхватить револьвер и выстрелить в Чонгука, но Мин оказался быстрее. Нож вонзился ему в плечо, и пистолет выпал, а сам торговец рухнул на землю с воем от боли, проклиная новую власть. Ринго стоял рядом с Чонгуком и смотрел на площадь. Он видел, как освобождённые омеги обнимаются, как плачут и смеются. Он видел, как его люди помогают срезать верёвки и уводить торговцев в тюрьму. Он видел, как его омега стоит на помосте, бледный, ещё иногда кашляющий после вчерашнего пожара, и смотрит на всё это с такой уверенностью в глазах, что он сделал всё правильно, и в груди грозного бандита мгновенно разрослось новое, совершенно незнакомое чувство: гордость за человека, которого любишь. — Я горжусь тобой, Кролик, — сказал он тихо, но Чонгук услышал. — Не называй меня Кроликом, — фыркнул тот, не оборачиваясь. — Я теперь шериф Ким-Вальехо. — Хорошо, шериф Ким-Вальехо, — усмехнулся Ринго и взял его за руку. — Не буду называть, по крайней мере, сегодня. Чонгук стоял на помосте, чувствуя приятное тепло чужой руки, и смотрел на площадь, на толпу, которая постепенно расходилась, унося с собой весть о том, что в Эль-Пасо больше нет торговли омегами, и понимал, что всё изменилось, и теперь уже не будет как раньше. Звезда на его груди блестела на солнце, и он всё ещё не мог привыкнуть к её тяжести. Он не знал, что ждёт его впереди, но знал одно: он больше никогда не позволит обращаться с собой как с вещью и с другими омегами тоже не позволит. Даже если ему придётся всю жизнь посвятить борьбе с этими дурацкими законами. Но одно он знал точно: теперь рядом с ним человек, который всегда будет на его стороне. Человек, которого он полюбил, несмотря ни на что. Его сероглазый бандит — Ринго Ким.