Глава 2. 1862

Нельзя было сказать, что Азирафаэль глуп или слишком тугодум, но несмотря на это его собратья-ангелы все равно всегда смотрели на него свысока. Азирафаэль знал, что это далеко от истины. Он понимал, что Гавриил ненавидит навещать его на Земле и он прекрасно знал, что Михаил, возможно, тайно желает, чтобы демоны как-то решили проблему, которой был Азирафаэль. Он знал, что все они с удвоенной силой надеялись, что он падёт, и падёт скоро, и, возможно, лучше будет смириться с неудобствами, связанными с его некомпетентностью. Было печально, что Азирафаэль почти предпочитал общество низшего демона своим собственным. Он знал, что демон Кроули всего лишь искушает его ради своих собственных гнусных целей, но Азирафаэль не был настолько некомпетентен, чтобы вот-вот полностью попасться на его уловки. Азирафаэль вздохнул, убирая свою лавку. Раньше он почти предпочитал общество демона своим собственным, поправил он себя. Он сомневался, что Кроули захочет иметь с ним что-либо общее после того, как он отказался дать ему таблетку для самоубийства или орудие убийства, как бы это ни называлось. Ему было всё равно, что думает Кроули, так просто нельзя было поступать. Во-первых, нельзя замышлять убийство себе подобных, а может быть, ещё хуже — себя самого. Нельзя просто так сдаваться и опускать руки! Нужно держать голову высоко, молиться о лучшем и двигаться вперёд. И просить его! Просить своего так называемого друга сделать такое, рискуя быть пойманным, если выяснится, что демон каким-то образом завладел святой водой. Единственным ангелом, обитавшим сейчас в Европе, был Азирафаэль. Ангелы не были похожи на демонов, у них не было стай, собравшихся в одном месте! Он размышлял, как заставить своих собратьев-ангелов если не полюбить его, то, возможно, уважать его немного больше, чем они делали это сейчас, когда услышал звонок в дверь, возвестивший о приходе покупателя в его магазин. Он отложил книгу, в последнее время читал не так много, скрывая свои переживания за толстыми страницами, но знакомое раздражение все равно поселилось у него в животе. Он всегда считал, что управление книжным магазином привлечет к нему начитанных, вежливых и высокоинтеллектуальных людей, с которыми можно будет обсудить его любимые книги, но чаще всего к нему приходили люди, которых только Кроули счел бы благословением. Для Азирафаэля это была «нелегкая работа» — иметь дело с грубыми и противными мужчинами, которые хотели лишь узнать, продает ли он порнографию. — Ох, Гавриил, — выдохнул он, остановившись у книжной полки в глубине зала, не зная, что и думать о неожиданном визите не одного, а сразу двух своих начальников. Он знал Сандальфона не так хорошо, как Гавриила; он встречался с ним однажды в Содоме, и, честно говоря, немного боялся его. Тот был очень решительным наказать любого, кто, по его мнению, этого заслуживал. — Азирафаэль, — поприветствовал Гавриил своим обычным тоном, с приятной улыбкой, скрывающей раздражение. Он выглядел более расслабленным, чем обычно, плечи были менее напряжены, а взгляд не был прикован к часам Азирафаэля. Казалось, он наконец-то хотел оказаться здесь, и это вызвало у Азирафаэля легкую улыбку. Он очень восхищался Гавриилом, тот был его старшим с того самого дня, как был создан, и он надеялся, что однажды они смогут сблизиться. Он надеялся, что однажды Гавриил захочет навестить его просто так, возможно, он начнет чувствовать себя более заинтересованным в обществе младшего ангела. — Пожалуйста, отведи нас в более уединенное место, чтобы мы могли все обсудить. Азирафаэль кивнул, приятно улыбнулся и направился в заднюю комнату. Его начальство не обратило на него особого внимания, пройдя мимо и войдя в комнату, где он до этого был погружен в чтение книги. Он повернулся, чтобы войти в комнату, когда почувствовал, как Сандальфон остановил его, крепко прижав руку к его груди и глядя ему в глаза так, что Азирафаэль немного напрягся. — И закройте магазин на замок, нам не нужны смертные, которые будут мешать нашей работе. Азирафаэль кивнул; лучше было не спрашивать, почему это нужно, но он не мог сдержать нервного волнения, пробегавшего по его телу. Он сделал, как ему было велено, щелкнул пальцами, и ставни опустились, затемнив комнату, оставив лишь зловещие проблески послеполуденного света, скользящие по книгам и освещающие золотые страницы первых изданий. Двери были заперты, и в любом случае сегодня у него вряд ли были бы клиенты. Вряд ли он увидит клиентов в ближайшее время после этого, и, вернувшись в свою заднюю комнату, он начал испытывать неприятное чувство, что сейчас ему лучше иметь дело с клиентами, чем со своими собратьями-ангелами. Возможно, он не очень хорошо знал Сандальфона, но он видел это выражение на его лице лишь однажды, и это было, когда Всемогущий позволил ему поразить нечестивых. Прошло довольно много времени с тех пор, как Она была так жестока, и после рождения Своего единственного истинного сына, Она склонялась к более мягкому отношению к людям. — Может, мне заварить чай? Азирафаэль, войдя в комнату, не сел и больше всего волновался, что другие ангелы тоже этого не сделали. Он нервно теребил руки и изо всех сил старался сохранить улыбку, не давая волю тревоге. Сандальфон поднял бровь, глядя на Гавриила, а Гавриил решительно покачал головой; он никогда не был поклонником смертных удовольствий. Азирафаэль, возможно, слишком много времени проводил среди людей и понимал, что ему не стоит беспокоиться по этому поводу: ангелам не нужно есть, и то, что демон Кроули пил с ним чай и ел все, что попадалось под руку, не означало, что его начальство будет делать то же самое. Он заставил себя улыбнуться шире, возможно, даже настолько, что некоторые сочли бы это пугающим, и решительно вытеснил из головы младшего ангела все мысли о Кроули. Он не нуждался в Кроули, и Кроули не нуждался в нем. На самом деле, лучше бы они, вероятно, никогда больше не разговаривали друг с другом. Ему нужно было лучше познакомиться со своими собратьями-ангелами. — Это не дружеский визит, Азирафаэль, — сказал Гавриил с улыбкой на лице. Но она была какой-то странной? Азирафаэль не почувствовал за ней любви, как, по его мнению, должен был бы чувствовать. Он никогда не мог ощущать любовь от своих собратьев-ангелов так, как от смертных или даже от Кроули. Возможно, они просто хорошо умели скрываться, ведь он никогда не чувствовал присутствия Гавриила рядом с собой так, как чувствовал бы присутствие демона низшего уровня или смертного... — Мы пришли по поводу твоей крайне неудовлетворительной работы в качестве княжества. Они не просили его и, вероятно, даже не хотели этого, но Азирафаэль почувствовал, как рухнул в свое любимое кресло, не в силах встретиться взглядом ни с одним из двух ангелов. Он знал, что его работа не самая лучшая, и иногда дело было даже не в нем самом, а в демоне, но он изо всех сил старался обходиться тем, чем мог. — Другие ангелы призывают к твоему падению. При одной мысли о падении глаза Азирафаэля чуть не вылезли из орбит. Ему не нужно было дышать, но он всё ещё чувствовал, как его физическое тело заставляет сердце и лёгкие работать на пределе возможностей. Он сильно дрожал и пытался выдавить из себя хоть какое-то оправдание; любой предлог подошёл бы, если у него и была мысль, лучше её высказать и всё исправить. Из уст вырвались лишь прерывистые вздохи. — Конечно, решение еще не принято, но ты должен был знать, что это произойдет. Ты наверняка предвидел это, ведь твое последнее чудо, решившее проблему, заключалось в том, чтобы соблазнить человека на проституцию, чтобы удержать его от убийства грешника. Азирафаэль совершенно этого не помнил, но, боже мой, это звучало так, будто это мог сделать Кроули и выдать себя за него. — Писатель, известный своими полемическими речами, чья душа и так уже рушится. Ты рисковал собственным благополучием, чтобы спасти такого человека. О нет, это был он, подумал Азирафаэль, тяжело дыша. Молодой поэт из джентльменского клуба, тот, кто танцевал с ним всю ночь, тот, кого чуть не зарезал его бывший любовник с чопорными манерами. Он только оттолкнул его, чтобы потанцевать с другим молодым человеком, о боже, он не знал, что этот бедняга был проституткой. — Он живет по соседству, — наконец выдохнул он. — Он такой добрый, я не хотел, чтобы он так умер. Я просто настоятельно советовал другому мужчине не бить его ножом. Я не думал... — В этом-то вся и проблема, не так ли? — наконец вмешался Сандальфон. — Ты не думаешь. Ты просто предполагаешь, что у всех смертных добрые намерения. Прямо как в Содоме. Азирафаэль сильно съёжился и крепко зажмурил глаза, чтобы не встречаться с ними взглядом при упоминании Содома, это было очень неприятно для него, и он предпочёл бы не переживать это снова. — Ты думал, что его стоит спасти, что в его сердце доброта, и когда ты пытался вразумить его, это чуть не стоило тебе самого себя. И если бы меня не было там, чтобы наблюдать за тобой, ты бы позволил ему это сделать, не так ли? В тот вечер Азирафаэль был очень пьян, позволил одному мужчине поцеловать себя, и даже спустя столько времени все это обсуждалось так, будто могло произойти что-то большее. — Я бы никогда не переспал со смертным, — твердо заявил он, подняв голову. — Не уверен, солнышко, — почти небрежно заметил Гавриил, — ты не избегаешь и других тяжких грехов. Азирафаэль не мог смотреть ему в глаза, он дрожал и просто давал волю своему страху, ему было уже все равно. Он был не просто в ужасе, он скорее бы умер, чем пал. Для Кроули уход из Небесного света, возможно, и не был чем-то особенным, но для Азирафаэля это было ужасно страшно. Он просто не знал, сможет ли он выжить без него. Без Ее света, озаряющего его сущность. — Могу ли я что-нибудь сделать, чтобы это предотвратить... Он даже не смог закончить предложение и не смог поднять глаза, чтобы посмотреть на других ангелов; если бы он это сделал, то заметил бы их зловещие ухмылки, направленные друг на друга. Совсем не ангельские улыбки, скорее напоминавшие то, как, по его мнению, должны выглядеть князья ада.

✧✧✧

Азирафаэль знал, на что он согласился, он знал, что это необходимо сделать, иногда боль — единственный способ показать Ей, что ты действительно раскаиваешься. Его слишком часто ставили на место, и он это принимал. Да, в последнее время Она стала мягче в наказаниях, больше не поражая смертных и не топя мир, когда они Ей не угождали, но это не означало, что это относилось и к нему. Гавриил всегда просто закрывал глаза на его некомпетентность в прошлом, похоже, у него не было ни времени, ни сил на это; прощение кровью исчезло после восстания, о котором он слышал. Это был старый ритуал даже среди небожителей. Азирафаэль никогда раньше этого не видел, но слышал, как Михаил сетовала, что эта практика вышла из-под контроля, когда его вызвали к ней в кабинет после инцидента с яблоней. Она даже угрожала сделать это, связав ему руки золотыми наручниками, привязанными к потолку, заставляя его стоять на цыпочках, чтобы удержать равновесие, и выпороть его за каждый цветок, который он сплел и которому посвятил свое внимание вместо выполнения своих обязанностей. Уриил сказал ему, что это вышло из употребления, поскольку именно благодаря этому Люцифер смог склонить на свою сторону так много людей. В то время он был благодарен, что единственным наказанием для него были выговоры и крики со стороны Михаил. Теперь он жалел, что она не ограничилась угрозой, ведь это было бы всего лишь десять ударов плетью. Гавриилу хотелось большего. — По одному удару за каждое предупреждение из тех, что я тебе посылал, но ты не прислушался. Гавриил произнес это так непринужденно, почти нараспев, словно они просто обсуждали, как ему можно исправиться, а не собирался заставить истекать его кровью за свои проступки. Он хотел, чтобы его ошибки навсегда запечатлелись на спине Азирафаэля, чтобы он не забыл их в будущем. На фоне этого угроза Михаил в виде десяти ударов казалась пустяком по сравнению с... боже мой... сколько их было, тридцать? Может, больше? Он забыл обо всех строгих предупреждениях, которые получил. — Поскольку это ваше первое нарушение, скажем, двадцать. От того, как легкомысленно Гавриил к этому относился, у него аж живот скрутило. Он оглянулся на Гавриила, который устраивался на своем месте за столом, пока Сандальфон вызывал кнут. В любой другой ситуации он выглядел бы потрясающе, был почти золотым, с красиво вырезанной рукоятью, которая ощущалась божественно. Закрыв глаза, Азирафаэль почти чувствовал исходящее от него сияние. Но это был не свет Ее любви, а Ее гнев, чего он никогда раньше от Нее не чувствовал. Он приготовился к худшему, но не смог выдержать и одного удара, он больше никогда не сможет вынести ничего подобного. Слезы потекли в тот же миг, как кнут ударил его по спине и порвалась кожа.

✧✧✧

Ему не позволяли чудесным образом исцелить причиненный вред, и ему не позволяли чудесным образом освободиться от оков. Он должен был висеть и истекать кровью, как свежеразделанное мясо, пока Гавриил не решит, что наказание окончено, пока его начальство не решит, что он прощен за свои многочисленные прегрешения, и не замолвит за него словечко перед Ней. Так это и работало: ты проливаешь кровь ради прощения, ты показываешь Всевышнему, что готов пройти через невыносимую боль ради Нее. Было ошибочно полагать, что ангелы видят Ее чаще, чем смертные. Прошло шесть тысяч лет с тех пор, как Она в последний раз говорила с кем-либо на Небесах. В последний раз, когда Азирафаэль слышал Ее голос, он солгал Ей, и иногда он боялся, что именно из-за него Она больше не хочет разговаривать ни с кем, кроме Меттатрона. Уриил был уверен, что это не работает и лишь порождает дьявольски-мстительные мысли, поэтому такая форма прощения больше не практиковалась. После двадцати ударов священным кнутом, проникавшим глубже, чем просто в его тело, кровь в конце концов высохла сама по себе. Он не был смертным, и даже без чуда он в конце концов исцелится, возможно, шрамы даже исчезнут, если ему повезет. Однако они никогда не исчезнут в его истинном облике, они навсегда останутся там, и каждый сможет увидеть, что он согрешил и обидел Бога (настолько согрешил, что мог отдалиться от благодати). Это часть наказания, все на Небесах будут знать, насколько позорно ты себя вел, раз тебе понадобилось Ее прощение. Азирафаэль бормотал себе под нос тихие молитвы, пока наконец его голос не сдался, и из его рта вырывались лишь прерывистые, сухие вздохи. — Хорошо, солнышко, я тебя прощаю, — почти проворковал Гавриил, щелкнув пальцами и позволив Азирафаэлю упасть на землю, превратившись в неподвижную массу мягкой плоти, свежей крови и разорванной одежды, пятна от которой он никогда не сможет отстирать. — Но. Наступила пауза, от которой по спине Азирафаэля пробежала долгая дрожь. — Но? Голос Азирафаэля был практически беззвучен, он был хриплым и скрипучим от криков во время избиения Сандальфоном. Он был грубым, сухим и невнятным от бормотания молитв без перерыва несколько... дней? Часов? Только Господь знал, как долго. — Меня беспокоит твоя странная тяга к людям, думаю, нам стоит вместе над этим поработать. Азирафаэль пытался понять, что он имел в виду. Он мог немного кокетничать или дразнить людей, когда танцевал в своем любимом клубе, но никогда не заходил дальше этого и не испытывал к этому сильного желания. Он открыл рот, чтобы отказаться от обсуждения за ненадобностью, но Гавриил заставил его замолчать, силой засунув язык ему в рот. Он осторожно надавил ему на грудь, молча умоляя не делать этого. Ведь ему простили его постоянные сомнительные поступки как ангелу, верно? Почему же он до сих пор так с ним поступает? — Тише, — нежно прошептал Гавриил, проводя пальцами по вспотевшим волосам. — Это не наказание. Желать этого — нормально, но ты не можешь делать это с людьми, это неприлично, Азирафаэль. Азирафаэлю очень хотелось сказать ему «нет», но он просто не мог найти в себе силы на голос, из его рта вырывались лишь прерывистые вздохи и тихие всхлипы. — Я просто помогаю тебе, даю альтернативу, и не отрицай, я знаю о твоих маленьких любовных письмах, которые ты хранишь в ящике. Азирафаэль не мог сдержать румянца: да, он любил писать поэтам... довольно сомнительные письма. Кроули однажды нашел их и счел забавными, подумав, что такое содержание писем показало его как прирожденного искусителя. Азирафаэль отдал бы всё на свете, чтобы Кроули был здесь сейчас, и его желудок сжался от отвращения. Он предпочёл бы находиться в компании демона, который ведёт его к греху с людьми, чем со своим начальником, который пытается его исправить. Он почувствовал, как слёзы подступают к глазам, ему не хотелось пасть. Гавриил не был нежен, когда срывал с него изорванную и окровавленную одежду; он слегка вздрогнул, увидев, что его любимые штаны испачканы кровью, а рубашка разорвана в клочья кнутом и тем, как Гавриил грубо с него ее снимал. «Просто прими это, и всё будет сделано, и ты будешь прощен», — говорил он себе. — У тебя это впервые? Азирафаэль издал звук, но это не было ни подтверждением, ни опровержением, и уж точно не согласием, когда Гавриил провел пальцами по его бесполому телу. Он сильно надавил между его ног, заставляя Азирафаэля согнуться от непривычного ощущения, что его половые органы выбирает для него его начальник. Гавриил помогал создавать телесные формы, он знал все тонкости, чтобы создать то, что он хочет, а не то, какие они должны быть. Азирафаэль почувствовал себя неправильно, очень неправильно, когда понял, что Гавриил наделил его вагиной. Он никогда не представлял себя женщиной и никогда не считал себя таковым. Это было неправильно. Это чувство несправедливости только усиливалось, когда Гавриил силой вонзил в него пальцы, заставив его вскрикнуть от боли; его раненая спина ударилась о пол, и перед глазами потемнело. На мгновение он потерял сознание. Он снова почувствовал проникновение, что-то резко и сильно вошло в него. Это было совсем не то, чего он хотел в первый раз, он этого совсем не хотел. Если уж ему суждено было это сделать, то он хотел сделать это с тем, кого любит. Он думал о том, что ангелы должны дарить любовь, а не получать её, но именно этого он так сильно и эгоистично хотел. Он пытался убедить себя, что Гавриил ему помогает. Гавриил действительно любил его, если тот был готов так опорочить себя ради него. Хотя он не знал, поверил ли он сам этой лжи. — Спасибо, что хорошо себя вел и позволил мне помочь тебе, — прошептал Гавриил ему на ухо, кончая в последний раз внутри него, пока Азирафаэль дрожал под ним. — Я постараюсь делать это раз в месяц, чтобы в будущем тебе было легче, но сейчас мне нужно вернуться к работе. Поцелуй больше походил на пощёчину, чем на проявление нежности. Азирафаэль лежал, не в силах пошевелиться. Он подумывал о столетней спячке, как когда-то Кроули, но ему нужно было продолжать доказывать свою ценность и преданность, если он не хотел попасть в ад. Там он никогда не выживет.