Глава 19. Желание vs Нужда

Азирафаэль сидел один на своём антресольном этаже; сон ускользал от него. Он знал, что обещал Кроули спать каждую ночь, чтобы помочь себе исцелиться, но сегодня сон просто не шёл. Он лежал с закрытыми глазами и кружащимися мыслями, казалось, целую вечность, пока не решил просто подняться. Читать или смотреть маленький телевизор, который Кроули заставил его терпеть в магазине, он был не в настроении. Он подошёл к прикроватной тумбочке и вытащил небольшой кинжал; тот выглядел ржавым и знавал лучшие времена. По рукояти были нацарапаны сигилы — он был демонической природы, оружие, выкованное в адском пламени, чтобы вредить ангельской сущности, такой, как у него. Он понятия не имел, откуда он у Шедвелла, и не нашёл ответов у мелких демонов, которые, как он знал, ошивались в лондонском подполье. Он понимал, что следовало бы просто спросить Кроули об этом — это было важно, — и, по правде, он не знал, почему не передал кинжал на Небеса. Это было опасно, и просто убить кого-либо с любой из сторон было крайне опасно. Поразить и развоплотить — одно, но смерть привела бы к преждевременной войне, неравномерно склонив чаши весов и уничтожив человечество раньше положенного срока. Пойти против неисповедимого плана — то, к чему ни одна из сторон не стремилась. Он провёл пальцем по тупому лезвию кинжала; тот выглядел безобидным, люди сочли бы его просто мусором. Азирафаэль зашипел, когда лезвие укололо кончик пальца, и вместо обычной красной крови, свойственной его человеческому облику, на поверхности запузырилась золотисто-алая. Его истинная сущность. Он вздохнул, сунул палец в рот и немного пососал кровь. Рана не заживала и не переставала кровоточить. Он встал, прошёл в ванную, вытащил маленькую аптечку, которую Кроули для него там оставил, и заклеил крошечный укол пластырем. Он улыбнулся, представив, как Кроули кудахчет над его крохотной ранкой, и тихонько посмеялся, снова устраиваясь в кресле и глядя на уличные фонари. Он думал о том, как Кроули отверг его заигрывания и нежно поцеловал в лоб, думал о его ласковых прикосновениях. Это было так странно, так не похоже на то, к чему он привык. Он вспомнил, как Гавриил заставил его наклониться над собственным столом, пинком развёл ему ноги и ударил ремнём, прежде чем — прежде чем… Он крепко зажмурился, подтянул колени к груди, вцепился в прядь волос, и с губ сорвались всхлипы, похожие на судорожные вздохи. Он не сидел наверху, в своём убежище; он нервно ждал прихода Гавриила. Он знал, что сегодня тот будет груб, — он напортачил, он только что разрушил жизнь Шедвелла, он знал, чем грозит насильственное изменение человеческого разума, идущее против свободы воли, и всё равно сделал это. Он не был в безопасности на своём антресольном этаже, в любимом кресле; Гавриил схватил его за волосы, впечатав верхнюю часть тела в стол, — лоб с силой стукнулся о тяжёлое пресс-папье; бумаги и ручки полетели в стороны. На мгновение он был оглушён и почти не почувствовал, как Гавриил расстегнул его ремень, почти не почувствовал, как с него грубо стянули брюки. Он взвизгнул, ощутив резкий шлепок Гавриила по своему костлявому заду. Гавриил что-то ему говорил, отчитывал его; Азирафаэль пытался слушать, правда пытался. Но не мог разобрать слов. Он не слышал ничего, кроме стука собственного сердца, — до первого хлёсткого удара его же ремня по коже. Снова и снова, и снова, пока он не перестал что-либо чувствовать там, пока Гавриилу не пришлось удерживать его, злобно вцепившись в бёдра. Злобно вгоняя свой член между его воспалённой и израненной плотью, в то время как Азирафаэль молился о прекращении боли. Молился Ей, отчаянно пытаясь сказать, что ему жаль, — но ответ так и не пришёл. Азирафаэль цеплялся за свои волосы и пытался вытряхнуть воспоминание из мыслей; кинжал со звоном упал на пол. Он не хотел возвращаться туда, это причиняло столько боли. Но он ведь заслужил это, не так ли? Слёзы текли по щекам, он сжался в комок, задыхаясь, хватая ртом воздух и молясь, чтобы это прекратилось. Его молитвы оставались неуслышанными — слышали ли их вообще когда-нибудь? Он неуклюже рухнул на пол, пытаясь подняться; в животе рос тугой узел, и болело сильнее, чем от всего, что когда-либо делал с ним Гавриил. Слышали ли его молитвы вообще когда-нибудь? Слышала ли Она его? Слышала ли Она его мольбы о прощении? Мольбы остановить всё это — он больше не хотел так себя чувствовать. Почему он думает такие богохульные мысли? Она любила его, должно быть, любила, обязательно… — Ты не любишь свои ошибки, — прошептал он сквозь громкое рыдание, и желудок его сжался от этих слов. Странный спазм, отвратительный новый привкус во рту; он подавился им, и едкий запах последовал за мерзкой массой, что расплескалась по полу рядом с ним. Его вырвало кусками супа и бутерброда, которые Кроули разделил с ним ранее, и желудок продолжало выворачивать, пока единственным, что выходило, не стала зловонная жёлтая субстанция. Он заставил себя сесть, не уверенный, что сможет пока встать; следовало позвонить Кроули. Ему нужен был Кроули. «Но нужен ли ты ему?» — прошептал голос у самого уха; он звучал как голос Гавриила, будто сообщал что-то важное, чего Азирафаэль не понимал. Он знал, что Кроули любит его, искренне знал; это шло против всей демонической природы — заботиться о таком, как он. Он часто думал, не было ли падение Кроули огромной ошибкой, недоразумением, которое можно разрешить. Кроули был хорошим; он был более ангельским, чем даже сам Азирафаэль. Кроули не был ошибкой; он был добрым и заботливым, и Ад принуждал его к самым чудовищным поступкам. Он чувствовал любовь — то, чего никто не мог бы чувствовать по-настоящему, не будь в нём хотя бы проблеска Её света. Но Азирафаэль не был достоин этой любви, и, возможно, Кроули начинал это понимать, и он боялся того дня, когда тот полностью поймёт, почему Гавриилу пришлось сделать то, что он сделал. Он был настолько отвратителен и грязен, что очернил сердце Гавриила. Он не пал, но чувствовал, что Она его покинула. Это было его наказанием — страдание и искупление, без возможности исцелить себя. Кроули любил его — в этом он не сомневался, он доказал это. Но нуждался ли он в нём? Не стало бы ему лучше без Азирафаэля, который тянул его вниз? Заметили бы Небеса, насколько он чудесен, если бы Азирафаэль не пятнал его своим несовершенством, или смог бы он даже стать лучшим демоном, если бы того по-настоящему желал, не будь Азирафаэль вечно рядом и не тяни его вниз? Был ли он необходимым фактором в жизни Кроули так же, как Азирафаэль заставил Кроули быть в его собственной? Азирафаэль был слаб, боялся одиночества и боялся принимать заслуженное наказание. Азирафаэль был тем, кто слишком боялся обратиться к кому-либо ещё и спросить, справедливо ли то, что делал Гавриил. Он боялся спросить Метатрона, доходят ли его молитвы, — так боялся ответа. Азирафаэль был настолько запятнан. Она никогда не ответит на его молитвы, как бы громко он их ни произносил. Дрожа, он уставился на своё отражение в лезвии ножа, после чего покачал головой и наконец сумел подняться. Он бросил нож обратно в тумбочку и сел в кресло, используя телефон, который Кроули позаботился подключить наверху, чтобы позвонить демону. Хотя бы ради того, чтобы сдержать обещание. — Алло? — проворчал Кроули в трубку, всё ещё полусонный, отчего Азирафаэль почти почувствовал вину за то, что побеспокоил его. Он наконец заставил себя ответить после ещё одного сонного «алло» и того, как Кроули произнёс его имя, догадавшись, что это он. — Я тут немного… напачкал, — сумел выдавить Азирафаэль, чувствуя стыд за всю эту ситуацию. Он разбудил Кроули посреди ночи только потому, что его вырвало. Люди делают это постоянно и не плачут из-за этого, как он. — Отставь трубку в сторону, — велел Кроули, и Азирафаэль сделал, как было сказано; в то же мгновение Кроули материализовался в комнате, выскочив из телефонной трубки. — Ангел, что у тебя со лбом? — мягко спросил Кроули, шагнув к ангелу, почти боясь прикоснуться, словно тот был хрупким. Азирафаэль коснулся того места, куда смотрел Кроули, и поморщился от внезапной резкой боли. Он снова вспомнил, как Гавриил впечатал его верхнюю часть тела в стол и голова сильно ударилась о пресс-папье; желудок снова начал бурлить. Кроули мгновенно схватил мусорное ведро, и на этот раз Азирафаэль изверг отвратительную массу туда, а не на свой некогда безупречный ковёр. Кроули всё это время обнимал его одной рукой, неловко, но крепко, а второй держал ведро, пока Азирафаэля не начало выворачивать всухую — в желудке больше ничего не осталось. — Такое уже случалось? — спросил Кроули, глядя на него, и Азирафаэль уставился на жёлтую жижу в своём мусорном ведре, качая головой. Немного погодя Кроули протянул ему стакан воды и уговорил выпить, а сам лишь взглянул на рвоту на полу. Щёлкнул пальцами — и всё стало так, будто ничего и не было. — Что случилось? Вопрос был прост, и честно говоря, ответ на него был прост, но Азирафаэлю казалось, что правильного ответа у него просто нет. Он покачал головой, без слов давая понять, что не знает, как ответить. Кроули кивнул, не стал ни к чему принуждать и, вздохнув, поднялся. Он прошёл в ванную и приготовил Азирафаэлю ванну. Азирафаэль так привык к обществу Кроули, что уже не думал, имеет ли значение, увидит ли тот его обнажённым. Он стянул ночную рубашку (он не стал надевать нижнее бельё — это казалось неважным, когда в убежище был только он) и услышал, как Кроули издал тихое шипение. Он провёл рукой по заду и замер, почувствовав, как по бедру стекает кровь. Всё было так, будто Гавриил только что побывал здесь и всё это только что произошло, а не осталось лишь в воспоминаниях. — Я не понимаю, — пробормотал Азирафаэль скорее себе, в шоковом ужасе глядя на кровь и теперь осознавая, что боль существовала не только в его голове — это была свежая рана, снова. — Мы возвращаемся в мою квартиру, — решил за них обоих Кроули, подойдя к шкафу Азирафаэля, вытащив один из его старых бежевых чемоданов и распахнув его. Он начал без разбора бросать в чемодан свежевыглаженные и аккуратно развешанные вещи Азирафаэля. Сердце Азирафаэля сжалось, когда яростный порыв Кроули добрался до прикроватной тумбочки. Недолго думая, он торопливо запротестовал, встав перед ней и схватив Кроули за руку. — Кроули! — зашипел он. — Моё нижнее бельё в этом ящике! Кроули странно посмотрел на него, подняв бровь и глядя на абсолютно голого Азирафаэля перед собой. Но Азирафаэль стоял на своём, по-детски топнув ногой и скрестив руки. — Нельзя просто так рыться в чужом нижнем белье! Это неприлично! Кроули закатил глаза, понимая, что этот раунд ему не выиграть, и, бурча, велел ему поторопиться, после чего спустился вниз вызвать такси из магазина, дав Азирафаэлю время привести себя в порядок и самому упаковать своё нижнее бельё. Медленно Азирафаэль открыл ящик и заглянул внутрь, глядя на кинжал, что смотрел на него в ответ. Ему было стыдно; он не хотел, чтобы Кроули знал, что он у него есть. Владеть чем-то подобным и никому не рассказывать казалось постыдным. Ни Гавриилу, ни Кроули — никому, кто любил его и желал ему добра. Он оделся и спрятал кинжал в глубокий карман, предварительно вложив его в старый футляр, чтобы избежать случайных порезов или уколов. Он сложил руки и закрыл глаза, умоляя Господа подсказать ему, что делать, что сделать, чтобы боль прекратилась, — и не получил ничего, кроме тишины. Тяжесть на бедре была столь же обнадёживающей, сколь и пугающей; быть может, в этом и был ответ. Ничто не происходит случайно — всё было частью неисповедимого плана. Кроули вернулся наверх к Азирафаэлю, который молча плакал, глядя в окно. Он мягко взял его за руку и подхватил чемодан. Заверил Азирафаэля, что внизу уже упаковал несколько его любимых фолиантов. Азирафаэль улыбнулся; Кроули всегда был так добр и заботлив — он ненавидел то, что ему приходилось тянуть его вниз вот так.