Глава 20. Прощение

— Ангел. Кроули стоял на коленях перед Азирафаэлем, крепко сжимая его дрожащие руки, не позволяя ему сбежать от этого разговора. Он провёл большим пальцем по бледным костяшкам Азирафаэля; его тёмные очки были сняты, заставляя Азирафаэля видеть его страх. — Я знаю, что ты не хочешь об этом говорить, — вздохнул Кроули, устало опуская голову на колени Азирафаэля, — но прошлая ночь была очень тревожной. — Я не понимаю, что случилось, — пробормотал Азирафаэль, перебирая пальцами рыжие волосы Кроули, пытаясь хоть немного отвлечься от мыслей, терзавших его голову. — Тогда давай попробуем разобраться, — взмолился Кроули, сжимая руку Азирафаэля сильнее, но не поднимая головы, — просто скажи мне, что ты делал перед тем, как тебя вырвало. — Я не мог уснуть. Кроули сжал его руку крепче, побуждая продолжать. Азирафаэль ничего больше не сказал о произошедшем, он уставился на беззвучный телевизор перед ними в гостиной Кроули. Ему было стыдно. Ему было стыдно признаться Кроули, что он знал, что любим им, и всё же смотрел на оружие, размышляя, что Ей было предначертано, чтобы он сам положил конец своим страданиям. Ему было стыдно сказать Кроули, что он не спал, просто чтобы думать о насилии, что он стыдился, что заслужил такое обращение, и подумывал ускользнуть от заслуженного наказания, применив нечестивый предмет к своей нечестивой плоти, подумывал о самоубийстве. Очень тяжкий грех. Его стыд разгорался и превращался в раздражение, такое, какого он не мог объяснить. То чувство, что заставляло его ломать собственные вещи, а потом плакать, когда он их чинил. Ему не нравилось это чувство, и он всегда сожалел о нём, как только поддавался. Он громко фыркнул, ноздри гневно раздулись, отталкивая от себя бедного, доброго и заботливого Кроули. Он заставил себя подняться на дрожащих ногах и едва не упал, вынужденно ухватившись за дверной проём между гостиной и кухней, просто чтобы оказаться на некотором расстоянии от Кроули. Он не знал, почему срывает своё раздражение на нём. — Это неважно! Я не знаю! — капризно взревел он, словно грубый и дерзкий ребёнок. Такой ребёнок, на которого он всегда хмурился, когда тот входил в его магазин. — Это важно! — огрызнулся Кроули, тоже вскакивая. — Ты был ранен! Этот сукин сын вчера ночью входил в твой магазин?? — Не называй Гавриила такими словами! — зашипел Азирафаэль, ноздри раздувались, сердце колотилось, костяшки пальцев побелели от того, как сильно он вцепился в проём. — Гавриил не делает ничего плохого! — Это именно то, чем он, чёрт возьми, и является, ангел! Он, блядь, даже хуже! Он чудовище! Хуже любого демона в аду! — яростно прорычал Кроули, швырнув что-то, отчего Азирафаэль вздрогнул и вжался в дверной проём, услышав звон разбитого — похоже, телевизора. — Он приходит, избивает тебя, а потом, не закончив, насилует! И потом называет это святым! Пожалуйста, пожалуйста, перестань его защищать! — Посмотри на себя! — закричал Кроули так отчаянно, сам срываясь. — Он ранил тебя так сильно, что ты даже исцелиться не можешь! Дорогой, пожалуйста, подумай логически: если бы Хастур пришёл ко мне домой, изнасиловал меня и оставил окровавленным на полу, что бы ты подумал??! — Это было бы другое… — прошептал Азирафаэль, его пальцы стали совершенно белыми, потому что он ещё сильнее цеплялся за стену, глядя на часы Кроули, тикающие на дальней стене. — Чем бы это отличалось? Ты бы тоже это оправдал??! Голос Кроули срывался, он действительно верил, что Азирафаэль счёл бы такое нормальным?! Это звучало так, будто он верил, что Азирафаэль оставил бы его и решил, что он заслужил такое! Гнев вспыхнул снова. — Как ты можешь так говорить!? — закричал Азирафаэль, разворачиваясь так резко, чтобы метнуть на Кроули яростный взгляд, что упал на пол. Ударившись о твёрдое дерево и ахнув от боли из-за, вероятно, появившегося синяка. — Как ты можешь так говорить… Он почувствовал, как слёзы текут из глаз, и сердито смахнул их, сворачиваясь в клубок. — Это было бы другое, если бы это был ты, — выдохнул он сквозь рыдания, когда Кроули опустился на пол рядом и позволил Азирафаэлю уткнуться в его объятия. — Это было бы бессмысленно, жестоко и отвратительно, будь то демон или человек, нечто, лишённое разума. Нечто злое и заслуживающее наказания, если развратная душа охотится на слабых. — Чем это отличается, когда это ангел? — прошипел Кроули, по его лицу тоже катились слёзы. — Как ты можешь говорить, что это другое? — Это божественное воздаяние, — проговорил Азирафаэль сквозь тяжёлые рыдания. — Ты не понимаешь, ты просто не понимаешь! — Но демоны когда-то были ангелами, — напомнил Кроули, утыкаясь головой в светлые кудри Азирафаэля. Азирафаэль не знал, как объяснить Кроули, что рисковал пасть не Гавриил, а сам Азирафаэль, который когда-то возжелал человека, а теперь возжелал демона. Азирафаэль, который грешил и лгал Господу в лицо, который раздарил то, что было ему даровано, и это было бы воспринято как плевок в лицо Всевышней. Азирафаэль, который спасал грешные души во время великого потопа, тайком проводя детей на Ноев ковчег. Азирафаэль, который постоянно ослушивался и никогда не учился, — не Гавриил. Он содрогался от тяжёлых рыданий, ему казалось, что он задыхается в собственном, добровольно принятом страдании. Он вёл себя глупо и трусливо, как всегда. Именно это втягивало его в такие беды, и он никогда не учился. Возможно, он выдохнул, что не может дышать, — он не знал, — просто увидел панику Кроули, когда тот подхватил его с пола.

✧✧✧

Должно быть, он потерял сознание, потому что позже очнулся в постели Кроули с тёплым влажным полотенцем на лбу. Когда он вышел на кухню заварить чай, Кроули дома не было; на холодильнике висела записка, объясняющая, что он ушёл купить продукты. Азирафаэль не совсем в это поверил: он расстроил Кроули, и тот, вероятно, ушёл выпить, после того как справился с истерикой Азирафаэля. Он подошёл к чемодану и вытащил нож, зарытый глубоко в кармане брюк. Он выбрал халат и пижамный комплект, прежде чем отвернуться от своих скудных пожитков здесь. Затем шагнул в ванную, запер дверь и включил душ, сняв одежду и бросив её на пол. Он вспомнил историю Иеремии, пророка, которому приходилось страдать, чтобы умилостивить Господа. Чем больше он роптал на свои страдания и чем больше высказывался, тем больше страдал. Он не доверял Ей, и потому Она продолжала испытывать его. Азирафаэль позволил воде стекать по себе, глядя на лезвие в своей руке; он всегда считал, что в моральном плане стоит выше смертных. Он был ангелом, он не был лишён Благодати, ему было позволено входить на Небеса, в Её царство, когда пожелает. Но чем больше его молитвы оставались без ответа и чем больше он страдал за свои грехи, тем меньше он был уверен, что он и смертные так уж отличаются, как ему когда-то казалось. Демоны когда-то были ангелами, Кроули был прав: грешить и не получать прощения означало быть низвергнутым с Небес в огненную преисподнюю рано или поздно. Возможно, его испытывали, но что было правильным? Всё, о чём он просил, — это наставления от своей матери, и не получал ничего в ответ. Своим пророкам Она всегда это давала, они могли говорить с Ней, но её ангелам везло не всегда. Им всегда приходилось проходить через Метатрона, как и всем неизбранным, и не было никакой гарантии, что их слова будут переданы Ей. «Ты должен истечь кровью ради прощения», — снова услышал он шипение Сандальфона. — «Только так ты можешь показать ей, что сделаешь для неё что угодно. Что ты предан исключительно ей и её любви». Возможно, кровь была не той же, когда тебя ранят другие, — размышлял он, — ему нужно было доказать Ей, что он предан ей и наполнен Её любовью. Ему нужно было доказать это, чтобы всё прекратилось, чтобы получить наставление, чтобы перестать так ранить Кроули. Чтобы Гавриилу больше не приходилось делать то, что он делает. Осторожно он провёл лезвием по бедру, узкая полоска золотисто-красной крови блеснула и смылась под напором воды. Сделав ровный вдох, он собрался с духом и углубил рану. Он стиснул зубы и молился, умолял о прощении. Он прорезал ещё одну узкую линию на плоти и молился. Затем углубил и эту рану, молясь ещё усерднее, когда не получил ответа. Ещё один маленький надрез на бедре, где Гавриилу всегда приходилось удерживать его, когда он извивался, затем углубил и его. Он молился так усердно и так громко, что брызгавшая на него вода стала святой, но ответа он так и не получил. Он дрожащей рукой потянулся и выключил воду, посидел немного, зажимая ладонью кровоточащую рану. Самый глубокий, первый порез на середине бедра всё ещё сильно кровоточил, тогда как остальные уже начинали затягиваться. Он выбрался из душа, чувствуя головокружение, зрение слегка расплывалось. Ему бывало хуже, — подумал он, выкапывая аптечку из-под раковины, — это пустяк, царапина по сравнению с ранами, которые оставлял Сандальфон. У него просто не было сил предложить Ей больше, он попробует позже, а сейчас это всё, что он был способен принести в жертву. Он продезинфицировал и перевязал раны. Одеваться оказалось труднее, чем он предполагал; он снова спрятал лезвие в ножны и надёжно убрал его во внутренний карман халата, крепко затянув пояс спереди, чтобы оно не выскользнуло и не было замечено. Он щёлкнул пальцами, и беспорядок исчез; он молился, чтобы его чуда хватило надолго. Он не знал, как объяснил бы это Кроули. Тот не понял бы, как не понимал, почему Гавриилу приходится делать то, что он делает. Должно быть, найти этот нож было частью неисповедимого плана — истечь кровью ради прощения. Как только его простят, всё прекратится. Он был в этом уверен. Кроули сидел на кровати, когда он вышел из ванной, он выглядел бледным от ярости и дёрганым. Почти испуганным. Без тёмных очков он всегда казался таким уязвимым. Он повернул голову к Азирафаэлю и всё же заставил себя улыбнуться. — Хорошо принял душ? — Это было очень расслабляюще, — улыбнулся ему Азирафаэль, садясь на кровать и чувствуя слабость и усталость вновь, — но немного утомительно. Кроули удержал эту вымученную улыбку, целуя Азирафаэля в лоб, подошёл к своей стороне кровати и бережно уложил его обратно. — Слишком рано вставать, просто отдохни ещё немного. Азирафаэль схватил его за руку, чувствуя себя легче, чем за многие века; это было почти освобождением — самому выбирать, как получить прощение. Он поцеловал костяшки пальцев Кроули. — Останешься? — Прости, голубка, не могу, — прошептал тот. — Появилось кое-что очень важное. Азирафаэль отказался отпускать руку своего демона, глядя на него, молча умоляя объяснить, что именно это значит. Кроули вздохнул, садясь на край кровати и проводя пальцами по волосам Азирафаэля. — Хастур сказал мне, что ты расспрашивал о демоническом оружии, — признался он, и Азирафаэль почувствовал, как напрягся, глядя на Кроули широко раскрытыми глазами. — Д-да, — заикнулся Азирафаэль, цепляясь за руку Кроули и надеясь, что он достаточно хороший лжец, чтобы солгать демону. — Я нашёл клинок у Шедвелла. Я отдал его Гавриилу, а он попросил меня найти источник, и я не нашёл никаких зацепок. Кроули сжал руку Азирафаэля крепче, и его лицо побледнело, когда он, как и было сказано изначально, улёгся рядом с Азирафаэлем, неловко перебираясь через него; его нога задела одну из ран, нанесённых самому себе, и Азирафаэлю стоило огромных усилий не поморщиться. Кроули мягко притянул Азирафаэля в свои объятия, позволяя ему положить усталую голову на свою грудь. — Шедвелл? Не просто что-то, попавшее в твой магазин? В его голосе был страх, и Азирафаэль обнаружил, что теснее прижимается к демону. — Он не причинил мне вреда, — пообещал он. — Я не думаю, что он знал, что это такое. Я нашёл это в его квартире. Я испугался, что он навредит себе, и забрал. Это мало успокоило Кроули, и он просто притянул Азирафаэля ближе. — Я не думаю, что он собирался причинить мне вред, если ты этого боишься, — пробормотал Азирафаэль. — Теперь всё в порядке. Всё очень скоро закончится, я уверен. Кроули только хмыкнул, не убеждённый. — Я не видел Гавриила уже почти два месяца, — пообещал он Кроули, чувствуя, что начинает засыпать; теперь это приходило естественно, и ощущение лёгкости и свободы, как сейчас, казалось просто правильным. — Думаю, я уже почти прощён, и скоро всё вернётся в норму. Он был доволен собой, зная, что нашёл ключ к прощению — пустить себе кровь; именно он должен был показать Ей, а не благонамеренные другие. Кроули же не чувствовал ничего, кроме леденящего страха, что ему придётся пойти против обещания Азирафаэля, чтобы избавиться от его мучителя. В глубине души он знал, что тот не перестанет причинять Азирафаэлю боль. Ему придётся убить Гавриила самому и надеяться, что Азирафаэль его простит.