Глава 22. Вверх и вниз

Забавно в этом кровопускании было то, что он знал: это огорчит того, кого он нежно любил, знал, что Гавриил, возможно, оскорбится тем, что он так оскверняет собственную телесную оболочку. И всё же он об этом не тревожился. Это давало свободу, делало его храбрее, делало его дерзким. Это был секрет — хороший или плохой, — но его собственный, и только его. Это было между ним и его матерью, которой он молился. Только она могла слышать этот секрет. Возможно, этот поступок в итоге окажется совсем не святым — насколько он знал, он мог быть неприличным, — но он заставлял его чувствовать себя праведником. Заставлял чувствовать глубокую преданность. Заставлял грязь стекать из его крови, из самой его сущности, вниз по телесной оболочке и очищаться водой. Он никогда не улыбался так светло, как в те моменты, когда его кровь струилась из бедра и на мгновение пропитывала лезвие, прежде чем вода смывала её, а его молитвы смывали её. Он никогда не пытался исцелять эти раны и никогда не позволял Кроули их видеть; он будет истекать кровью, пока вновь не услышит её голос, обращённый к нему. Он будет лить кровь, пока не пробьётся сквозь Метатрона и его мать не услышит его криков. Он хотел быть прощённым, хотел её наставления, хотел, чтобы Гавриил остановился. Он больше не хотел вынуждать Гавриила вести себя так. Он больше не хотел, чтобы Кроули о нём тревожился. Его голова резко дёрнулась вверх на мягкий стук в дверь ванной. — Ангел? Ты там, чёрт возьми, скоро закончишь? Он быстро выключил воду и почувствовал прилив головокружения, заставляя себя подняться с пола душевой. — Кроули, — отозвался он в сторону двери, и игривый тон разрушил всё его наигранное раздражение, — научись терпению, дорогой мальчик. — Ты там уже час, — на краю его слов послышалось шипение; Азирафаэль представил, как его язык высовывается, принимая змеиную форму, — ты сссам захотел сегодня выйти, и я не сссобираюсь ждать целую вечность, пока ты будешь готов. — Минутку, — упрекнул он, очищая раны и туго затягивая бинты, прежде чем усилием воли убрать свою кровь из душа и с безупречной серой плитки; та снова замерцала и заблестела, безупречно чистая, словно бойни и не было. Он надел свой любимый костюм и почти засиял, осознав, что тот больше не висит так мешковато, как раньше. Он взглянул на своё отражение и едва не лопнул от радости, увидев, что сумел волевым усилием вернуть своей телесной оболочке достаточно веса, чтобы выглядеть просто худощавым, а не измождённым. Его щёки слегка порозовели и уже не были такими пепельными, как прежде. Он сунул кинжал в один из потайных карманов, которые создал чудом внутри ветровки, надёжно застегнув карман. Кинжал был далеко от посторонних глаз и останется секретом между ним и Всевышней. Он прошептал благодарственную молитву матери за то, что она дала ему достаточно смелости и сил, чтобы снова почувствовать себя способным контролировать свою форму и достаточно сильным, чтобы чудеса не рассеивались мгновенно. Ничто не было совпадением, у всего всегда была причина; он наткнулся на кинжал именно для этого, и это ощущалось правильным. Всё будет хорошо. Даже лучше, чем хорошо, всё будет просто идеально.

✧✧✧

Забавно, как всё изменилось. Днём ранее он прекрасно провёл время с Кроули: они кормили уток, как в старые добрые времена, а вечером Кроули заказал суши, и они ели, свернувшись на диване. Азирафаэль был поглощён своим экземпляром «Великого Гэтсби», а Кроули смотрел игровое шоу, правила которого Азирафаэль едва понимал. Должно быть, Кроули понимал, потому что шипел и проклинал участников за то, что они не делали вещей, которые он считал элементарными и очевидными. Сегодня телевизор был выключен, а стопка книг перед Азирафаэлем оставалась нетронутой. Кроули ругался на кухне; он никогда не был поклонником готовки, но Азирафаэль сегодня просто не чувствовал в себе сил двигаться. Он просто лежал, глядя на стопку книг и надавливая на бедро, молясь о том оттенке эйфории, что приходил от ран. Он думал о Гаврииле, гадал, был ли тот хоть в чём-то прав, молча молился и чувствовал боль, которая растягивалась вместе с тишиной. Он не знал, гадает ли Гавриил, где он; он не знал, слышит ли его Бог; он вспоминал кипу документов, которую нужно было подать. Кроули аккуратно сдвинул книги с журнального столика и поставил перед ним чашку чая. — Ты был так счастлив последние несколько дней, что тебя так тяготит? Азирафаэль просто смотрел на пар, поднимающийся от чашки, кусал губу; он только что вспомнил гору посуды, которую вчера оставил Кроули, и почувствовал странную вину. Он моргнул, не в силах ответить на вопрос Кроули, он сегодня даже не мог его осмыслить. Всё это казалось таким правильным, а теперь начинало ощущаться неправильным, и он чувствовал себя слишком слабым, чтобы пустить себе кровь. Он рисковал рухнуть без сил, рисковал быть развоплощённым, если зайдёт слишком далеко в таком состоянии. Он грыз губу и гадал, есть ли цена за то, что он истекал своей сущностью, как это делал Сандальфон. Раньше он об этом не задумывался — слишком был поглощён идеей падения, идеей стать демоном и, возможно, потерять способность любить. Потерять любовь матери; он всегда чувствовал, как она пульсирует для него, пульсирует глубоко внутри. Он не хотел вздрагивать, когда прохладная рука Кроули коснулась его лба, но Кроули тут же отдёрнул её. Оба уставились друг на друга широко раскрытыми глазами, оба чувствовали вину и тревогу. Извинение осталось невысказанным между ними, затерявшись где-то в толстом слое их общего упрямства. — Я хотел бы, чтобы Она говорила со мной, — наконец признался он, и его голос был лишь тихим свистом ветра. Он не был одинок, он не был нелюбим — в этих вещах он не сомневался. Он чувствовал любовь Кроули, он любил его, хоть это и было неправильно. Но это не была ангельская любовь; это не была любовь, которая дала бы ему покой. Это не была любовь его матери — той, что создала всё и любила всё глубоко. Это чувство снова подкралось — полузабытое воспоминание, которое резало глубоко и ощущалось по-прежнему свежим. Может ли Она любить свои ошибки? Ангела, который любил неправильные вещи, который любил греховное и редко обращал внимание на то, что действительно важно. На то, что Небеса считали важным. Он сильнее надавил на бедро, неловко поёрзал, пока Кроули был слишком отвлечён, чтобы заметить. Он царапал заживающие раны, пока Кроули размышлял над его словами. Кроули не спросил, кто — он иногда бывал недогадливым, но не настолько, чтобы не понять, с кем хотел связаться ангел. — Она того не стоит, ангел. Он произнёс её имя как грязное слово, которое не следует произносить в приличном обществе. В нём были горечь, ненависть и обвинение. Он винил её — возможно, в собственных страданиях, возможно, в страданиях Азирафаэля. А может, в обоих. Сера и огонь жглись прямо под его кожей при упоминании неё; Азирафаэль хотел отодвинуться, чувствуя исходящий жар, но просто не находил сил беспокоиться о том, что обожжётся. Ему почти хотелось обжечься — почувствовать что-то, кроме стыда и неуверенности. Кроули вытащил сигарету и прикурил кончиком пальца, выдыхая дым густыми чёрными клубами, окутавшими их. Сдерживать гнев было непросто для Кроули, как и для любого демона, в этом Азирафаэль был уверен; он ценил этот контроль и хотел бы узнать его секрет. — Она стоит больше, чем каждая капля крови в моей сущности, — заявил Азирафаэль, потирая пальцами глубокие порезы прямо под плотными фланелевыми пижамными штанами, чувствуя толику облегчения, когда рана снова открылась. Он отдал бы ей каждую каплю своей сущности, лишь бы услышать её. Лишь бы она сказала ему, что дальше. — Так вот для чего были те шрамы? — прорычал Кроули спустя мгновение; сигарета быстро истлела в пепел, и обгоревший окурок упал в пепельницу, всё ещё дымясь. — Это он тебе говорил? Что ты должен истекать кровью ради Неё?? Азирафаэль ненавидел, что поднял эту тему; он уставился на Кроули, чувствуя себя пойманным. Ему стало ещё более стыдно от осознания, что он невольно рассказал демону, представителю противной стороны, то, что было лишь между ним и другими ангелами, которые его любили. Дым становился гуще, это был дым не от сигареты; он заволакивал комнату, мешая Азирафаэлю думать, вызывая головокружение, и ему было стыдно, что он предпочитает это. Он вдыхал испарения Ада, и Кроули, вероятно, скоро взорвётся, призывая адское пламя. Кроули прорычал, встал и вышел из комнаты, унося с собой опасные химические соединения, которые вполне могли убить Азирафаэля, и хлопнул дверью спальни. Комната очистилась, и Азирафаэль почувствовал себя слишком слабым, чтобы двигаться, слишком усталым, чтобы позвать Кроули, и слишком боялся признаться, что он не боится адского пламени Кроули, не боится умереть ангелом в её свете. Он снова опустил голову и просто рухнул, не совсем спящий, не совсем бодрствующий, где-то глубоко в собственном сознании. Всё ещё живой, но едва это ощущающий.