Глава 23. Испытание Бога

Кроули захлопнул дверь спальни и впустил дым вслед за собой. — Успокойся, — прорычал он самому себе, делая глубокие вдохи, цепляясь за край кровати и тяжело дыша. — Это не его чёртова вина, — он вдохнул, и остатки чёрного смога вернулись внутрь, туда, где им и место, обратно в его сущность, навсегда обугленную и опалённую падением. — Это тот ублюдок… Гавриил… он сломал ему спину и вбил эти мысли в голову… Он зарылся в ящик прикроватной тумбочки, всё это время ворча и шипя. Отбросил в сторону одежду, которую Азирафаэль заботливо сложил в тумбочке, его нижнее бельё, которое тот считал таким неприличным для чужих глаз. Кроули закатил глаза при виде огромных панталон и до ужаса чопорной одежды начала двадцатого века. Единственное, что было в них необычного, так это то, как ангел умудрился достать несколько пар в тартан и как эти жуткие вещи не развалились за сто лет носки. О, если бы ангел узнал, что Кроули вообще не носит нижнее бельё, это был бы скандал века. Он вытащил дно ящика — у всех демонов были маленькие потайные отделения для их маленьких секретов. Никому из демонов нельзя было доверять, и каждого демона поощряли иметь что-то про запас. Его самый большой секрет был спрятан за оригинальным оттиском Моны Лизы, который он украл в 1942 году, прежде чем до него добрались нацисты, — его лучшее оружие против сил ада, если те узнают о его ангеле. В нижнем ящике лежало кое-что другое, кое-что, чего он не хотел. Яблоко, которое позволит ему говорить с Ней. Довольно скверное чувство юмора у этой особы — дать змею Эдема доступ к запретному знанию. Доступ к тому, чего не было даже у ангелов. Очень смешно — слышать его воинственный клич, но не крики о помощи Её верного сына. Он вгрызся в яблоко и почувствовал, как глаза закатились; как назло, он промахнулся мимо кровати, падая в сон, и рухнул на пол. Его последние мысли были о том диснеевском фильме, который Азирафаэль отказался смотреть с ним, — он видел, как яблоко выпало из его руки и откатилось к мохнатому ковру посреди пола.

✧✧✧

Его веки дрогнули и открылись; в голове болело от того, как он ударился об пол. Он приподнялся на локтях и обнаружил себя в книжном магазине Азирафаэля. Он услышал низкий ангельский голос, поющий что-то, и не мог разобрать слов — он забыл древний язык, когда пал. Когда-то он слышал, как Азирафаэль тихо напевал этот гимн, сидя в кресле и зашивая дырку или разрыв на своей любимой одежде. Азирафаэль был прекрасен, как всегда, постукивая ногой по полу и напевая теперь другую мелодию, чуть громче, развязывая и отбрасывая в сторону свой шейный платок девятнадцатого века и закатывая рукава. Эту мелодию Кроули знал — старую и элегантную, совсем как Азирафаэль. На носу у него висели маленькие очки, пока он вязал что-то похожее на новый шарф в своём фирменном тартане. Шерсть, окрашенная капелькой магии, чтобы получить тот самый идеальный цвет и узор. Азирафаэль поднял на него взгляд, на лице — дерзкая улыбка, щёки такие же пухлые, как всегда, и он светился так, как Кроули давно не видел. Кроули сел рядом с ним у камина, его кресло ждало его, такое же уютное, как прежде, не осквернённое, как сейчас. — Ты готов вести себя цивилизованно? Кроули нахмурился, откидываясь в кресле; он почти забыл, с кем говорит. Это не Азирафаэль — тот был лишь слегка засранцем, ровно настолько, чтобы с ним было интересно, а эта сука была самым большим засранцем во всей галактике. Она перебирала жизни на пальцах и не слишком заботилась, если что-то пойдёт не так, когда нити, что она небрежно держала, рвутся. — Я хочу ответов и не собираюсь играть в твою чёртову игру. — Я и не играю в игры, которые ты можешь выиграть, — сказал Азирафаэль с лёгким подмигиванием и смешком, надув щёку тем самым образом, от которого у Кроули слабели колени. Он был мил, и Кроули ненавидел себя за такие мысли. — Я не заглядывала к Азирафаэлю больше ста лет, — сказала она с лёгким смехом. — Но когда заглядывала, он очень любил этот узор. Он так гордился собой, когда разобрался со спицами и добился нужного оттенка шерсти. Я отчётливо помню, как он молился мне, благодаря за то, что позволила ему это испытать. Для смертного сдерживать гнев было актом терпения, на которое у многих не находилось ни времени, ни нужды. Для демона же сдерживать гнев было всё равно что пытаться не дать бензину, только что вылитому в костёр, взорваться и спалить весь национальный парк. Азирафаэль, нет, не Азирафаэль, — НА, как Кроули будет называть эту суку, — был как всегда непринуждён, снова напевая и возвращаясь к вязанию. НА приподняла бровь, заметив дым, кивнула на него, ожидая этого, и нанесла последние штрихи на шарф. Она подождала мгновение, наблюдая, как дым собирается по всему магазину до пугающей степени, как вокруг книг собираются языки пламени, но не воспламеняют их и не сжигают дотла, как должны были бы. Без единого слова НА накинула готовый тартановый шарф на Кроули, и он мгновенно обрёл покой. Он слышал смех Азирафаэля в своём сознании, видел его надутую гримасу, когда тот не получал желаемого, чувствовал, как пухлые пальцы сжимаются вокруг его костлявых, и всё казалось правильным. Шарф затянулся сам собой, и пламя отступило; нежность коснулась самой глубины его существа, обвиваясь вокруг, как Азирафаэль по ночам, когда клал голову ему на грудь и обвивался вокруг него для защиты. — Будь цивилизованным, — твёрдо предупредила НА; взмах рукой — и на столике рядом с Ней появилась чашка жасминового чая. Чашка была с щербинкой и из прошлого века, очень бабушкин фарфоровый сервиз. Кроули не помнил, чтобы у Азирафаэля был такой сервиз, но не удивился бы, если бы когда-то был. Цветы, декоративно оплетавшие чашку и красовавшиеся в самом центре маленького блюдца, были сиренью. — Хочешь чашечку? — Кофе, и сделай его чёрным, — прошипел он в её сторону, проводя пальцами по шарфу и вдыхая запах Азирафаэля. — Немного клишированно, но ладно. НА игриво послала ему воздушный поцелуй — так, как он всегда мечтал, чтобы делал Азирафаэль, — и в его руках оказалась простая белая кофейная чашка, тёплая и успокаивающая. Сверля её взглядом, он сделал глоток и возненавидел то, что это был лучший кофе в его жизни. — Ты всё ещё таишь тяжёлую горечь из-за всей этой истории с падением? Кроули одарил её ошарашенным взглядом — что, чёрт возьми, она о себе возомнила? Это был самый нелепый вопрос, который можно задать, — интересоваться, остался ли он «озлоблен» из-за самой травмирующей и оставившей шрамы части его существования. Вот, вот откуда все ангелы брали своё изящество. Вот почему Азирафаэль считал светской беседой спросить его, всё ли ещё он демон; он унаследовал это от своей ужасной матери. — Я думала, ты немного отпустишь это после того, как я позволила тебе ухаживать за моим любимым сыном. С моей стороны было несколько поспешно сбросить вас всех за то, что вы влезли в нашу с Люцифером маленькую ссору, но эй, добро не может существовать без зла и всё такое. Кроули не мог поверить этой суке; она говорила обо всём этом так буднично. Пожимала плечами, улыбалась и потягивала чай, ничем не отличаясь от того, как они с настоящим Азирафаэлем обсуждали смертные жизни и интересы. Будто они только что вернулись с постановки Шекспира и сравнивали любимые спектакли. — Только не думай, что я не знаю, каковы были твои намерения в отношении него, — усмехнулась НА, делая ещё глоток. — Эти широко распахнутые глаза, когда ты встретил его, и не думай, что я не видела тот поцелуй в римской бане. Азирафаэль был создан, чтобы исцелять, помогать своим братьям и сёстрам исцеляться, помогать человечеству исцеляться, и, непреднамеренно, я увидела, что он помог исцелиться и тебе. Я отступила от него и позволила ему делать то, для чего он был создан, — исцелять. Если ты боишься, что Небеса убьют его из-за вашей маленькой интрижки, одного моего слова будет достаточно, чтобы этого не случилось. — И это всё, чем он является для тебя и для всех Небес? — наконец прошипел Кроули. — Просто чёртова повязка, чтобы прикрывать твои собственные просчёты? Инструмент, которым можно пользоваться и делать с ним что угодно, чтобы тебе стало легче?? НА метнула в него оскорблённый взгляд, делая вид, будто Кроули просто недостаточно умён, чтобы понять, какую честь она оказывает ему, позволяя пользоваться её «любимым сыном» так, как он считает нужным. Пользоваться Азирафаэлем, может, даже злоупотреблять им, если сочтёт нужным. Азирафаэль — инструмент для исцеления, который можно использовать по своему усмотрению в качестве извинения за «ту историю с падением». Ей было плевать, что он плакал, не так ли?? Ей было плевать, что его собрат использовал его, чтобы «исцелить» свою собственную отвратительную похоть и разврат и покрыть эти деяния слоем святой краски. Кроули и раньше испытывал гнев, но нет, теперь он чувствовал убийственную ярость. Он бросился на Неё, сомкнув тонкие пальцы на красивом, бледном и полном горле, усилил хватку, наблюдая, как лицо Азирафаэля приобретает жутковатый фиолетовый оттенок, и пришёл в ещё большую ярость. — Ты не имеешь грёбаного права носить его лицо, не имеешь грёбаного права, смени облик сейчас же и сделай нам всем одолжение, сука, умри хоть с каким-то достоинством. Это было как мгновение ока, полсекунды темноты, может, короче. Только что он был в знакомой обстановке книжного магазина, наблюдал, как собирается пламя, и душил самое дорогое создание во всей огромной галактике, крича ей сменить чёртов облик. А в следующий миг он оказался в нигде, окружённый кромешной тьмой, уже не на твёрдой земле. Он падал, снова падал, падал сквозь вихрь, всё было тёмным, пока цунами пламени не разорвало тьму. — Ты не можешь выиграть эту игру, — разорвал тьму голос, пока он падал. Кроули закричал в агонии, когда его крылья принудительно раскрылись; они уже сгорели, они не могли стать ещё чернее, чем были, но он чувствовал это. Он снова чувствовал обжигающую муку. Он чувствовал запах дыма и горелых, осыпающихся перьев. «Кроули, что случилось? Пожалуйста, дорогой… пожалуйста, дорогой… проснись…» Он услышал слабое воспоминание об утешении, но агония горения, падения, лишения света вновь заглушила его ангела. Он чувствовал, как врезается в воспоминания, плохие и хорошие, будто падал сквозь стекло и рвался в клочья, пока Она просто копалась в его душе. Без особого уважения к его благополучию распахивала каждую дверь в его сердце, просматривая каждое воспоминание со странным интересом. Её собственное личное шоу, а Кроули — не более чем инструмент. Пробуждение во тьме в те первые дни, страх и растерянность от того, что будет дальше. Новоявленные демоны, отчаявшиеся, злые и страдающие от боли. Срывающие злость друг на друге. Кроули чувствовал, как когти бьют его, и чувствовал, как его клыки впиваются в противника, пуская кровь, что наполняла рот. Люцифер, положивший конец бессмысленному насилию после того, как с интересом наблюдал годами в тишине, оглядывая побоище, позволяя всем гнить в злости, боли и тьме. Он увидел себя скользящим по Эдему; Азирафаэль держал птицу, красивую и пёструю, привлёкшую его внимание. В его глазах искрилась невинность, когда он проводил пальцами по перьям и шептал птице, что хотел бы, чтобы его собственные были такими же прекрасными. За месяц до ссоры из-за святой воды Кроули заметил светящегося Азирафаэля, прекрасного, как никогда. Ревность жгла его изнутри, зажигая кончики пальцев, прожигая дыры в белых перчатках, пока Оскар Уайльд незаметно для других держал его ангела за талию и расточал сладкие пустяки, чтобы вызвать у него румянец. Воспоминание за воспоминанием обжигали и посылали вспышки боли, пока Её святой свет струился сквозь него, ища и наблюдая. Они остановились на том, как Гавриил медленно входит в Азирафаэля, на ужасе Азирафаэля, который преследовал кошмары Кроули сильнее, чем даже само падение. Медленный болезненный толчок Гавриила и низкие мучительные стоны Азирафаэля. — Азирафаэль, — твёрдо сказал он, — скажи мне нет. Дай отпор. — Ты бы не стал, потому что ты хороший, ты верный и преданный солдат, который знает, что так лучше. Кроули ощутил отвращение из вторых рук; казалось, даже Она не знала всего. После этого Она сама покинула разум Кроули без извинений и благодарности. Она не оставила ничего, кроме отвращения, которое Кроули уже испытывал. И новой обжигающей боли, которую могла даровать только Она.

✧✧✧

Прошло больше тысячи лет с тех пор, как Кроули просыпался вот так; это ощущалось точно как тот день в 1690 году, когда они с Азирафаэлем немного повздорили о том, что было и что не было уместно для их Соглашения, и он целый месяц пил алкоголь высочайшего качества. Он проснулся точно так же: во рту как будто вата, голова раскалывается, холодно и мутит. С похмелья и готовый к смерти. Он повернул голову в сторону и попытался сосредоточиться на том, что его нет. Его Азирафаэля нет. Он коснулся его места дрожащими пальцами — холодное и пустое, его здесь не было. — Приятно видеть вас снова в мире живых, мистер Кроули. Он слабо поморщился женщине в дверях; он знал её, точно знал, но не мог вспомнить, откуда. — Азирафаэль был сам не свой от беспокойства, довёл себя до болезни, — она цокнула языком, ставя дымящуюся чашку чая на его тумбочку. К горлу подступила желчь — это был жасминовый чай. Он проглотил рвоту и отвернулся от женщины. Мгновение спустя его глаза резко распахнулись, когда мозг наконец обработал её слова. — Как, чёрт возьми, ты его назвала? — Азирафаэль, — твёрдо сказала она, садясь на край кровати и закидывая ногу на ногу, открывая Кроули прекрасный вид на её прелестные ноги в розовых кружевных чулках. Азирафаэль пригласил в дом проститутку? — Это его имя, он ангел, а вы демон, он рассказал нам, пока вы были без сознания. Он смотрел, как она вертит в пальцах маленькую розовую зажигалку; пламя было слабым, но сигарету подожгло без труда. Он протянул руку, заставляя себя сесть на дрожащих конечностях, молча требуя одну. Она передала ему уже прикуренную, сделав затяжку, и он жадно втянул дым, сведя палочку до ничего одной долгой затяжкой; пепел рассыпался вокруг. — С какой стати он вам вообще что-то рассказал, — выдавил он, щёлкнув окурком через всю комнату. — Это довольно долгая история, — вздохнула она, прикуривая ещё одну сигарету. — Прошёл уже год, как вы без сознания, и, думаю, он устал изводить себя тревогой. Кроули вскочил; отсутствие Азирафаэля ударило по нему с силой, тревога разлилась по телу. Эта грёбаная сука продержала его без сознания грёбаный год и нанесла ещё больший урон её так называемому «любимому сыну». — Он в порядке, — сказала она с лёгким кивком, и на её лице тоже была тень беспокойства. — С ним Шедвелл. Просто вышел ненадолго, сказал, что у него есть дело в магазине. Кроули попытался вскочить, но женщина быстро уложила его обратно. — Просто отдохните минутку, дорогой, позвольте Мадам Трейси позаботиться о вас, пока ваш Азирафаэль не вернётся.