Глава 24. Семена сомнений

Азирафаэль услышал громкий стук в спальне, но был слишком измотан, чтобы встать и проверить. Кроули будет в порядке, он был в этом уверен. Он чувствовал усталость, просто не находил в себе сил пошевелиться. Он перевернулся и заснул. В соседней комнате Кроули пытался убить Бога, пока сам проваливался в дрёму на несколько дней.

✧✧✧

Ему никогда раньше не снились сны, он всегда полагал, что это возможно — у него было человеческое тело, и в подсознании постоянно текли нескончаемые мысли. Но он никогда по-настоящему не спал; ему всегда хватало сил просто чудесным образом убирать усталость из телесной оболочки. Помогало и то, что он любил еду — она давала телу достаточно топлива, чтобы не было нужды опускать голову и засыпать. Ему приснился сад. Он не был здесь так давно, что почти забыл, каким тот был прекрасным. Он расправил крылья, было свободно вот так выпустить их; он провёл пальцами по белым перьям. В настоящем его бедные перья представляли собой жалкое зрелище — он никогда их не распускал, а когда всё-таки освобождал, они были спутанными, дикими и болезненными. Он чувствовал себя наполненным, тело было здоровым и округлым, от него исходило сияние, которого не было с… он даже не мог об этом подумать. Если он об этом подумает, то почувствует боль, и иллюзия нормальности и того, что всё в порядке, разрушится. — Азирафаэль. Он повернул голову от яблони, которую ему было поручено охранять, к Уриил. Одетым в такие же шёлковые белые одежды, как и он; его обычная официальная одежда осталась с телесной оболочкой, где бы тот её ни оставил. — Здравствуй, — осторожно сказал он, нервно заламывая руки; ангелы нечасто обращались друг к другу таким образом. Обычно так они говорили с людьми. — Почему ты прячешься от нас? Куда ты пропал? — он не выглядел особенно обеспокоенным, но и злым не казался. Азирафаэль всегда ценил это в Уриил: он всегда был сдержанным и никогда не заставлял его чувствовать себя ниже. Он держал его на эмоциональной дистанции, но никогда не был жесток. — Прячусь? — переспросил он, нервничая и выдавливая улыбку. — Нет! Я не… Уриил остановил его взмахом руки и покачиванием головы. — Гавриил весьма разгневан тем, что ты прячешься от встреч с ним, прячешься от своего долга ангела. Азирафаэль не мог смотреть на него, отвёл взгляд; раньше он никогда не испытывал раздражения к собратьям, но теперь почувствовал его проблеск. Ему так хотелось высказать это раздражение, спросить, было ли это теперь его долгом — раньше такого не было. Гавриил был достаточно добр, чтобы помогать ему, но это было далеко от его долга. — Твои чувства не важны, Азирафаэль, — сказал он с лёгким оттенком сожаления в голосе. — Как ангел, ты должен делать то, что справедливо. То, что лучше для Небес, делать то, что нужно, чтобы удержать грех не только от людей, но и от себя самого. Между ними повисла напряжённая пауза; Азирафаэль смотрел вверх на яблоню, сосредоточившись на первородном грехе. Ветерок колыхал перья, сбивая несколько в сторону. Он отказывался смотреть на своего брата, а он, казалось, пристально изучал его — он чувствовал его взгляд. — Что ты с собой сделал? Иллюзия, которую Азирафаэль годами строил в своём сознании, начала рушиться. Сад вместе с его спокойным душевным покоем рассыпался, погружаясь во тьму. Вокруг его ног собралась большая розово-золотая лужа, стекающая по спине и бёдрам, — лужа его собственной сущности. Он взглянул на свои крылья и заметил, какими болезненными они стали: перья выпадали клочьями, собираясь в кровавом месиве. Поднять их казалось почти невозможным — они будто были сломаны, и впервые он заметил на них следы побоев. Полузажившие полосы, кровоточащие раны и вырванные перья — его крылья были почти голыми, осталось лишь несколько уцелевших перьев. Сердце ухнуло вниз: он никогда не задумывался о последствиях наказаний для своих крыльев, всегда полагал, что если держать их сложенными, они будут в порядке. Он провёл дрожащей рукой по нежной плоти и тут же отдёрнул её, когда к ладони прилипли кровь и линяющие перья. — Посмотри, что ты заставляешь делать Гавриила, — выплюнул он, застыв на месте и отказываясь подойти к брату, словно тот был заразным. — Ты истекаешь кровью, и тебе всё равно! Азирафаэль почувствовал, как в глазах собираются слёзы; Уриил никогда не проявлял к нему столько эмоций, он всегда был самым спокойным с ним. Раньше он всегда предпочитал его общество, но теперь боялся того, что он сделает. Того, что он вынуждает его сделать. — Это ты причина страданий Гавриила! Выговоров, которые он получит за то, что не разобрался с проблемой, которой всегда является Азирафаэль! Он не ударил его, но в этом и не было нужды: он рухнул под тяжестью ран и страха. В ужасе глядя на состояние своих крыльев, он не подумал — почему он не подумал, что кровопускание сущности повлияет на них?! — Я предупреждал тебя, а ты не внял предупреждению, и теперь ты разваливаешься. Он выглядел таким же напуганным, как и Азирафаэль, оглядывая побоище. — Что мне делать? Он умолял брата, ему просто нужно было наставление хоть от кого-то — он тонул в собственном море греховных мыслей, желаний и окружавшей его тьмы. — Мы с этим разберёмся, — пробормотал он. Если бы Азирафаэль не знал его лучше, паника в его голосе и то, как он мерил шагами пространство, напомнили бы ему, как смертные ведут себя, пытаясь скрыть свои преступления. Как когда-то вёл себя он сам, когда знал, что неправильно приглашать демона на устриц и алкоголь, но был достаточно глуп и дерзок, чтобы всё равно это сделать. — Веди себя хорошо и дай мне доступ в твои сны, и в течение года ты должен будешь поправиться достаточно, чтобы вернуться к своим обычным обязанностям. Азирафаэль нахмурился, глядя на него, молча спрашивая, прощён ли он достаточно, чтобы Гавриил прекратил другое обращение. Он не ответил, лишь смотрел на него с отвращением; Азирафаэль никогда раньше не ощущал этого так явно. Ненависть. Уриил ненавидел его и тот беспорядок, в который он себя превратил, ненавидел, что ему пришлось оторваться от важной работы — присмотра за космосом и устройства Солнечной системы — только чтобы разбираться с ним. Он вел себя так, будто вся вина лежала на его плечах, и он чувствовал это, чувствовал гнев и тревогу. Он нахмурился — тревога была не о нём. Он ощущал страх и ужас, но по тому гневу, который он продолжал обрушивать на него, пока силой разворачивал его крылья и осматривал их, он понимал, что это не из-за него. Он вскрикнул и взмолился о нежной руке, когда он безжалостно выдрал остатки перьев и зарычал на раны. Бормоча себе под нос, что это будет нелегко починить, что ущерб его душе серьёзен. Он никогда раньше не задавался вопросами — ему не позволяли, — но то, как вел себя его брат, заставило его ужаснуться даже мысли, что Кроули прав, что Кроули и его обвинения в адрес Гавриила справедливы.