Глава 25. Время

Азирафаэль проснулся в холодном поту, огляделся в поисках Кроули, но нигде его не увидел. Он почти испытывал облегчение от того, что демона нет рядом; ему нужна была минута одиночества. Минута, чтобы подышать и подумать самому. Дрожа, он поднялся с дивана, тут же пошатнулся и едва не рухнул снова, но, собравшись, заставил себя встать. Он стянул толстый свитер — его связала вручную милая женщина, которой уже не было в этом мире, — он не собирался испортить его, призывая крылья на физический план. Ему просто нужно было увидеть, увидеть их состояние. Что с ними стало? Он знал, что это был не сон, знал, что находился на промежуточном плане, между жизнью и смертью, там, где смертные говорили с небожителями. Он никогда по-настоящему не слышал о случаях, чтобы небожители связывались друг с другом на этом плане. У них были куда более простые способы общения, но если Азирафаэль не обозначал своего присутствия, просто так послать ему вызов было нелегко. Он пережёвывал эти мысли, опускаясь на колени на мохнатый ковёр; он всегда ненавидел выбор Кроули. В стремлении идти в ногу со временем тот действительно растерял всякое подобие гордости: ковёр был колючим и отвратительного оттенка красного, почти оранжевого. Кроули взял его из модного журнала и чудом перенёс в свою гостиную вместе с другими сомнительными вещами. Диско-шар и лавовые лампы были аксессуарами, которые он создал после того, как Азирафаэль сказал, что его дом кажется пустым; затем он быстро добавил предметы, чтобы сделать своё «холостяцкое логово» более американским, просто чтобы взъерошить перья своего ангела. Азирафаэль сделал глубокий вдох и сосредоточился — если у него вообще ещё оставались перья. В конце концов он не смог. Он боялся того, что обнаружит, если призовёт крылья на физический план; он не делал этого с 1690 года. Последний раз он осмелился выпустить их в минуту слабости и опьянения, когда Кроули потребовал, чтобы он показал их, после того как признался, что не приводил их в порядок со времён двора Артура, а может, даже Рима, — он не был уверен. Он сидел на полу, глядя на холодную чашку чая, которую Кроули оставил ему, и снова натянул свитер. Огляделся и почувствовал: Кроули здесь, он не ушёл, но и не суетился над ним. Он отогнал эту мысль, решил, что Кроули просто спит, и вернулся на диван, взял холодный чай и, не обращая внимания на то, каким неправильным тот был на вкус, просто выпил.

✧✧✧

Азирафаэль прижимался головой к двери спальни; он знал, что Кроули там, но боялся ворваться. Боялся, что тот разозлится из-за того, что его побеспокоили, пока он успокаивался после недавней вспышки. Превыше всего он боялся попросить его мнения о своих крыльях — новая тревога грызла его. Сжималась вокруг него, как тиски, мысль о том, что он, возможно, больше никогда не сможет летать. Вместо этого он двинулся на кухню. Приготовил чашку кофе для Кроули, сел за стойку и медленно отпил чай. Он сидел, глядя на тикающие часы, заворожённый каждой уходящей секундой; раньше он никогда не ощущал их веса. Никогда не чувствовал, как время давит на него; для бессмертного его всегда было достаточно, но теперь казалось, что эти струящиеся секунды, сливающиеся в минуты и разливающиеся в часы, топят его. Так ли чувствовали себя смертные? Было ли это тем, что чувствовал его бывший король на смертном одре, бредя и неистовствуя и виня в своей смерти промахи Азирафаэля и измену жены? Чувствовал ли это его дорогой Оскар, проводя последние минуты, принимая свою судьбу и жалуясь на шторы? Тонули ли смертные во времени? Ощущали ли этот ужас, что оно медленно уходит? Он начал пить чай утром, а когда наконец стряхнул с себя клаустрофобные панические мысли, уже спустилась ночь. Он взглянул на кофе Кроули — нетронутый и такой же холодный, как его собственный чай. Он вздохнул: для демона не было необычным засыпать на долгое время от сильного гнева или стресса, но Азирафаэль чувствовал вину за то, что именно он довёл Кроули до этого. Он жалел, что вообще пришёл к нему.

✧✧✧

Азирафаэлю даже не нравился телевизор, и он никогда не сидел перед этим ящиком, если рядом не было Кроули. Но Кроули не было рядом, не по-настоящему. Он всё ещё был заперт в спальне, и Азирафаэль боялся увидеть, что он там делает. Он чувствовал его гнев, он знал это — тот был сильным, — чувствовал его каждый раз, прижимаясь головой к двери. Вскоре он хорошо изучил программу Би-би-си. Утренние новости, дневные игровые шоу, повторы «Доктора Кто» в пять, вечерние новости, какие-то непонятные комедийные передачи и, наконец, помехи с полуночи до пяти утра. Он обнаружил, что ему нравится белый шум постоянного гудения из ящика; он почти не обращал на него внимания, но это поглощало меньше, чем чтение, и отвлекало от дел Небес и от мыслей, почему Кроули прячется от него. Ему не нужно было думать об Урииле, выдирающим его перья, и о страхе перед тем, что будет, если он призовёт крылья сейчас. Ему не нужно было гадать, почему Гавриил говорит их собратьям, что новый долг Азирафаэля — то, что когда-то, как ему говорили, было наказанием. Ему не нужно было думать о гневе Кроули. Ему не нужно было беспокоиться о боли и зуде снова рвать свою плоть. Сейчас были только он и Мартин Белл, вещающий из Вашингтона о торговом соглашении. Это было далеко не захватывающе, и Азирафаэль, которому прежде досаждали современные представления о юморе, теперь тосковал по «Монти Пайтону». Он бы предпочёл даже посредственные постановки Шекспира на Би-би-си этому. Он бы предпочёл провести ещё один день в обществе лорда Альфреда Дугласа, а этот человек был невыносим тем, как постоянно пытался украсть его коллекцию Уайльда. Он сполз с дивана; его чай, нетронутый, стоял перед ним уже три дня. Он не мог больше так жить, ему нужно было поговорить с Кроули.

✧✧✧

1333 год был тяжёлым для Азирафаэля, но не таким тяжёлым, как последние сто лет, и теперь казалось почти глупым, что он вообще жаловался на него. Мор достиг своего пика, и Смерть в Европе не знала передышки. Азирафаэль не мог повернуть за угол, не наткнувшись на кого-то, кто пал жертвой чумы. В четырнадцатом веке не было красоты: на улицах не найти было ни хорошего вина, ни хорошей еды, ни пьес, ни искусства — всё было уныло и серо. Азирафаэль заметил, что даже демонам это не нравилось; возможно, некоторым и нравилось — в том веке он часто видел Хастура и Лигура, — но Кроули становился всё более измождённым. Он ходил так же механически, как теперь Азирафаэль, был таким же худым и усталым от душевного напряжения, которое приносило такое бесцветное время. Души было легко заполучать: все были отчаянны и готовы отдать что угодно, чтобы избежать прикосновения Мора. Но Кроули не любил так работать; ему нравился вызов, нравилось сосуществовать и позволять смертным самим разрушать себя. — Думаю, я прилягу и просто просплю всё это, — сказал он Азирафаэлю, когда они сидели бок о бок на своём маленьком холме, глядя, как телега сгружает очередную партию тел для сожжения. Азирафаэль тогда попробовал сделать вино, но оно вышло недостаточно крепким ни для одного из них. Трудно было игнорировать такую тоску и скуку, грызущую душу, когда трезв. Азирафаэль ничего не ответил, глядя, как зажигают погребальный костёр, и отвратительный запах трупов заставил его залпом допить бутылку. Он не хотел оставаться один, но и не хотел, чтобы Кроули продолжал так существовать — пустым, полым, страдающим без возможности отвлечься от боли, что он прятал глубоко внутри. — Я присмотрю за тобой, если хочешь, — предложил он, и Кроули благодарно похлопал его по спине. Он принял предложение, и Азирафаэль спрятал его в своей лачуге более чем на сто лет, позволив ему отдыхать. Глубокий стыд наполнял его при мысли, что он ушёл за тридцать лет до пробуждения Кроули. Азирафаэль так давно не вспоминал ни о чуме, ни о сне, ни о депрессии, ни о своей вине. Теперь это было всё, о чём он мог думать, прижимаясь головой к двери спальни и ощущая страдание и боль Кроули за ней. Слёзы выступили на глазах: как он мог быть так эгоистичен? Думал только о себе, когда Кроули тоже был в боли, и был в ней с самого начала. Кроули стольким пожертвовал ради него, а он всегда лишь отстранялся от боли Кроули. Он чувствовал сильнейшую вину и едва не сбежал снова. Почти ушёл, оставив Кроули разбираться с собой в одиночестве, чтобы спрятаться в своём магазине и зализывать раны за закрытыми дверями. — Кроули, — позвал он, стуча в дверь. — Можно войти? Он не ждал ответа, но всё равно помедлил. Стоял, позволяя секундам струиться, минутам скапливаться вокруг него, а часам — топить его. Наконец он открыл дверь, и новый страх поглотил его, когда он увидел своего демона на полу, рухнувшего и едва двигающегося. Азирафаэль мгновенно оказался рядом и начал трясти его за плечи; холодная дрожь пробежала по спине, замораживая его, делая даже плач невозможным. Он рухнул рядом с Кроули, положил холодные руки на его ещё более холодное лицо и молча умолял его подняться. Передавал все эти безмолвные мольбы глубоко в его душу, взывая вернуться, но был недостаточно силён, чтобы разбудить его.

✧✧✧

Он оставался на полу рядом с Кроули несколько дней. Оставался с ним, пока рассвет пробивался сквозь шторы и пока комната погружалась во тьму. Он был с ним, лаская его щёки и посылая ему свои безмолвные мольбы, пока не смог больше, пока не ослаб и не потерял сознание. Когда он наконец очнулся, то нашёл в себе подобие сил и сумел перетащить Кроули на кровать. Это отняло все его силы; он не осознавал, как тяжело полагаться лишь на силу телесной оболочки, пока не лишился возможности творить чудеса. Он понял, что истекал сущностью слишком долго, понял, как ослаб, и только теперь, когда нуждался в силе, осознал это в полной мере. Он без конца извинялся, когда несколько раз ронял Кроули и не единожды случайно сталкивал его с кровати, но в конце концов уложил его. Он растянулся поверх груды одеял, которые достал и под которыми похоронил демона, и просто гладил его по щеке. Запускал пальцы в его волосы. Целовал в щёку. — Я не знаю, что случилось, дорогой, но теперь ты можешь отдохнуть, — нежно прошептал он, прижимаясь к демону так же, как тот когда-то прижимался к нему. — Я найду в себе силы позаботиться о нас. Нужно начать с себя, наконец признал он, поднимаясь с кровати, когда рассвет снова пробился сквозь занавески и свет просочился в комнату. Он скользнул по лицу Кроули, напомнив Азирафаэлю о старом обычае выставлять покойников в постелях, чтобы скорбящие могли проститься в последний раз перед погребением. Азирафаэль сбросил грязную, пропитанную потом пижаму и шагнул в ванную. Набрал ванну, разглядывая собственное трупное отражение в зеркале во весь рост. Отвернулся от него и залез в воду. Он сидел, подтянув ноги плотно к груди, прячась от остального мира, пока его кипяток не превратился в лёд. Некогда скрывавшие его горы пены испарились. Он сделал глубокий вдох и призвал крылья, прежде чем успел передумать. Ванна была достаточно большой, чтобы легко вместить пятерых, и обычно его крылья без труда поместились бы в ней, но теперь, когда они были голыми, когда Уриил выдрал последние линяющие перья, они оставляли слишком много пустоты, как и его слишком худое тело. Сердце дрогнуло, когда его израненные, чувствительные крылья коснулись холодной воды; глубокая колющая боль пронзила его, кровь снова потекла, окрашивая воду в красный. Он тяжело дышал, пытаясь унять тошноту, но это мало помогло, и его вырвало через край ванны на красивую плитку. Тяжело дыша и глядя на свою рвоту, пытаясь успокоить ноющее тело, он расширил глаза. На белых пушистых полотенцах виднелись золотисто-красные дорожки и золотисто-красные пятна. Его чудеса за последнюю неделю обратились вспять, и его грязная тайна смотрела ему прямо в лицо. В панике он повернул голову к двери ванной и не знал, хорошо это или нет, что Кроули всё ещё спит. Всё ещё слеп к тому, что Азирафаэль делает с собой.